Морской штрафбат. Военные приключения

Глава 15

Двигатель замолчал, и в наступившей тишине стало слышно, как плещется, ударяясь о стальные борта, подернутая радужной нефтяной пленкой вода. В ней плавал, покачиваясь на успокаивающейся ряби, мелкий мусор, выброшенный взрывом из металлической утробы только что потопленной субмарины. Последние клочки тающего тумана тянулись над водой похожими на папиросный дым прядями, поднимались вверх и исчезали, сливаясь где-то над головой в белесое марево, которому тоже суждено было вскоре растаять.

— А лодка-то, похоже, была как раз из этих, новых, про которые ты толковал, — сказал рулевой Васильев, обращаясь к Павлу. — Сроду такой не видал. Ох и страшилище! Однако уделали мы ее в наилучшем виде — раз, и в дамки!

— Уделали, Саня, уделали, — согласился Павел. — Только, если б не туман, еще очень большой вопрос, кто бы кого уделал. Зенитки видел?

— Видел, — сказал рулевой. — И где они теперь? На дне креветок стращают. Нет, Свищ, хоть и трепло, правильно говорит: фартовый ты, Пал Егорыч!

Павел рассеянно усмехнулся, сворачивая козью ножку. Фартовый… То есть, говоря по-русски, удачливый. Спаси, Боже, от такой удачи! Если удача заключается в том, чтобы постоянно попадать в безвыходные положения, а потом ценой неимоверных усилий кое-как из них выскребаться, то таки да, Павла Лунихина можно назвать удачливым человеком. Конечно, это хорошо, когда команда верит, что за своим командиром она как за каменной стеной. Но посмотрим, что они запоют, когда поймут, куда их занесло!

Передумав курить, Павел ссыпал махорку обратно в непромокаемый кисет, затолкал туда же уже свернутую козью ножку и, порывшись в рундуке, достал секстан: шутки шутками, а выяснить, куда их в самом деле занесло, не мешало бы.

Пока он производил измерения и подсчеты, лейтенант Захаров (стараниями своих подконвойных уже успевший стать старшим лейтенантом и, по наблюдениям Павла, сильно этого стеснявшийся) привязался к рулевому с расспросами: откуда он знает, что подлодка была из новой серии, что это за серия такая и чем, между прочим, занят командир?

Васильев с охотой пустился в объяснения. Как и говорил Ильин, рассказчиком он был отменным и, как всякий по-настоящему хороший рассказчик, обожал уснащать повествование яркими художественными деталями, так что даже самая скучная история о будничном походе в санчасть за порошком от кашля в его изложении превращалась в захватывающую приключенческую повесть. На этот раз ему было где развернуться; для разминки начав с секстана, он подробно и довольно точно описал назначение этого известного на протяжении нескольких столетий и по сей день остающегося незаменимым прибора. По ходу дела он ясно дал понять, что ночной шторм мог отнеси их куда угодно и что, вполне возможно, через час-другой они увидят на горизонте сверкающую под солнцем белоснежную стену вечных арктических льдов.

Заворожив своего единственного, но зато благодарного слушателя этой жутковатой перспективой, Васильев перешел к немецким субмаринам. Здесь его познания не отличались ни обширностью, ни глубиной, но его это не смутило, и он пустился в красноречивые и многословные рассуждения, смело сравнивая то, о чем имел самое поверхностное представление, с тем, чего вообще не знал.

Краем уха прислушиваясь к его соловьиным трелям и доносившимся с палубы комментариям («Во дает! Жги, Сашок, наворачивай круче!» — это Свист; «Я же вам говорил, Алексей, ему бы романы писать» — Ильин; «Вот ведь трепло, прости господи, одно слово — язык без костей» — беззлобное ворчание боцмана), Павел трижды проверил и перепроверил свои расчеты, а потом сверился с картой, хотя и без нее уже понял, где они находятся. Понял он и кое-что еще — можно сказать, все, кроме одного: что теперь делать.

Винить в случившемся метеослужбу, которая, как это часто бывает, позорно проворонила приближение циклона, вряд ли имело смысл. Когда они уходили с базы, море было спокойным; правда, Прокл Федотович то и дело косился в сторону подернутого дымкой горизонта и озабоченно покряхтывал, теребя ус, но дальше этого дело не пошло. Небо начало хмуриться всерьез, когда «триста сорок второй» был уже далеко от берега. Потом пошел дождик — слабенький, редкий, но постепенно набирающий силу. Волнение тоже усилилось, волны буквально на глазах становились все круче и злее, ветер засвистел и завыл в растяжках, а потом затянувшая небо черная штормовая туча разразилась ливнем, по силе не уступавшим тропическому и отличавшимся от него разве что температурой воды, которую трудно было назвать высокой. Шторм случился знатный, Павел в такие до сих пор не попадал, наблюдая за буйством стихии с берега и сочувствуя тем, кто в этот момент сражался с волнами и ураганным ветром.

