Морской штрафбат. Военные приключения

Пролог

Маленькое красноватое солнце уже который час подряд клонилось к горизонту и все никак не могло его коснуться. Свинцовые, если глядеть вдаль, а у самого берега прозрачные, как стекло, волны Кольского залива лениво плескались о косматые от водорослей дубовые сваи причала, одна за другой набегая на плоский каменистый берег, отороченный низкими сопками. На склоне ближайшей из них виднелись несколько десятков почерневших от старости и непогоды домишек и покосившихся дощатых бараков. Правее причала на некотором удалении от берега высились штабели бревен рядом с длинными сараями лесопилки, а левее, за каменистым мыском, громоздился лес торчащих вкривь и вкось мачт и мятых, побитых ржавчиной труб корабельного кладбища.

Тускло поблескивающую под немощным северным солнцем гладь бухты неторопливо резал нос возвращающегося с лова траулера, и прерывистый стук его изношенной машины далеко разносился в прозрачном, пахнущем морской солью и печными дымами воздухе. Сизый дым дизельного выхлопа стелился над пенной кильватерной струей, со стрелы подъемника свисали спутанные обрывки сети — все, что осталось от трала, в котором намертво запуталась поднятая со дна мина. Даже сейчас, в пятьдесят третьем, такой улов не был для местных рыбаков редкостью.

На этот раз «Бойкому» не повезло даже сильнее обычного: по известным ей одной причинам мина взорвалась раньше, чем экипаж успел обрезать трал и оттолкнуть этот смертоносный улов подальше от борта. Мина, вероятнее всего, была наша, но капитан «Бойкого» не преминул помянуть соленым словцом «проклятую немчуру». В чем-то он был, несомненно, прав: если бы не извечная воинственность упомянутой неугомонной нации, морякам мурманского тралового флота вряд ли пришло бы в голову густо засевать свои рыбацкие угодья рогатыми стальными репейниками.

Сейчас, по прошествии долгих и нелегких восьми лет, то обстоятельство, что седоусый капитан «Бойкого» и его старая посудина приняли посильное участие в процессе подрезания крыльев хищной птахе, которой были украшены рубки немецких субмарин, радовало уже не так сильно, как в сорок пятом. Дело было, спору нет, нужное, святое, однако обошлось оно (и продолжало обходиться до сих пор) ох как недешево. Взять хоть ту же мину, которая, чтоб ей пусто было, вполне могла взорваться не в десятке метров от борта, а прямо под днищем…

Глядя, как приближается знакомый причал, старый шкипер краем уха вслушивался в неровный стук судовой машины и размеренный скрип ручной помпы, которой матросы, сменяя друг друга, весь обратный путь откачивали из трюма поступающую через разошедшийся шов забортную воду. Капитан закурил папиросу, скользнув взглядом по видневшейся в носовой части палубы квадратной стальной плите, из которой все еще торчали косо срезанные пеньки мощных крепежных болтов. Когда-то здесь стояла скорострельная пушка; «Бойкому» не раз и не два случалось выходить на морскую охоту, и его помятый нос служил напоминанием о том, что рассчитанный на столкновение с дрейфующими льдами корпус переделанного в сторожевой катер рыбацкого суденышка прочнее бронированной туши вражеской субмарины. Да, в тот раз корпус «Бойкого» выдержал таран, не дав ни малейшей течи, но — старость не радость…

Старенький движок чихнул в последний раз и замолчал, издав напоследок звук, подозрительно похожий на вздох облегчения, а может быть, и на предсмертный вздох. Судно привалилось бортом к сделанным из автомобильных покрышек кранцам, на причал полетели швартовы. Вдалеке уже пылила со слышным даже на таком расстоянии громыханием и дребезгом полуторка начальника артели. Капитан поморщился, предчувствуя неприятный разговор, густо пересыпанный такими словечками, как «вредительство» и «саботаж». С некоторых пор словечки эти потускнели, утратив былой зловещий, пугающий смысл, и употребляло их начальство скорее по инерции, чем действительно имея в виду злонамеренную порчу казенного имущества, но приятнее они от этого, увы, не становились.

