Морской штрафбат. Военные приключения

Глава 17

— Нихт шиссен! — перекрывая стоящий вокруг гам, во всю свою луженую глотку заорал сержант НКВД Волосюк, поворачиваясь всем корпусом из стороны в сторону, чтобы немцам на берегу было лучше видно, что он безоружен. — Не стреляйте! Плен! Плен! Их бин сдаваться дойче плен, нихт шиссен!

— Ах ты сука! — ахнул Павел.

Никакого смысла в действиях Волосюка он не видел, да его там и не было: у мордатого вертухая просто сдали нервы. Зато он очень четко видел, как пулеметчик в ближайшем гнезде, закаменев лицом, потянулся к своему МГ. Второй номер толкнул его в бок и что-то сказал; пулеметчик на мгновение задумался, потом черты его лица разгладились, он хлопнул себя по лбу и рассмеялся. Через минуту добрая половина находившихся снаружи часовых и солдат рабочей команды умирала со смеху, тыча пальцами в Волосюка, который с поднятыми руками стоял на корме и озирался с диким выражением лица, явно не в силах понять, что так развеселило фрицев.

Павел, в отличие от него, мигом разобрался в обстановке. Введенные в заблуждение формой, немцы приняли сержанта за одного из своих, решив, что, празднуя победу, он перебрал шнапса и теперь веселит публику, изображая сдающегося в плен русского моряка. Боцман, видимо, тоже это понял; Павел увидел, как он покинул кресло наводчика и, приветственно делая ручкой веселящимся фрицам, вразвалочку направился к кормовому кнехту. Баржа продолжала медленно, но верно двигаться к порталу, и немцы, не принимавшие участия в веселье, по-прежнему тщетно пытались привлечь к себе внимание рулевого, вопя и размахивая руками.

— Давай, Федотыч, давай, родной! — прошептал Павел, и в это время капитан сторожевика, о котором он, грешным делом, совершенно забыл, набросился на него, обхватил медвежьей хваткой, рванул вбок и со страшной силой ударил головой о радиоконсоль. Обливаясь кровью, оглушенный, наполовину лишившийся сознания Лунихин отлетел в угол. Немец, у которого, похоже, все было продумано загодя, в два счета завладел не только автоматом, но и жестяным рупором, после чего высунулся в разбитый иллюминатор и дал длинную очередь в воздух, привлекая к себе внимание.

— Аларм! — закричал он, и его усиленный рупором голос мгновенно погасил царящее на берегу веселье. — Тревога! Русские! Судно захвачено русскими! Огонь! О…

Преждевременно сброшенный им со счетов Павел выпростал из-под себя правую руку, расстегнул кобуру и большим пальцем взвел курок пистолета, подумав при этом, что если его здесь не прикончат, то слабоумным сделают наверняка: сколько же можно лупить человека по голове?! Сухо щелкнул выстрел, и немец упал, свесившись наружу из иллюминатора.

Лучшего подтверждения правдивости его слов было просто невозможно придумать. Пауза длилась секунду, от силы полторы, а потом по сторожевику густо, кучно и прицельно ударили с обоих берегов. Остатки стекол градом посыпались на пол, по рубке с визгом запрыгали рикошеты. Павел услышал, как знакомо взревел мотор «триста сорок второго», а в следующий миг на корме ожила, хлопотливо поливая берега огнем, скорострельная счетверенная зенитка боцмана. Вторя ей, длинно и зло загремела пулеметная спарка Захарова; одними губами прошептав короткую непечатную молитву, Павел собрался с духом, вскочил и, пригибаясь, бросился к выходу, перед этим не забыв изо всех сил завертеть рогатое колесо штурвала в сторону левого борта.

Он сейчас же убедился, что это было сделано чересчур энергично. Сторожевик развернуло почти поперек протоки, так что его бронированный корпус встал стеной между торпедным аппаратом «Заговоренного» и готовой скрыться в устье морского портала баржей. По ней несколько раз выстрелили, но потом у кого-то хватило ума сообразить, что торпеды этого, мягко говоря, не любят, и баржу оставили в покое.