Буря бушевала почти сутки, здорово потрепав катер и совершенно измотав экипаж. Хуже всего было то, что их с самого начала с огромной скоростью сносило к юго-западу, и Павел ничего не мог с этим поделать: на то, чтобы добраться до базы, идя против такого ветра, у них просто не хватило бы горючего. Он экономил каждую каплю, расходуя содержимое баков только на то, чтобы удерживать катер носом к волне, не давая ей ударить в борт и опрокинуть легкое суденышко. При этом он отлично понимал, что подобная тактика хороша для мирного времени, когда главное — сохранить судно и экипаж и дождаться конца шторма. Потом, когда буря утихнет, можно отправляться куда угодно, а если сделать это своим ходом не получается, послать сигнал SOS и спокойно дрейфовать, дожидаясь корабля, который тебя подберет.

Но сейчас была война, и, судя по направлению ветра, их сносило в такие места, где не приходилось ожидать ничего хорошего. Ближайший порт, до которого они сумеют дойти, наверняка окажется вражеским, а о том, чтобы позвать на помощь, нечего и думать: твой SOS примет радист немецкого сторожевика или подлодки, и судно, которое первым подоспеет в указанную тобой точку, вместо спасательных шлюпок отправит тебе парочку фугасных снарядов.

К сожалению, выбора не было, и теперь, когда волнение улеглось, а туман рассеялся, Павел, определив точные координаты, понял, что действительность превзошла худшие ожидания: их отнесло на добрую тысячу километров к юго-западу от полуострова Рыбачий, и море, что лениво плескалось у бортов, было уже не Баренцево, а Норвежское. Нужно было сообщить об этом экипажу, а потом решать, как быть дальше. Принимать такие решения — обязанность командира, и Павел почти физически ощутил, как давит на плечи груз ответственности.

Его отвлек от неприятных раздумий возглас Свища:

— Эй, глядите, фриц!

Захаров, о котором Павел в последнее время все чаще начал попросту забывать — под ногами не путается, и ладно, — подскочил, с лязгом передернув затвор автомата.

— Где?!

— Да успокойся, начальник, он же дохлый! — фыркнул Свищ. — Не бойся, не укусит! В здешних водах, — авторитетно добавил он, довольно удачно копируя манеру речи боцмана Свиридова, — купаться можно от трех до пяти минут, а он уже почти четверть часа полощется.

Посмотрев туда, куда указывал моторист, Павел увидел в нескольких метрах от катера медленно дрейфующее наравне с прочим мусором тело в черной флотской шинели без знаков различия, под которой виднелся серый свитер грубой вязки с высоким растянутым воротом. Тело лежало на спине; шинель сзади вздулась пузырем, образовав что-то вроде воздушного колокола, который наряду с оставшимся в легких воздухом худо-бедно поддерживал его на плаву. Павел хотел равнодушно отвернуться — мало ли что там плавает, — но его что-то остановило. В чертах лица мертвого немецкого подводника — видимо, того самого, что не успел укрыться внутри, когда субмарина начала экстренное погружение, и был смыт в море, — чудилось что-то смутно знакомое. Этого просто не могло быть, но все же…

— Боцман, багор! — скомандовал Павел.

— Фу, — с показным отвращением сказал Свищ.

Прокл Федотович молча взял багор и, дождавшись, пока тело подплывет немного ближе, зацепил его крюком за разбухший от холодной воды воротник шинели. Ильин и Свищ помогли ему втащить мертвеца на борт. Сержант Волосюк стоял в сторонке, наблюдая за их возней с надменно-брезгливым выражением лица. Неразлучный ППШ висел у него дулом вниз за правым плечом, шинель топорщилась на широкой, как у ломового битюга, корме, а нижняя челюсть совершала размеренные жевательные движения — сержант, по обыкновению, что-то жрал.

— Зачем он вам? — спросил Захаров.

— При нем могут быть какие-нибудь бумаги, — сказал Павел. — Подлодка новая, секретная, мы об этой модели почти ничего не знаем, а это офицер…

Он замолчал и стал спускаться с мостика.

— А, — сказал ему в спину Захаров, — понимаю, ценные сведения.

Железный трап зазвенел под его сапогами, сигнализируя о том, что «гражданин Николай» решил принять личное участие в процессе добывания из утопленника ценных сведений.

Немец лежал на палубе, запрокинув худое лицо с прилипшей ко лбу прядью мокрых рыжеватых с проседью волос. Натекшая с него вода, весело поблескивая на солнце, потихонечку стекала за борт, расстегнутая шинель распахнулась, позволяя видеть торчащий из нагрудного кармашка френча стетоскоп.

— Гутен таг, герр доктор, — сказал ему Павел и добавил по-русски: — А мир-то, оказывается, тесен.

— Знакомый, что ли? — нехорошо прищурив глаз, невнятно, поскольку говорил с набитым ртом, осведомился Волосюк.

— Свищ, обыщи его, — распорядился Павел, не удостоив сержанта ответом.

— Охота была с мертвяком возиться, — счел своим долгом огрызнуться моторист и, присев на корточки, начал брезгливо выворачивать мокрые карманы.