Дверь машинного отделения отворилась, и оттуда вместе с клубами сизого дыма вывалился моторист. Моторист пришел на судно лишь три дня назад, и этот рейс был для него первым. Про него было известно, что он совсем недавно вышел из лагеря по амнистии; лет ему было что-то около тридцати пяти, но выглядел он старше — может быть, из-за ранней седины, густо посеребрившей его остриженную под машинку голову, а может быть, из-за угрюмого, неулыбчивого выражения костистого, обтянутого основательно продубленной кожей лица. Сейчас это лицо, как и обмотанные грязными тряпками ладони, было густо перемазано машинным маслом и лоснилось от пота. В руках моторист держал что-то прихваченное куском грязной ветоши.

Капитан посмотрел на него со сдержанным одобрением. Он не был сторонником скоропалительных выводов и скороспелых мнений, но моторист, судя по всему, знал свое дело. После того, как проклятущая мина рванула чуть ли не у самого борта, судовая машина заглохла. В наступившей после взрыва звенящей тишине прозвучал крик матроса, сообщавшего, что в трюм поступает вода. При неработающей машине даже небольшая течь может оказаться смертельной: Баренцево море — не тот водоем, где можно сутками болтаться на волнах, дожидаясь спасения. В здешней воде человек способен продержаться в среднем от пяти до десяти минут, после чего неизбежно наступает смерть от переохлаждения.

Капитан еще только подумывал связаться с машинным отделением, чтобы узнать, насколько велики поломки и каких в связи с этим следует ожидать последствий, когда потрепанный, мафусаилова века корабельный дизель натужно взревел под палубой и застучал — неровно, пропуская добрых два цилиндра, но все-таки застучал, стеля над водой сизый дымок выхлопа.

Теперь, разглядев в руках у моториста лопнувшую вдоль медную топливную трубку, капитан мимоходом задумался о том, как этому человеку удалось запустить мертвую машину и заставлять ее работать на протяжении долгих четырех с половиной часов. Вопрос, на чем, собственно, судно доползло до родного причала, не стоило и задавать, поскольку ответ на него был очевиден: на голом принципе, больше ему двигаться было не на чем. О том же свидетельствовали и обмотанные грязными тряпками обожженные ладони моториста, и его мокрая одежда, от которой даже на расстоянии со страшной силой шибало соляркой.

Капитану захотелось сказать мотористу что-нибудь хорошее, ободряющее или просто похлопать его по плечу, но на пристани уже затормозила расхлябанная артельная полуторка и выскочивший из кабины приземистый коренастый человек в надетом поверх толстого водолазного свитера морском бушлате с ходу принялся сипло орать нечто несуразное о загубленном трале, вредительстве, саботаже и производственном плане, который, «итить колотить», никто не отменял. Матросы со стуком опустили на доски причала трап, и капитан, закурив новую папиросу, вразвалочку отправился на берег — ругаться с начальством. Собственно, спорить им было не о чем, все было ясно без слов, но начальник артели не мог принять случившееся молча; ему было просто необходимо стравить пар, да и капитан, говоря по совести, тоже в этом нуждался.

Моторист сошел на берег одним из последних. Было уже довольно прохладно, на лбу быстро застывал, стягивая кожу, горячий пот. Поднявшийся ветерок забирался под бушлат, холодя кожу сквозь мокрую ткань тельняшки. Помощник моториста, нескладный лопоухий парнишка, которого все на судне звали Васяткой, догнал его и сунул в свободную руку забытую шапку.