Взгляд Лунихина метался из стороны в сторону, мгновенно замечая и фиксируя все, что происходило вокруг. Он видел, как черная унтер-офицерская шинель на спине Волосюка брызнула во все стороны рваными кровавыми клочьями и тот упал, прошитый очередью из пулемета, лицом вниз, вытянув перед собой руки, как бьющий истовые земные поклоны богомолец. Как погиб Ильин, он не заметил, увидев лишь лежащее на баке в луже крови тело, рука которого все еще цеплялась за рукоятку автомата. Потом в глаза ему бросился немецкий солдат, который, пригибаясь, спускался по крутому склону, держа наперевес длинную, увенчанную грушевидным набалдашником ракетного снаряда трубу фаустпатрона. Захаров развернул турель, каменистый склон вокруг немца словно вскипел облаками пыли и фонтанчиками каменных брызг, и он покатился вниз, выронив фаустпатрон и оставляя на камнях красные пятна. Одна из замаскированных потайных дверей распахнулась, изрыгнув добрый десяток автоматчиков; они умерли, не успев сориентироваться в обстановке, накрытые очередью из скорострельной зенитки.

Баржа уходила. Ее нос уже накрыло густой тенью бетонного козырька, а Васильев все еще не мог послать ей вслед торпеду. Уже начиная понимать, что ничего не выйдет, Павел вдруг увидел Свища.

Моторист сидел на мостике, привалившись лопатками к стене рубки. Лицо у него было в крови, по железному настилу мостика расплывалась темно-красная лужа, но губы улыбались. Между ног у Свища стоял небольшой деревянный ящик с ручкой наверху, как у автомобильного насоса, — динамо-машинка, с которой не расставался покойный Волосюк. Павел ясно, словно при вспышке молнии, увидел тонкий шнур, который, змеясь, убегал от нее вниз и в сторону, в обход палубной надстройки — прямиком в грузовой трюм. Ему подумалось, что, останься Волосюк в живых, он бы долго гадал, куда подевался из машинного отделения ящик с тротиловыми шашками — сомнительный дар особиста майора Званцева.

— Что ж ты делаешь-то, паря? — пробормотал Павел, а потом, надсаживаясь, прокричал вслед уходящей барже: — Куда, дурак! Назад! За борт прыгай, убью!

В переборку над головой Свища ударила шальная очередь. Моторист вздрогнул и зажмурился, но сейчас же снова открыл глаза, улыбнулся шире прежнего, сверкнув зубами на испачканном лице, и слабо помахал Павлу рукой. Вторая рука лежала на рычаге динамо-машины; потом баржа целиком ушла в черное жерло портала, и Павел перестал его видеть, лишь смутно белела в темноте стена палубной надстройки.

Протока, еще минуту назад являвшая собой вполне мирную картину живущего повседневной, будничной жизнью тылового военного объекта, в два счета превратилась в настоящее пекло. На причале горели бочки с горючим, густой дым заволакивал протоку, заполняя собой все пространство узкого каменного ущелья. В сложенных там же, на причале, ящиках начали рваться боеприпасы; потом они рванули все разом, вокруг завизжали, заныли осколки, из дыма, бешено вращаясь, разваливаясь на лету, полетели горящие обломки. Пылающая бочка с бензином тяжело рухнула на палубу сторожевика и покатилась, разбрасывая лужи чадного пламени и оставляя за собой дорожку огня. Сквозь клубящийся дым мигали частые вспышки выстрелов и тусклые молнии разрывов. В воду градом сыпались камни и осколки; и те и другие шипели, окутываясь паром, когда касались поверхности. Прокл Федотович продолжал бешено палить во все стороны из зенитки, превращая береговые укрепления в гремящий, дымный, ежесекундно взрывающийся ад. Потом кто-то все-таки выстрелил из фаустпатрона, наугад, и попал: ракетный снаряд ударил в основание орудийной башенки, и зенитка замолчала, нелепо перекосившись набок и бессмысленно уставив в затянутое гарью небо пустые дымящиеся зрачки мертвых стволов.

— Федотыч! — крикнул Павел, и в это мгновение еще один фаустпатрон поразил цель.

Рубка сторожевика за спиной у Лунихина с грохотом превратилась в стремительно расширяющийся клуб дыма с прожилками рыжего пламени, и он понял, что произошло, только очутившись в ледяной воде.

Борт «триста сорок второго» был рядом, Павел достиг его в три гребка и заскреб коченеющими пальцами по неровному, покрытому вмятинами и напластованиями краски железу. Чья-то сильная рука ухватила Павла за шиворот и втащила, обдирая кожу, на борт катера. Горячая палуба ходила ходуном, легкое суденышко плясало на поднятых взрывами волнах, и было непонятно, почему оно до сих пор цело и каким чудом установленный в командирской турели спаренный пулемет все еще продолжает строчить.