На палубу лег стетоскоп; за ним последовала полупустая пачка размокшего в кашу табака, зажигалка (которую немедленно присвоил Волосюк) и бумажник, в котором, помимо нескольких банкнот, обнаружилась фотография тощей немолодой фрау и промокшая серая книжица с нацистским орлом на обложке — офицерская книжка, из которой следовало, что лежащий на палубе человек при жизни звался Отто Вайсмюллером, имел чин обер-лейтенанта и служил судовым врачом. Все это Павел знал и без документов. Он уже начал жалеть, что приказал выловить труп из воды: ну какие, в самом деле, секретные бумаги мог иметь при себе доктор Вайсмюллер, отправляясь погулять по палубе?

Неожиданно немец закашлялся и издал слабый стон. Шаривший у него за пазухой Свищ отдернул руку, шарахнулся и сел на палубу, а Волосюк, перестав жевать, резво отскочил на целый метр и взял на изготовку автомат.

— Вот гад! — слегка дрожащим голосом пожаловался Свищ. — Это ж надо, до чего живучий! Напугал до смерти, с-с-скотина!

Доктор Вайсмюллер что-то быстро и невнятно забормотал по-немецки, хрипя бронхами и мотая мокрой головой, а потом, содрогнувшись всем телом, замер и замолчал.

— Отошел, — лишенным интонации голосом констатировал боцман.

— Как есть перекинулся, — авторитетно подтвердил Свищ.

— Что он говорил? — спросил Захаров, который умел, когда надо, быть чертовски въедливым.

— Беседовал с приятелем, — сказал Павел. — Советовал ему оставить шахматы и попробовать свои силы в картах или игре в крестики-нолики… В общем, бредил.

— Это точно? — зачем-то спросил Захаров.

— Да врет все, морда штрафная, — лениво процедил Волосюк. — Гляди-ка, посреди моря знакомого встретил! В особом отделе разберутся, что это за встреча такая, случайная она или, может, не совсем…

— Да, — сказал Павел и медленно разогнулся, глядя в глаза лейтенанту. — Все правильно. Я — немецкий шпион, в этом районе у меня была назначена встреча с хозяевами. Я устроил шторм, потому что без него нам сюда было не добраться, для отвода глаз атаковал подлодку, нечаянно ее утопил, а этот фриц продержался четверть часа на плаву в ледяной воде только для того, чтобы передать мне новые инструкции, пароли и явки. — Он повернулся к Волосюку: — Для тебя приятная новость, сержант. Ты можешь прямо сейчас отправляться в трюм и включать свою машинку. Валяй, инструкция позволяет!

Слегка опешивший от этой неожиданной атаки сержант с трудом глотнул, освобождая ротовую полость от наполовину пережеванной пищи.

— Чокнулся, что ли? — обращаясь к Захарову, изумленно произнес Волосюк. — Ты чего это, а? — добавил он агрессивно, адресуясь к Павлу.

— В чем дело, объясните, — в свою очередь, потребовал старший лейтенант.

Павел повернулся к ним спиной и отыскал взглядом моториста:

— Что у нас с топливом, Свищ?

Рябая физиономия Свища сморщилась и перекосилась в красноречивой гримасе возмущенного недоумения, как бы говорящей: да вы что, ошалели, какое топливо?!

— Сарай поджечь хватит, — сказал он. — Может, даже два сарая. Короче, где-то на полета миль.

— Пятьдесят миль? — беспомощно переспросил Захаров.

— Сто километров, — все тем же бесцветным, лишенным интонации голосом перевел сообщение моториста на сухопутный язык Прокл Федотович. — Или около того.

Он, разумеется, понял все давным-давно; Саня Васильев, рулевой, тоже наверняка был в курсе, но, в отличие от боцмана, предпочитал не думать о плохом, уповая на то, что командир вывезет их всех отсюда на своем пресловутом фарте.

— И чего? — с тупой бычьей агрессией спросил Волосюк.

Павел покосился на Захарова. Судя по остановившемуся взгляду и застывшим чертам лица, старлей, в отличие от своего жвачного коллеги, уже начал кое-что понимать. Чтобы окончательно прояснить ситуацию, Павел сказал:

— Шторм продолжался чуть больше суток, и все это время нас сносило к юго-западу со скоростью около двадцати узлов.

— Ого, — сказал с мостика рулевой.

— Двадцать узлов? — опять переспросил Захаров.

— Почти сорок километров в час. Простое умножение дает непростой итог: около тысячи километров, пятьсот миль, из которых своим ходом мы можем пройти только пятьдесят.

— Вредительство! — ахнул Волосюк, снова схватившись за автомат.

— Мама дорогая, — упавшим голосом произнес Свищ.

— И где мы теперь? — спросил Захаров. — Дайте карту! Хотя нет, у меня же своя…

Он расстегнул полевую сумку и вынул сложенную карту. Павел заметил, что руки у него предательски дрожат. Несмотря на возраст, синюю фуражку и все такое прочее, паренек был неглуп и в общих чертах уже сообразил, как они влипли — и все скопом, и он, старший лейтенант НКВД Захаров, персонально. Нелепый «штрафной» статус «триста сорок второго» теперь обернулся против него, старлея Захарова: именно он отвечал за то, чтобы не пользующийся полным доверием командования экипаж ни при каких обстоятельствах не сдался в плен, а из тупика, в который они угодили, существовал только один выход — как раз туда, в лагерь для военнопленных. Ну, или на дно, что ни один нормальный, здоровый, полный жизненных сил человек не может рассматривать в качестве приемлемого выхода до тех пор, пока сохраняется хотя бы тень надежды.