— Накрылись бы, Пал Егорыч, — сказал он. — Ветерок-то с норда, не ровен час, простудитесь…

Если до сих пор Васятка поглядывал на своего нового начальника искоса — дескать, это еще поглядеть надо, что ты за птица и как с тобой, залетным, разговаривать, — то теперь в его взгляде и голосе сквозило уважение, граничащее с подобострастием. Он ходил помощником моториста на «Бойком» уже второй год, любил и неплохо понимал машину, а потому мог по достоинству оценить то, что немногословный и угрюмый Пал Егорыч сегодня совершил прямо у него на глазах.

— Спасибо, браток.

Моторист нахлобучил шапку на голову и привычным движением сдвинул ее на затылок под таким углом, что было непонятно, на чем она там держится. Жест был знакомый, лихой, моричманский, а вовсе не зэковский, и Васятка мысленно пожал плечами: ну а чему тут удивляться-то? Ясно ведь, что его не в лагере обучили так управляться с судовой машиной…

Моторист сунул негодную трубку под мышку, достал из кармана бушлата обтерханную пачку «Севера», вытряхнул оттуда папироску и протянул пачку Васятке. Паренек с должным уважением деликатно выковырял из пачки папиросу для себя, бережно продул мундштук и зажег спичку, пряча ее от ветра в сложенных лодочкой ладонях. Моторист прикурил, окутавшись дымом ядреного табака, выпрямился и снова крутнул в руках лопнувшую трубку, рассеянно ее разглядывая.

— Что скажете, коллега? — чуточку насмешливо спросил он у Васятки.

— Так, а чего тут говорить? — авторитетным тоном изрек «коллега» и пожал плечами. — Накрылась главная топливная магистраль. Как есть накрылась. Медным тазом.

— Похоже на то, — подтвердил поставленный диагноз моторист.

— Если б не вы, Пал Егорыч, мы б до сих пор в десяти милях от берега болтались и помпой море из трюма за борт перекачивали. Мы его туда, а оно обратно… Чего вы ее держите-то? Киньте вы ее в воду, заразу эту, глаза б мои на нее не глядели! Всю кровь она из нас выпила, сколько раз мы ее паяли, уже и не упомнишь… Только раньше-то она все поперек лопалась, на сгибах, а ныне, гляди-ка, вдоль — так, что уже не запаяешь. Настояла, стало быть, на своем, не мытьем, так катаньем добилась, чего хотела… Бросьте, на что она вам?

— Бросить можно, — сказал моторист, попыхивая зажатой в углу рта Папиросой. — А новую где взять? А? Где у вас склад?

— Известно, где — в Мурманске, — сказал Васятка. «Мурманск» он произносил с ударением на последнем слоге, как и все в здешних краях. — Оставить в пароходстве заявку и ждать. Иван Нехода, который до вас был, этак вот там шестерню заказал — года полтора назад, а может, уж и все два.

— И что?

— Ждем, — лаконично ответил Васятка. — По сей день.

— Но судно-то ходит?

— А то!.. Если на пароходство надеяться, так тут давно не то что суда — люди ходить перестали бы. Даже на двор по нужде.

— Ну?..

— А чего «ну»? Вон он, затон-то! — Васятка махнул рукой в сторону мыса, из-за которого виднелся лес голых мачт, перепутанных антенн и ржавых труб. — Там, если хорошо поискать, что угодно найти можно.

— Что ж ты сразу не сказал? — моторист обернулся и посмотрел на причал, где под «Бойкий» уже подводили понтоны. — Теперь надо на борт за ключом возвращаться…

Васятка с довольной ухмылкой извлек из-под телогрейки и протянул ему разводной ключ.

— Ловкач, — похвалил моторист, и его обветренные губы раздвинулись в подобии улыбки. — Ну прямо фокусник!

— С вами сходить? — спросил довольный собой парнишка.

— Домой беги. Мамка, поди, заждалась.