Рулевой помог ему подняться на ноги и упал сам, убитый наповал пулей, которая угодила ему в лоб над правым глазом. На сторожевике с глухим кашляющим звуком взорвалась бензиновая бочка, мигом превратив палубу в озеро огня. В ленте разбитой зенитки один за другим рвались снаряды, потом взорвался полупустой зарядный ящик, по палубе вокруг Лунихина забарабанили осколки, и стало ясно, что боцман уже не придет и ждать больше некого.

Поднимаясь по трапу на мостик, он почувствовал тупой, почти безболезненный удар в бедро. По ноге, пропитывая штанину, потекло что-то горячее, и Павел мимоходом удивился: и всего-то? Дымный воздух вокруг был буквально нашпигован летящим отовсюду, свистящим, воющим смертоносным металлом, и казалось невероятным, что все это железо до сих пор пролетало и продолжает пролетать мимо.

Он встал к штурвалу и положил ладонь на рукоятку хода. Охваченный пламенем сторожевик по-прежнему закрывал от него портал, и это было скверно: самоубийственную храбрость Свища могла сделать бесполезной одна шальная пуля, и тогда получится, что все они погибли напрасно. Для верности следовало бы послать вдогонку барже последнюю торпеду, но сделать это все еще не представлялось возможным.

Палуба под ногами была покрыта сплошным слоем стреляных гильз, и Лунихин понял, что их время на исходе: у Захарова вот-вот кончатся патроны, и в самом лучшем случае им останется одно — улепетывать несолоно хлебавши прямиком под дула давно приведенных в полную боевую готовность береговых батарей в главном русле фьорда.

Со стороны почти невидимого за стеной огня и дыма причала по воде расползалась пленка горящего бензина. Старлей Захаров с застывшим в жуткой гримасе, покрытым копотью лицом, в котором уже не было ничего мальчишеского, вращал турель. Его синяя фуражка уже в который раз потерялась, растрепавшиеся волосы торчали как попало, отдача спаренного пулемета крупной дрожью сотрясала тело. Лунихин стиснул зубы, готовясь к последнему броску через узкую щель между кормой сторожевика и отвесным каменным берегом — туда, к порталу, а может быть, и дальше, в бункер, чтобы, раз уж все равно пропадать, ударить наверняка. Там, под водой у правого берега протоки, могли до сих пор торчать стальные сваи демонтированного временного пирса. Если так, катеру конец, и Шлоссенберг, верно, будет рад, опознав в одном из выловленных из протоки трупов старого знакомого…

…Свищ уже не сидел, а лежал на решетчатом стальном настиле капитанского мостика, глядя на медленно удаляющийся полукруг затянутого густым дымом, тусклого дневного света. Там все еще продолжали стрелять, что-то взрывалось, горящие обломки сыпались в воду, которая тоже горела. Звуки пальбы гулким эхом отдавались под каменными сводами; над головой пятнами режущего света сияли подвешенные на стальных решетчатых фермах сильные лампы. Сразу за порталом спрятанный в каменном теле горы канал раздвоился, и, повернув голову, Свищ увидел еще одну баржу, с которой выгружали торпеды. Одна из них висела на талях кран-балки, тихонько покачиваясь над открытым трюмом; какие-то люди, размахивая руками, бежали наперерез подплывающей барже по причалу, лавируя среди ящиков и бочек, спотыкаясь и даже падая. Кто-то выстрелил, и пуля лязгнула о железо у него над головой. Дышать было трудно — мешала рана в боку, отзывавшаяся острой болью на каждый вдох. Кровь пропитала немецкую шинель, и черное сукно разбухло, сделавшись толстым и тяжелым, как мокрое верблюжье одеяло. Пальцы тоже были в крови и так и норовили соскользнуть с эбонитовой рукоятки динамо-машины. Больше всего Свищ боялся раньше времени потерять сознание и пустить прахом замысел командира; никаких других эмоций, помимо этого беспокойства и легкого любопытства, он не испытывал. Жизнь шла себе и шла, и он шагал по ней, сунув руки в брюки, пританцовывая и ни о чем надолго не задумываясь, пока незаметно для себя не переступил черту, из-за которой не возвращаются. Было ясно, что тут, за чертой, он пробудет недолго, так почему бы, собственно, не осмотреться, пока есть время?