— Где мы? — повторил он вопрос, протягивая карту Павлу.

Лунихин ткнул пальцем в точку неподалеку от изрезанного фьордами побережья Норвегии:

— Норвежское море, фрицевская вотчина. Они тут как дома, а мы — незваные гости. По прямой до берега миль сорок, но нам на этом берегу делать нечего, там немцы.

— Нечего, это факт, — заявил Свищ, которого никто ни о чем не спрашивал. — Айда домой, командир! Снимем с граждан начальников штаны…

— Чего-о? — с угрозой переспросил Волосюк.

— А чего? — невинно тараща глаза, сказал Свищ, нисколько не напуганный повернувшимся в его сторону дулом ППШ. — Я ж к тому, что на вас, сухопутных, галифе, а у них парусность — о-го-го! Сержантские шкерты на мачту — они побольше, это будет грот, а лейтенантские на носу заместо кливера присобачим… И айда!

Павел усмехнулся, между делом отметив про себя, что морская жизнь, похоже, пришлась мотористу по вкусу — настолько, что он даже усвоил кое-какие сведения, касающиеся парусного вооружения старинных судов. Все, что было известно об этом самому Лунихину, он почерпнул в детстве из морских романов Фенимора Купера, Свища же, вероятнее всего, просветил боцман.

— Вы хотите сказать, что выхода нет? — без необходимости уточнил Захаров, отреагировав на шутку моториста бледным подобием улыбки.

— Выходов сколько угодно, — заверил Павел, возвращая ему карту, — и все один другого хуже. Можно взять курс на Рыбачий, спалить все горючее, а потом дрейфовать в открытом море, дожидаясь фрица, который не поленится мимоходом пустить нас на дно… или голодной смерти. Ясно, вместо фрица нам может повстречаться советская «щука», но вряд ли командир станет с нами возиться — у него есть дела поважнее спасения утопающих. А если даже и станет, катер все равно придется утопить — не оставлять же его фрицам!

— Это было бы неплохо, — заметил слегка приободрившийся старлей.

— Это было бы чудо, — спустил его с небес на землю Павел. — Все равно что заблудиться в тайге и нечаянно встретить там друга детства. Можно, конечно, послать в эфир SOS, но как ты думаешь, чей корабль подоспеет первым?

— Какие еще есть варианты? — напряженным тоном спросил Захаров, проигнорировав вопрос.

— Можно сдаться в плен, — сказал Павел, — можно атаковать первую подвернувшуюся немецкую посудину и геройски погибнуть. Можно попытаться высадиться на берег и добраться до линии фронта по суше. Однажды я уже предпринял такую прогулку и очень сомневаюсь, что мне снова повезет, потому что это тебе не по Ленинским горам с барышней под ручку пройтись. А можно честно выполнить приказ гражданина майора Званцева и прямо сейчас взорвать катер к чертовой матери вместе с собой.

— С-час, — сказал Свищ, красноречиво похлопывая себя по ладони неизвестно откуда взявшимся увесистым гаечным ключом. — Только галоши надену, а то за бортом мокро.

Судя по тому, что сержант Волосюк проигнорировал вызывающее поведение подконвойного моториста, последний из предложенных Павлом вариантов ему ничуть не улыбался. Федотыч был прав: геройская гибель не входила в планы сержанта Волосюка, и Павел подозревал, что знает, кто в случае чего первым побежит сдаваться в плен.

— Выбирай, старлей, — сказал он Захарову. — Случай как раз по твоей части, так что и командовать тебе.

Старший лейтенант надолго задумался. Волосюк смотрел на него не отрываясь; он даже не жевал, видимо тоже прикидывая в уме, как станет действовать, если решение Захарова его не устроит. Павел посмотрел на боцмана. Прокл Федотович ответил ему спокойным, ничего не выражающим взглядом; он стоял справа и немного позади Волосюка, а рядом с ним как-то незаметно очутился Свищ, в руках у которого по-прежнему вихлялся тяжелый гаечный ключ. На мгновение Павел испытал малодушное желание проснуться: ситуация, и без того невеселая, еще более обострялась из-за присутствия на борту наделенного властью и к тому же хорошо вооруженного злобного кретина, которого вдобавок ко всему надлежало оберегать как зеницу ока — его гибель, независимо от обстоятельств, означала бы для всего экипажа новое заседание военного трибунала. И было совсем нетрудно догадаться, каким станет в этом случае приговор…

Впрочем, теперь угроза военного трибунала была, пожалуй, последним, о чем стоило беспокоиться.

— Командуйте, Павел Егорович, — сказал наконец Захаров.