— Не заждалась, — спокойно возразил Васятка. — Ее еще в сорок втором бомбой убило. Я с сестрами живу. Машка, младшая, ничего, спокойная, только все время пристает: расскажи да расскажи, как в море ходил. А чего я видел в том море, кроме поршней да сальников?

— Соврал бы что-нибудь, — посоветовал моторист, поглядывая в ту сторону, где рядом с покосившимся столбом, размахивая руками, сипло орали друг на друга начальник артели и капитан «Бойкого». Укрепленный на столбе репродуктор вносил в их оживленную беседу свою лепту, голосом Клавдии Шульженко исполняя песню о синем платочке.

— Так я и вру, — длинно сплюнув сквозь щель между зубами, заявил Васятка. — В смысле, сочиняю. А старшая, Варька, смеется. До того вредная! Замуж бы ей, — добавил он с видом знатока женской психологии. — Вот хоть бы и за вас. Вы ж неженатый, правда? Вот пусть бы вами и командовала…

— Хорош гусь, — с укором сказал моторист. — Всыпать бы тебе за такие слова пониже ватерлинии! Давай-давай, беги к сестрам. Волнуются небось, слух-то по поселку наверняка уже разнесся: «Бойкий», мол, на мине подорвался… А я и без тебя справлюсь. Шагай, моряк!

Он посмотрел, как Васятка, сунув руки в брюки, вразвалочку, как бывалый покоритель морских просторов, неторопливо шагает в сторону поселка, сунул под мышку гаечный ключ, еще раз оглянулся на «Бойкий» и, покачав головой, направился к затону.

— Как он тебе? — глядя ему в спину и утирая вспотевшую в ходе перебранки лысину мятым носовым платком, спросил начальник артели.

Капитан «Бойкого» неторопливо разгладил согнутым указательным пальцем седые усы и едва заметно пожал плечами.

— Поживем — увидим, — сказал он. — Моторист грамотный и мужик вроде правильный. Кабы не он, выйти могло совсем худо.

— Правильный… — с непонятной интонацией повторил начальник артели. — Оно и видно, что правильный. Гляди, куда почесал — прямиком в затон! Смекнул, стало быть, что за него его проблемы тут никто не решит…

— Не верь, не бойся, не проси, — пробормотал капитан. — Так, что ли?

— Выходит, что так. Ты за ним приглядывай, Степа-ныч, — посоветовал начальник артели. — Мужик он, по всему видать, непростой. Сначала плен, потом восемь лет лагерей — леший его знает, что у него на уме.

— Вредительство, — не удержавшись, поддел собеседника капитан. — Спит и видит, как бы нашу посудину на дно пустить. Затем и в артель устроился. А ты его, вредителя, на работу принял. Значит, с тебя и спрос.

— Ох и язва же ты, Петр Степанович, — вздохнул начальник артели. — Кому кровь из носу моторист был нужен? Кто кричал: вынь да положь ему моториста? Вот тебе моторист, пользуйся! А ты опять недоволен.

— Я-то доволен, — возразил капитан. — Только вертухая себе ищи где-нибудь в другом месте. А у меня своих дел под завязку, чтоб еще за ним по пятам ходить да подглядывать, чем он в гальюне занимается…

— Тьфу на тебя, — сказал начальник артели. Это прозвучало устало, но вполне миролюбиво.

— Взаимно, — так же миролюбиво ответил капитан.

Предмет их обсуждения между тем миновал развалины сгоревшего в прошлом году склада и по узкой, петляющей среди огромных валунов и каменных россыпей тропинке поднялся на мыс. Отсюда, с возвышенности, открывался отличный вид в обе стороны — назад, на поселок и рыбацкую гавань, и вперед, на корабельное кладбище, где тихо ржавели десятка два отработавших свое судов. Павел Лунихин, всего четыре дня назад прибывший в поселок на попутной машине и зачисленный мотористом в команду «Бойкого», не стал любоваться пейзажем, хотя тот, к слову, вполне заслуживал того, чтобы им любовались, даже несмотря на обезобразившие его следы человеческого присутствия в виде гнилых хибар поселка и свалки ржавого металла в затоне. Павел, однако, обретался в Заполярье далеко не первый год, и суровые красоты здешней природы давно воспринимал как привычную данность. Кроме того, он видел места и покрасивее — норвежские фьорды, например.