Раньше он относился к скупым рассказам Лунихина о секретном бункере фашистов со сдержанным скепсисом: может, и не врет, не такой Пал Егорыч человек, чтоб заливать от скуки, но и поверить трудно — бункеры какие-то, новейшие подлодки, эсэсовцы в генеральских погонах… Теперь оказалось, что все это правда, и удивление Свища перед этим простым фактом на какое-то время заслонило даже страх смерти, которой, как он точно знал, ему было не миновать.

Он с трудом повернулся на здоровый бок и, опершись на локоть, выглянул из-за угла рубки, чтобы посмотреть, что там, впереди.

Они стояли плотной массой, почти прижимаясь друг к другу черными, матово поблескивающими корпусами. Их было много, и все они были точными копиями той, что сейчас лежала на дне моря в полусотне миль отсюда. На крутых бронированных лбах ходовых рубок одинаково белели орлы и свастики; Свищ заметил торопливо спускающихся по трапам и разбегающихся в разные стороны людей в матросских робах, а потом баржа с грохотом, скрежетом и лязгом прибыла на конечную станцию.

Покидая мостик, Свищ по совету командира заклинил штурвал, и никем не управляемая баржа двигалась по прямой, почти точно по оси канала. Ее округлый нос вклинился между носами двух стоящих бортом к борту субмарин, растолкал их в стороны и намертво прижал к железобетонным берегам канала. Движение, и до того неторопливое, замедлилось еще больше и продолжало замедляться по мере того, как сцепившиеся в одну сплошную массу суда напрягали стальные ребра шпангоутов, преодолевая силу гребных винтов грузовой посудины. Доносившийся снаружи грохот боя утонул в оглушительном скрежете металла и похожих на выстрелы хлестких щелчках рвущихся швартовов. Свищ ощутил последний толчок, после которого баржа окончательно стала, бессильно пеня черную воду за кормой лопастями винтов.

— Приехали, Пал Егорыч, — прохрипел Свищ. — По этому случаю полагается салют…

Где-то поблизости снова послышался хлесткий щелчок, и Свищ успел удивиться: вроде стоим, чего ж канаты-то до сих пор рвутся? Потом его горячо и сильно ударило правее и выше левого соска, мир начал стремительно распадаться на части и проваливаться в темноту, и, падая лицом вниз на окровавленный настил мостика, мертвый моторист навалился простреленной грудью на ручку динамо-машины.

Когда счетверенная зенитка сторожевого катера наконец смолкла, подбитая скорее случайно, чем благодаря меткости кого-то из солдат береговой охраны, бригаденфюрер СС барон фон Шлоссенберг протер запорошенные глаза, стряхнул пыль с фуражки и выпрямился, чтобы поверх изгрызенного осколками бруствера окинуть взглядом зажатый между отвесными каменными берегами протоки грохочущий, дымный ад.

Сложенные на внешнем причале бочки с горючим и снарядные ящики горели и рвались, в небо густыми клубами валил жирный черный дым. Развернутый почти поперек протоки сторожевик с покосившейся орудийной платформой тоже горел, и что-то тлело тут и там по всему дымящемуся, затянутому пеленой медленно оседающей пыли склону — в развороченных пулеметных гнездах, в обвалившихся ходах сообщения, в мелких воронках, оставленных зенитными снарядами. Везде валялись трупы в серо-зеленой униформе пехотинцев береговой охраны, слышались стоны раненых, и кто-то истошно кричал, взывая о помощи. Это действительно напоминало ад, и бригаденфюрер никак не мог поверить, что такое чертово пекло сумел устроить один-единственный торпедный катер — тот самый, что качался на поднятых взрывами беспорядочных волнах посреди протоки, поливая позиции береговой охраны огнем из спаренного пулемета безнадежно устаревшей, помнившей еще Первую мировую конструкции. Он до сих пор был цел и практически невредим, один посреди устроенной им самим вакханалии смерти и разрушения, как будто его хранила какая-то темная, мстительная сила. Бригаденфюрер хорошо различал белевший на его борту порядковый номер и не хуже покойного капитана Майзеля помнил, где видел эти цифры в последний раз. Но, в отличие от капитана, Хайнрих фон Шлоссенберг не позволил суеверному страху угнездиться и прорасти в душе. Русские просто присвоили освободившийся номер другому судну, вот и все. Это просто совпадение — еще одно в длинной цепи нелепых и странных совпадений, преследующих его с того самого дня, когда он впервые увидел эти проклятые, несчастливые цифры. Просто совпадение. Ха!