Волосюк недобро усмехнулся, и в выражении его сытой физиономии теперь явственно читалось: сдрейфил, салага! Павел был далек от того, чтобы разделить это мнение: старлею, который в последнее время заметно повзрослел, потребовалось немало мужества, чтобы переступить через собственное самолюбие и принять единственно верное решение. В отличие от Волосюка, он понимал, что здесь, в море, они оба просто балласт и самая большая польза, которую они могут принести, — это не путаться у экипажа под ногами.

— Боцман, раздайте экипажу оружие, — сказал Павел, глядя при этом на Захарова.

— Есть, — сказал Прокл Федотович, не двигаясь с места. Он тоже смотрел на старшего лейтенанта.

Немного помедлив, тот расстегнул верхнюю пуговицу шинели и, стащив через голову с шеи, протянул боцману болтающийся на шнурке ключ. Даже у майора Званцева не хватило ума отправлять экипаж в бой с пустыми руками, но он все-таки принял меры к тому, чтобы неблагонадежные штрафники не могли распоряжаться личным стрелковым оружием по своему усмотрению. Оно хранилось в железном ящике, который загромождал и без того тесный кубрик. Ключ от ящика находился у Захарова, и Павел не раз гадал, отважится ли тот когда-нибудь расстаться с этим символом власти и залогом собственной безопасности.

Ключ лег в широкую мозолистую ладонь боцмана, и тот молча скрылся в люке, ведущем в кубрик.

— Очистить палубу, — приказал Павел.

После секундной заминки его приказ выполнил Волосюк — просто уперся в бок лежащего на мокром железе мертвого судового врача с потопленной субмарины сапогом и без лишних церемоний спихнул его за борт. Захаров отвернулся; Свищ шумно шмыгнул носом и утерся рукавом, а наблюдавший за этой процедурой с мостика рулевой неопределенно крякнул. Павел промолчал. Покойник при жизни был врагом и, разумеется, не заслуживал прощального салюта, но все-таки то, как обошелся с ним сержант, оставило в душе неприятный осадок.

Он поднялся на мостик, приказал рулевому держать на ост и, не совладав с собой, снова посмотрел на карту. Все было верно: точка с рассчитанными им координатами, в которой сейчас находился катер, располагалась чуть ли не внутри кривого карандашного овала, нарисованного им когда-то на штабной карте начальника артиллерийской разведки Никольского. Павел был атеистом, но после встречи с доктором Вайсмюллером — первым человеком, которого он увидел, очнувшись в плену, — не поверить в судьбу было трудно.

На мостик поднялся боцман, держа в каждой руке по автомату. Павел забросил ППШ за спину, пристегнул к поясу кобуру с пистолетом и дал малый вперед. Внизу, на палубе, очень недовольный жизнью сержант Волосюк показывал палубному матросу Ильину, как обращаться с автоматом. Ильин слушал внимательно, сопровождая энергичным кивком каждое слово сержанта, но, кажется, мало что понимал. Пальцы у него были испачканы свежей краской: похоже, пока решалась судьба катера, Виктор Иванович занимался привычным ему делом, украшая рубку обреченного судна еще одной маленькой красной звездочкой.

— Стоп машина, — приказал Павел, разглядывая в бинокль две виднеющиеся на поверхности моря почти прямо по курсу темные точки. Даже с такого расстояния было заметно, что одна из них больше другой.

Мотор замолчал, катер опустил нос, продолжая по инерции скользить вперед. Старший лейтенант Захаров, месяц назад где-то раздобывший собственный бинокль и редко расстававшийся с ним даже на берегу, последовал примеру Лунихина.

— Немцы? — спросил он.

— Нашим тут взяться неоткуда, — сказал Павел. — Самоходная баржа и бронированный катер сопровождения. Саня, спусти-ка флаг, — обратился он к рулевому и, перегнувшись через ограждение мостика, позвал: — Ильин! Виктор Иванович, возьми брезент и прикрой свое художество. Я имею в виду звезду на рубке, — добавил он в ответ на послышавшуюся снизу не вполне внятную, но явно удивленную реплику.

— Вы что, в плен собрались сдаваться? — насторожился Захаров, уже успевший слегка пообвыкнуть на флоте и усвоить кое-какие здешние правила — в частности, то, согласно которому спущенный флаг на мачте означает капитуляцию.

— А ты что предлагаешь? — спросил Павел. — Я что приказал? — добавил он, обращаясь к рулевому, который колебался, не решаясь опустить флаг.

Васильев вздрогнул и засуетился; побитый штормами, полинявший красный флаг рывками пополз вниз по флагштоку и лег ему на руки складками жесткой, просоленной насквозь ткани.

— Странный вопрос, — сказал Захаров. — Как это — что я предлагаю? У нас есть еще одна торпеда, у нас есть спаренный пулемет, прямо по курсу наблюдается цель — какие тут могут быть предложения?

— К штурвалу, — приказал рулевому Павел и дал малый вперед. — Держи прямо на них. Значит, атаковать, — продолжал он, обращаясь к лейтенанту. Митинговать на мостике — последнее дело, но время в запасе еще было, и Лунихин решил потратить часть его на объяснения. Сейчас на счету была каждая пара рук и каждый ствол, и он предпочитал превратить потенциальную помеху, которую являл собой Захаров, в еще одного помощника. — А в каком порядке прикажешь атаковать, старлей?