Слегка прихрамывая на поврежденную ногу, которая давала о себе знать в минуты сильной усталости, он спустился к затону. Где-то поблизости лязгало железо, слышалось характерное шипение ацетиленовой горелки и людские голоса. Ближайшее к нему судно, такая же, как «Бойкий», рыбацкая посудина, стояло с сильным креном на обращенный к берегу левый борт. С берега на палубу была переброшена сколоченная из двух досок хлипкая сходня; распахнутая настежь дверь машинного отделения намертво приржавела к петлям, выбитые окна прошитой очередью из крупнокалиберного пулемета рубки скалили на пришельца кривые стеклянные клыки.

Балансируя слегка разведенными в стороны руками, Лунихин ловко поднялся на шхуну. Судя по наличию сходни и открытой двери машинного отделения, здесь уже побывали до него, и притом не раз, но Павел привык в таких делах действовать методично и не оставлять в тылу белых пятен. И без сходни ясно, что корабельное кладбище давно обшарено вдоль и поперек и что рассчитывать остается лишь на удачу.

Беглый осмотр того, что осталось от судовой машины, лишний раз подтвердил то, что Павел знал и так: умников, обученных орудовать гаечным ключом, тут и без него хоть пруд пруди, а вот запчгсти, напротив, как всегда, в дефиците. Машинное отделение было частично затоплено, в борту зияла пробоина, через которую в трюм сочился неяркий свет близящегося к концу полярного дня. Лунихин выбрался наружу по наклоненному под невообразимым углом трапу и, помогая себе руками, по-обезьяньи вскарабкался к правому борту. Здесь он выпрямился во весь рост, держась за леер, и осмотрелся в поисках нового объекта для своих изысканий.

С этого наблюдательного пункта он наконец разглядел работяг, чьи голоса и возню слышал все это время. Их было двое, старый и молодой; у старого недоставало ноги, которую заменяла пристегнутая к бедру деревяшка, а молодой, как и Васятка, едва ли достиг призывного возраста. В данный момент они перекуривали, греясь на солнышке и укрываясь от знобливого ветерка, которым тянуло с залива, за палубной надстройкой вытащенного на берег маленького стального суденышка со стремительными обводами. Носовая часть уже была отрезана и лежала на гальке, дожидаясь, когда ее забросят в кузов полуторки и увезут на переплавку, и, видимо, поэтому Павел не сразу узнал торпедный катер. Его взгляд с кажущимся равнодушием прошелся по пятнистому от ржавчины клепаному борту и пустым трубам торпедных аппаратов, ощупал страшную рваную пробоину чуть выше ватерлинии, скользнул по полустертым цифрам бортового номера, двинулся было дальше, но вдруг остановился и вернулся к номеру.

Этого просто не могло быть… А с другой стороны, почему, собственно, не могло? Конечно, вероятность того, что, случайно оказавшись на кладбище в чужом незнакомом городе, вы первым делом наткнетесь на могилу старого фронтового друга, не так уж велика, но она существует…

«Эх, валенки да валенки, неподшиты, стареньки…» — пел на причале жестяной репродуктор, но Павел Лунихин вдруг перестал его слышать. Песню заглушили другие звуки: рвущий барабанные перепонки стук очередей, звон прыгающих по стальной палубе стреляных гильз, грохот разрывов, плеск рушащихся в море водяных столбов, треск пламени. Дневной свет, и без того неяркий, вдруг померк, словно солнце заволокло густым дымом, и сентябрь пятьдесят третьего года исчез, сменившись июлем сорок второго.