Груженная торпедами для субмарин Ризенхоффа самоходная баржа уже вошла в подземный канал бункера. Картина происходящего была ясна, как погожий летний денек. Русским посчастливилось взять сторожевик на абордаж и разговорить капитана, который, чтоб ему сгореть, выдал им расположение базы и даже провел мимо береговых батарей. Рассчитывая на свое знаменитое авось, эти сумасшедшие явились сюда, чтобы попытаться уничтожить детище бригаденфюрера, использовав захваченную баржу с боеприпасами в качестве брандера. Во времена парусного флота в стан противника посылали доверху набитый горючими материалами и бочонками с порохом шлюп с малочисленной командой отчаянных головорезов. Те намертво пришвартовывали свое суденышко к вражескому флагману абордажными крючьями, поджигали фитили и прыгали за борт, оставляя позади набирающий силу погребальный костер. Но сейчас не семнадцатый век, и прыгать за борт в здешних водах бесполезно — проще пустить себе пулю в висок или взорваться вместе с брандером. Да и фитиль вряд ли поможет сделать дело, коль скоро речь идет не о пороховых бочонках. Разумеется, русские рассчитывали использовать вместо него торпеду, но их план рухнул: стоящий поперек протоки сторожевик лишил их единственной возможности торпедировать баржу.

Дело не выгорело, затея провалилась, и теперь оставалось лишь примерно наказать затейников. Было бы недурно взять их живьем, допросить с пристрастием, а потом повесить, но это вряд ли было возможно, да и желания с ними возиться бригаденфюрер не испытывал. Мистика мистикой, а, если не кривить душой, хотелось ему прямо противоположного: чтобы эти мерзавцы умерли раньше, чем кто-нибудь из них успеет открыть рот.

Еще один фаустпатрон, прочертив в воздухе дымную дугу, ударил в рубку сторожевика, превратив ее в огненный шар. Фигура в черном бушлате немецкого матроса и немецком стальном шлеме, сброшенная с трапа ударной волной, отлетела далеко за корму и погрузилась в воду. Сорванная с головы каска упала в протоку мгновением позже, пару раз качнулась на волнах, а потом, зачерпнув воды, ушла на дно, как торпедированный корабль. Через мгновение человек вынырнул, в три энергичных гребка достиг русского катера и вцепился в скользкий железный борт, пытаясь выбраться из ледяной купели. Видно было плохо; бригаденфюрер осмотрелся и увидел в метре от себя труп обер-лейтенанта Вернера. Тот был густо и ровно припорошен желтовато-серой пылью, из-за чего тело напоминало надгробное изваяние — павший воин, сжимающий в каменной руке каменный полевой бинокль.

Шлоссенберг потянулся за биноклем, но передумал, увидев лежащую немного в стороне винтовку с оптическим прицелом. Ее владелец еще одним уродливым серым изваянием скорчился в углу хода сообщения недалеко от разбитого прямым попаданием пулемета. Бригаденфюрер поднял «маузер», протер серой от пыли перчаткой линзы и заглянул в прицел.

Рулевой русского катера, тоже в немецком бушлате, втащил товарища на борт и помог ему подняться. Пулеметчик в офицерской шинели с синими петлицами продолжал вести огонь, прижимая к земле изрядно поредевшую роту береговой охраны и вооруженный чем попало сброд из рабочей команды. Перекрестие прицела на мгновение задержалось на его непокрытой светловолосой макушке, но Шлоссенберг передумал: несколько убитых увальней из береговой охраны не имеют значения на фоне уже понесенных потерь, главное — не дать уйти катеру.

Прицелившись, он выстрелил, и русский рулевой упал, пачкая палубу кровью из простреленной головы. Бригаденфюрер передернул затвор, и тот негромко клацнул, дослав в ствол патрон. Человек в мокром бушлате, с которого стекали струйки воды, был уже на трапе, ведущем на мостик. Шлоссенберг снова выстрелил и, можно сказать, промахнулся: вместо того чтобы вонзиться между лопаток, пуля ударила русского в бедро.