Захаров снова поднес к глазам бинокль и, будто для проверки, еще раз осмотрел приближающиеся цели.

— Сначала грузовое судно, потом корабль сопровождения, — сказал он. — Это ваша любимая тактика, и я не вижу причин ее менять.

— Значит, ты все-таки за геройскую гибель, — констатировал Павел. — Утопим баржу и останемся один на один, буквально нос к носу со сторожевиком. А на нем, помимо брони и пулеметов, установлена еще и скорострельная счетверенная зенитка, способная одним удачным залпом разнести нас на куски.

— Это уже неважно…

— Так ли? Скажу больше: если на этот раз поступить наоборот и потратить торпеду на сторожевик, баржу мы возьмем голыми руками. На барже полно горючего — заправимся, возьмем про запас и пойдем домой…

— Но это же превосходно! Верно про вас говорят, что вы везучий…

— Да перестань ты выкать! Везучий… — Павел передвинул рукоятку хода на самый малый. — Пятьсот миль вдоль норвежского побережья с пустыми торпедными аппаратами — такого везения врагу не пожелаешь. Один раз мне так уже повезло, и ты не хуже моего знаешь, чем тогда кончилось дело. Думаешь, на этот раз пронесет? Сомневаюсь! Кроме того… — Он немного поколебался, в задумчивости кусая нижнюю губу. — Кроме того, Николай, есть шанс потратить последнюю торпеду с гораздо большей пользой для дела.

— Не понимаю, — признался старлей.

— Конечно, не понимаешь. Айда на бак, потолкуем.

Они ушли, прихватив с собой карту. Рулевой Васильев держал курс на медленно приближающиеся вражеские суда и наблюдал, как командир, стоя на баке, горячо втолковывает что-то Захарову, тыча пальцем в карту. Встречный ветерок трепал края карты и полы лейтенантской шинели. Мальчишеская физиономия Захарова, перечеркнутая тонкой полоской подбородочного ремня, который не давал свалиться синей фуражке с малиновым околышем, постепенно приобретала все более озабоченное выражение. Рулевого это не беспокоило; даже когда Лунихин, переговорив на корме с боцманом, поднялся на мостик и подробно проинструктировал его самого, Васильев не впал в уныние. Замысел командира представлялся ему не более рискованным, чем обычно; до сих пор удача оставалась на стороне Пал Егорыча, а если на этот раз она ему изменит — ну, на то и война…

Энкавэдэшник вернулся на мостик вместе с Лунихи-ным и сразу же, ни на что больше не отвлекаясь, забрался в турель и стал готовить к бою спаренный пулемет — стащил со стволов мокрые брезентовые чехлы, аккуратно заправил в казенник ленту и пару раз лихо провернул турель на триста шестьдесят градусов. Турель вращалась легко, без малейшего скрипа, и было трудно поверить, что в самом начале, чтобы стронуть ее с места, пришлось зубилом отбивать напластования ржавчины.

Цели приближались, их уже можно было рассмотреть невооруженным глазом — пятнистый, как жаба, бронированный катер береговой охраны и тяжелогруженую, осевшую в воду почти по самые борта самоходную баржу. На сторожевике замигал сигнальный прожектор — немцы запрашивали пароль, а может, требовали остановиться и лечь в дрейф. Меньше всего на свете они ожидали встретить в этих водах советский торпедный катер — чтобы дойти сюда, морскому охотнику нужно было дозаправиться хотя бы один раз, а русским базам, где он мог бы это сделать, на побережье Норвегии просто неоткуда было взяться.

— Давай, Саня, — перехватывая штурвал, сказал Лунихин, — выдай ему какую-нибудь абракадабру.

Рулевой взялся за рукоятку и защелкал железными шторками сигнального прожектора, посылая фрицам ответную серию длинных и коротких вспышек. Лунихин краем уха вслушивался в чередование сухих металлических щелчков, машинально складывая сигналы световой азбуки Морзе в слова: «3-д-р-а-в-с-т-в-у-й-м-о-я-м-у-р-к-а»…

— Кончай хулиганить, — сказал он, и рулевой молча вернулся к штурвалу.

Слегка обескураженный непонятным посланием рулевого, немец снова замигал прожектором. Павел пару раз моргнул ему в ответ, как это делают, приветствуя друг друга на дороге, водители грузовиков, и немного увеличил скорость. Одновременно он включил рацию и начал плавно вращать кремальеру, гоня стрелку вдоль круглой шкалы настройки. Наконец в наушниках послышался встревоженный голос, кричавший что-то по-немецки.

— …Себя! Повторяю, неизвестное судно, немедленно назовите себя, в противном случае буду вынужден открыть огонь! — взывал он.

Павел поднес к губам микрофон. «Только бы Волосюк не вылез», — подумал он, придавливая тугую клавишу тангенты.

— Сторожевой катер береговой охраны, база острова Рингвассёй, — представился он по-немецки, затылком чувствуя подозрительный взгляд старлея Захарова. — Терплю бедствие, прошу оказать помощь.