Помянув в сердцах черта, бригаденфюрер передернул затвор. Турель торпедного катера развернулась в его сторону, по брустверу, разбрызгивая пыль и колючую каменную крошку, прошлась пулеметная очередь. С генерала сорвало фуражку. Скорчившись за бруствером, он посмотрел на часы и подумал, что со всем этим пора кончать. Бой длился меньше пяти минут, а казалось, что прошла целая вечность, до отказа наполненная грохотом пальбы, удушливой гарью пожарища и свистом пуль.

Выпрямившись, он снова припал к прицелу. Тот человек, что выбрался из воды, уже стоял у штурвала торпедного катера, нацеливая его в узкий просвет между берегом и кормой сторожевика. Сторожевик горел, уткнувшись носом в пылающий причал, и вода вокруг тоже горела, затянутая пленкой разлившегося топлива. Жирный дым застилал все вокруг, сверху, как черный снег, сыпались невесомые хлопья копоти; целиться было трудно, но бригаденфюрер вдруг осознал, что не имеет права на промах: дальнейшая судьба бункера теперь целиком и полностью зависела только от него. Если русскому удастся прорваться к порталу и послать вдогонку барже торпеду, последствия обещают стать катастрофическими. Там, внутри, стоит флотилия Ризенхоффа, там разгружается еще одна баржа с боеприпасами, и тележки с торпедами длинной цепочкой протянулись от причала к подземному хранилищу. Если катер со знакомым номером, наводящим на мысль об успешном побеге из ада, вопреки всему выйдет на линию атаки, взрыв получится такой, какого никому из присутствующих, включая бригаденфюрера, видеть еще не доводилось. И подумать только, что в эту минуту один-единственный выстрел решает судьбу не только бункера и бригаденфюрера Хайнриха фон Шлоссенберга, но и одобренных самим фюрером планов нового наступления на Севере!

Он навел паутинное перекрестие прицела на голову стоящего у штурвала русского и мгновенно забыл обо всем — и о нависшей над бункером угрозе, и о планах фюрера, и даже о собственной карьере, которая сейчас повисла на тончайшем волоске. Вот почему, доннерветтер, в голову ему пришла эта странная мысль о побеге из ада! Да, побег был, и он действительно оказался успешным. Но у беглеца не хватило ума этим удовлетвориться; он вернулся, чтобы свести счеты, и Хайнрих фон Шлоссенберг всем сердцем стремился ему в этом помочь. О, разумеется, барон фон Шлоссенберг выше соперничества с полуграмотным русским лейтенантом, но, если тот настаивает, почему мимоходом не дать ему то, чего он так давно и упорно добивается?

— Возвращайся в ад, — напутствовал старого знакомого бригаденфюрер и задержал дыхание.

Перекрестие оптического прицела замерло на переносице Павла Лунихина, и в это мгновение в недрах горы раздался гулкий, сотрясший, казалось, всю Вселенную громовой удар. За ним сразу же последовал второй, во сто крат сильнее; гора не просто вздрогнула — она взбрыкнула, как необъезженная лошадь, норовящая сбросить седока. В воздух поднялись новые тучи пыли и дыма, и в этой клубящейся пелене мелькали летящие обломки скал и сброшенные с обрыва человеческие тела — непонятно, мертвые или живые.

Из главного портала с силой выбило целую стену пламени, впереди которой, вертясь, как пропеллеры, неслись пылающие обломки. Горящая вода протоки вздыбилась высокой волной; она ударила гибнущий сторожевик в правый борт, опрокинула и развернула вдоль фарватера, забросив его корму на охваченный пламенем причал. Внутри бункера, сливаясь в могучую какофонию тотального уничтожения, продолжали греметь мощные взрывы, каменное тело горы тряслось и корчилось, словно в предсмертной агонии, покрываясь глубокими трещинами, скалы рушились в воду, поднимая стены брызг. Потом волна цепной детонации докатилась до минно-торпедного арсенала; послышался долгий глухой гром, похожий на гул мощного подземного землетрясения, гора приподнялась, будто привстав на цыпочки, изо всех запасных выходов и вентиляционных отверстий бункера выплеснулось дымное пламя, и скала начала оседать, проваливаясь внутрь себя, в тучах пыли и грохоте чудовищного обвала.