Названный им остров располагался почти на полпути между Рыбачьим и тем местом, куда их занесла нелегкая. Павел не знал, есть ли на острове немецкая база, и очень надеялся, что командир сторожевика тоже этого не знает, — прямо скажем, не такая большая он шишка, чтобы все знать. После недавнего шторма сообщению Лунихина было нетрудно поверить, а удаленность названной им базы должна была объяснить фрицу, почему в ответ на свой запрос он вместо условного светового сигнала получил какую-то белиберду: здесь свои пароли, на острове Рингвассёй — свои, и это нормально. Как ни крути, а куда легче поверить в то, что разразившийся шторм пригнал в эти воды вспомогательное судно с острова, до которого от силы двести миль, чем предположить, что у ветра и волн хватило сил зашвырнуть русский торпедный катер за тысячу километров от базы на полуострове Рыбачий…

Дважды повторив свое сообщение, он перешел на прием.

— Приказываю лечь в дрейф, — потребовал немец. — Повторяю: застопорить ход, лечь в дрейф. При попытке приблизиться открываю огонь. Ваши координаты зафиксированы, помощь придет, ожидайте.

— Не понял вас, повторите, — сказал Павел, выключил рацию и дал полный вперед, безрассудно сжигая последние капли плескавшегося на дне баков горючего.

Мотор взревел, нос катера задрался, вдоль бортов выросли, поднимаясь все выше, пенные усы. Цели начали стремительно приближаться, вырастая на глазах, и уже можно было разглядеть стоящие на корме баржи железные бочки — несомненно, с тем самым горючим, в котором так отчаянно нуждался «триста сорок второй».

Сторожевик дал предупредительный залп, прямо по курсу море проросло пенными фонтанами разрывов. Павел отчаянно замигал сигнальным прожектором, а Захаров, следуя полученной инструкции, энергично замахал над головой извлеченными из собственного вещмешка бязевыми офицерскими кальсонами. Кальсоны были не совсем белые, но было нетрудно догадаться, что они означают белый флаг.

Еще один залп вздыбил море за кормой. Артиллеристы сторожевика брали катер в вилку. Немцы по-прежнему ничего не понимали, но у них был приказ охранять баржу, и они намеревались выполнить его с чисто немецкой пунктуальностью. Павел понял, что снаряды следующего залпа накроют их, в два счета пустив на дно, но дистанция уже позволяла вести прицельный огонь, и он кивнул рулевому.

Васильев круто положил руль вправо, и, как только катер выровнялся, оставив за кормой лес опадающих водяных колонн, старший лейтенант, давно рвавшийся продемонстрировать свои навыки владения пулеметом, открыл огонь — как и было условлено, не по сторожевику, а по барже.

Стрелком он оказался действительно неплохим. Рубка баржи взорвалась осколками выбитого стекла, две из стоявших на корме бочек загорелись. В дыму засуетились черные фигурки, и горящие бочки одна за другой кувыркнулись за борт. Захаров дал еще одну короткую очередь, и одна из этих фигурок, растопырив кривые сучки конечностей, последовала за бочками.

Катер счастливо уклонился от еще одного залпа и, описав дугу, взял прямой курс на баржу. Командир немецкого сторожевика, только что имевший отличный случай рассмотреть повстречавшееся ему неизвестное судно в профиль и безошибочно определить его тип, наверняка пришел к выводу, который ему старательно навязывал Павел: невесть откуда взявшийся русский морской охотник не безоружен и намерен, рискуя жизнью, во что бы то ни стало торпедировать баржу с ценным грузом. Этот незнакомый Павлу немец оказался отчаянным парнем и попытался до конца сохранить верность долгу: не прекращая палить из всех имевшихся на борту стволов, сторожевик поспешно выдвинулся вперед, на линию торпедной атаки, загородив собой баржу.

Павел отдал должное мужеству противника. Застигнутый врасплох и поставленный перед нелегким выбором немец смело принял вызов и пошел ва-банк — пан или пропал, или грудь в крестах, или голова в кустах. Это было именно то, что от него требовалось, и Павел, выжимая из старенького мотора все, на что тот был способен, удовлетворенно кивнул: поглядим, чья монетка упадет орлом кверху!

Новая цепочка разрывов выросла в опасной близости от правого борта. Рулевой заложил крутой вираж, не давая немецкому наводчику скорректировать прицел и одним махом кончить дело; Захаров, мертвой хваткой вцепившийся в рукоятки пулемета, с разворота дал длинную очередь. По размалеванной камуфляжными разводами броне сторожевика запрыгали искорки рикошетов, в рубке посыпались стекла, и немецкое судно неудержимо повело вправо, прямиком на баржу.

— Голову оторву! — свирепо прокричал Павел. — Рубку не трогать, убью!