Оглушенный, наполовину ослепший бригаденфюрер, хрипя и кашляя, с трудом выбрался из-под груды насыпавшихся сверху каменных обломков и, шатаясь, встал во весь рост. Его лицо и одежда были серыми от пыли, пыльные волосы стояли дыбом, кровь из рассеченной брови заливала правый глаз, промывая в грязи извилистую дорожку и капая на грудь. Винтовка куда-то пропала, но это уже не имело значения: он только что потерял все, и что ему теперь до какой-то винтовки?

Неспокойная вода протоки тоже была покрыта сплошным слоем пыли, среди которой все еще плясали языки умирающего огня. Портал бункера перекосился, треснувшая опорная колонна, на которую покойный Курт и его преемники извели целую гору бетона, превратилась в бесформенную груду обломков, кое-как скрепленных между собой стальными прутьями арматуры. Но портал выстоял, и Шлоссенберг, не веря собственным глазам, вдруг увидел, как из его потерявшего форму черного устья медленно и неотвратимо выдвигается, расталкивая в стороны качающийся на волнах мусор, испещренный вмятинами, опаленный нос чудом уцелевшей субмарины. Стальной корпус дымился, на нем тоже плясали, то вспыхивая, то угасая, слабые язычки пламени, и, глядя на него, бригаденфюрер рассмеялся хриплым смехом безумца, которого отныне не интересует ничего, кроме возмездия. «Ризенхофф, — подумал он. — Это Ризенхофф, на такое не способен никто, кроме него. Вперед, Фридрих, дай этим свиньям понюхать, как смердит их горелое мясо!»

Русский торпедный катер все еще был здесь, в протоке. Дикая радость скорого и неминуемого отмщения вдруг сменилась тревогой, и сейчас же, словно приведенная в действие силой мысли Хайнриха фон Шлоссенберга, с борта катера сорвалась торпеда. Прочертив в мутной воде короткую пенную дорожку, она стремительно скользнула к субмарине и прошла в каком-нибудь полуметре от ее носа. Ликующий вопль не успел сорваться с губ Шлоссенберга: в следующее мгновение торпеда ударила в основание полуразрушенной опорной колонны, и та разлетелась широким веером крупных, угловатых, ощетиненных ржавой арматурой бетонных обломков. Иссеченная глубокими трещинами скала издала странный звук, похожий на последний выдох умирающего, послышался протяжный, оглушительный треск и частый плеск сыплющихся в воду камней. Земля снова дрогнула, и усиленный сталью и бетоном, казавшийся несокрушимым каменный свод портала рухнул, закупорив устье гигантского грота и похоронив под своей тысячетонной массой так и не успевшую вырваться из смертельной ловушки субмарину.

Мотор русского катера победно взревел, покрытое вмятинами, рябое от пробоин суденышко развернулось, описав крутую дугу. Его пулемет молчал; пулеметчик в грязной офицерской шинели стоял, вцепившись черными от крови и копоти ладонями в турель, и медленно, с трудом мотал поникшей, как у мертвецки пьяного, головой. Рулевой прибавил оборотов, вода за кормой катера забурлила, вдоль бортов выросли пенные усы, катер задрал нос и через секунду скрылся за поворотом протоки. Там, за поворотом, коротко и бесполезно простучал пулемет дота, а через несколько показавшихся бесконечно долгими минут вдали гулко зарокотали орудия береговых батарей. Потом смолкли и они; бригаденфюрер не знал, поразил ли хоть один из снарядов юркую мишень, и его это нисколько не интересовало.

Он огляделся. Среди дымящихся руин береговых укреплений, на осыпях изменивших очертания скал редким неровным частоколом замерли такие же, как он сам, растерзанные, припорошенные пылью фигуры. Некоторые сжимали в руках бесполезное оружие, многие, как и Шлоссенберг, были безоружны. Окинув свое разбитое войско прощальным взглядом, бригаденфюрер побрел по обвалившемуся, заваленному камнями ходу сообщения. Его шатало, грудь раздирал кашель. Он перешагнул через лежащего поперек дороги унтер-офицера, который стонал, зажимая ладонями разорванный осколком живот, и, пьяно шатаясь, метя стенки траншеи полами серого от пыли кожаного плаща, побрел дальше.

Покореженная, сорванная с петель железная дверь запасного выхода косо торчала поперек хода сообщения, и через нее пришлось перелезать, как через забор. Из темного дверного проема валил серый дым пополам с цементной пылью. На этом участке идти пришлось по трупам, но Шлоссенберг этого почти не заметил. Там, под ногами, была просто мертвая материя; откровенно говоря, эти люди не были достаточно живыми даже при жизни, иначе не умерли бы так глупо и бесполезно.

Бетонный свод коридора местами обрушился. Свет не горел; Шлоссенберг вяло возмутился, но почти сразу вернулся к действительности из мира полуобморочных грез и нащупал в кармане плаща электрический фонарик. Фонарик, по счастью, не пострадал, и бригаденфюрер двинулся дальше, светя себе под ноги, но все равно то и дело спотыкаясь то об обломки бетона, то об обугленные, еще дымящиеся трупы своих подчиненных.

Луч фонарика замер, наткнувшись на глядящее снизу мертвое лицо. Шлоссенберг повел им по груде камней и изломанного бетона, из-под которой на него широко открытыми, запорошенными пылью глазами смотрел его адъютант. Завал был большой, и сверху все еще что-то сыпалось. Издалека доносились неприятные скрипы, треск и шорох продолжающей оседать в подземные пустоты породы. Бригаденфюрер подумал, что идти дальше незачем, но что-то упорно гнало его вперед, и он, взяв фонарик в зубы, принялся карабкаться по осыпающемуся склону завала.

Пустой коридор верхнего жилого уровня почти не пострадал, но здесь было трудно дышать из-за застоявшегося густого дыма и не успевшей осесть пыли. Это неподвижное облако рассеивало луч фонаря, делая его бесполезным. Бригаденфюрер ощупью нашел дверь своего кабинета и, повозившись с замком, ввалился в приемную.

Дыма здесь не было — его задержала дверь, способная выдержать газовую атаку. Хрустя обломками штукатурки и битым стеклом, с грохотом спотыкаясь о деревянные панели обшивки, обвалившиеся со стен и потолка, Шлоссенберг пересек приемную и вошел в кабинет. Он положил фонарик на стол рефлектором кверху и, не снимая пыльного плаща, медленно, тяжело опустился в свое любимое кресло с резной готической спинкой. В разжиженном слабым электрическим светом полумраке таинственно поблескивал бронзовый бюст фюрера. Он лежал на ковре, сброшенный с постамента одним из подземных толчков; его следовало бы поднять и поставить на место, но у Шлоссен-берга уже не осталось на это ни сил, ни желания.

— Хайль Гитлер, — обращаясь к нему, пробормотал бригаденфюрер и опять рассмеялся хриплым, каркающим смехом безумца.

Пепельница с Венерой и безголовым Тангейзером была перевернута, стол усеяли пепел и окурки, часть которых плавала в луже вытекших из опрокинутой чернильницы чернил. Потянувшись через стол, бригаденфюрер обеими руками придвинул к себе лакированный ящик патефона, поднял крышку, покрутил рукоятку и осторожно опустил иглу на вращающийся диск пластинки. Кабинет заполнили мощные звуки вступительных аккордов: то был «Полет валькирии» Вагнера. С минуту бригаденфюрер наслаждался любимым произведением, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза, а затем, не меняя позы и не открывая глаз, привычным движением сдвинул в сторону правую полу плаща.

Извлеченный из пыльной кобуры подарок рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера серебристо блеснул никелевым покрытием. Бригаденфюрер с трудом оттянул затвор и медленно, как немощный старик, вставил в рот блестящее тонкое дуло. Палец в пыльной перчатке спокойно нажал на спуск, послышался сухой щелчок осечки.

— Доннерветтер, — устало пробормотал бригаденфюрер и снова оттянул затвор, выбросив негодный патрон.

На этот раз парабеллум не подвел. Приглушенный хлопок выстрела слился с мелодией; музыка продолжала звучать, пока не кончилась звуковая дорожка. В наступившей после этого тишине был слышен лишь шорох скребущей по пластинке иглы да приглушенный герметичной дверью шум далеких обвалов. Фонарик на столе по-прежнему горел, и в конусе отбрасываемого им света, лениво извиваясь и тая, плавали жидкие струйки порохового дыма. Это выглядело довольно красиво, но бригаденфюрер Хайнрих фон Шлоссенберг не мог насладиться зрелищем: он был уже не здесь. Возможно, возносясь в стратосферу, его астральное тело сделало прощальный круг над выходящим в открытое море торпедным катером, но было ли так на самом деле, никому не известно.