Захаров откликнулся новой очередью. Вид у него был до предела лихой, и, несмотря на остроту ситуации, Павлу пришло в голову, что мальчишка сейчас наверняка воображает себя пулеметчиком легендарной буденновской тачанки: и с налета, с поворота…

Сторожевик выправил курс — кто-то перехватил штурвал, сменив убитого рулевого. На борту что-то загорелось, палубу начало затягивать густыми клубами черного дыма. Четко проинструктированный Васильев, во многом перенявший от своего бесшабашного командира манеру управления судном, проскочил под носом немецкого катера, где «триста сорок второй» уже не могла достать скорострельная зенитная счетверенка; по турели простучала пулеметная очередь, в воздух, вертясь, взлетело ребристое яйцо брошенной боцманом «лимонки», против света казавшееся черным, и взорвалось, окатив палубу вражеского судна шквалом осколков. Старлей дал еще одну очередь, и пулемет, бивший с верхней палубы сторожевика, замолчал.

«Заговоренный» вошел в неширокий просвет между немецким катером и баржей. Лунихин застопорил ход, отработал немного назад, гася инерцию, и подхватил автомат. По палубному настилу баржи бежал человек в матросском бушлате и стальной каске, держа поперек живота МГ с одетым в толстый дырчатый кожух стволом и коробчатым магазином. ППШ в руках Павла зло задергался, плюясь горячими гильзами, и немец упал на бегу, выронив за борт пулемет.

Теперь счетверенная зенитная установка была не страшна «триста сорок второму»: даже если бы он не находился в мертвой зоне, немец все равно не рискнул бы стрелять по нему из опасения попасть в баржу, которую так самоотверженно охранял. Старлей Захаров поставил точку в этом вопросе, ударив из пулемета по развернутой к катеру незащищенным тылом орудийной башенке. Павел видел, как, сломавшись в коленях, упал наводчик, а второй номер расчета сполз на палубу по броневому щиту, оставляя на нем широкую, влажно поблескивающую красную полосу. Хвалить энкавэдэшника за меткую стрельбу было некогда: Свищ уже ловко, как обезьяна, вскарабкался на борт сторожевика и, припав на колено, послал очередь из ППШ куда-то вверх. Оттуда трескуче откликнулся немецкий МП; Прокл Федотович, прижавшись щекой к прикладу и сощурив левый глаз, выстрелил одиночным, и убитый наповал немецкий матрос кувыркнулся через перила мостика.

Павел совершил рискованный прыжок через разделявшую катера полосу воды и повис, вцепившись обеими руками в ступеньку свисающего с высокого борта сторожевика трапа. У него за спиной снова часто и зло затарахтел спаренный «максим» Захарова, со звоном посыпалось стекло, и кто-то протяжно закричал. «Убью», — снова мысленно пообещал лихому пулеметчику Павел и взобрался на борт.

Ни на что не отвлекаясь, он устремился к трапу, ведущему на капитанский мостик. Краем глаза он заметил Свища, крадущегося с автоматом наперевес вдоль палубной надстройки. У него за спиной беззвучно распахнулась дверь, и высунувшийся оттуда немец поднял ствол автомата с явным и недвусмысленным намерением срезать моториста очередью от живота. Руки у Лунихина были заняты; понимая, что уже слишком поздно, он открыл рот, но крикнуть не успел: выскочивший откуда-то Ильин ударил длинной, на добрую половину диска, очередью, и испуганно обернувшийся на звук Свищ увидел только, как падает изрешеченное тело в торчащей кровавыми клочьями шинели. Ильин опустил автомат и пошатнулся; у него было лицо человека, которого вот-вот со страшной силой стошнит прямо на палубу. «Войско», — с оттенком горечи подумал Павел, отметив про себя, что сержанта Волосюка нигде не видно. Впрочем, ничего иного он от вертухая и не ожидал.

Дверь рубки оказалась заперта изнутри. Павел ударил по ней прикладом; в ответ протрещала очередь, стекло иллюминатора с силой вылетело наружу веером сверкающих брызг. Не тратя времени на переговоры, Лунихин просунул под ручку гранату, выдернул чеку и отскочил за угол. Сторожевик вздрогнул от нового взрыва, послышались частые шлепки сыплющихся в воду осколков, и покореженная, сорванная с петель дверь с грохотом поехала вниз по ступенькам железного трапа.

Пригнувшись, держа автомат наперевес, он нырнул в клубящийся тротиловый дым. Навстречу сверкнула бледная вспышка пистолетного выстрела, над ухом опасно свистнуло. Павел почти наугад ударил прикладом, и человек в капитанской фуражке со стоном упал на колени, выронив парабеллум и прижав ладони в перчатках к окровавленному лицу. В углу завозились; Лунихин, развернувшись всем корпусом, дал очередь от живота, послышался еще один стон, лязг ударившегося о стальную палубу автомата, и возня прекратилась.

— Хенде хох, сука! — не своим голосом закричал он, и владелец капитанской фуражки, по-прежнему стоя на коленях, послушно поднял руки в испачканных кровью перчатках. На рукаве блеснул шитый серебром капитанский шеврон; Павел выглянул в разбитый иллюминатор, но команда неплохо справлялась и без него.

Незаменимый Федотыч уже сидел в залитом кровью кресле наводчика и без лишней спешки, но и не мешкая разворачивал орудие вслед улепетывающей на всех парах барже. Скорострельная зенитка дала короткий залп, четыре ствола по очереди дернулись, плюнув косматым рыжим пламенем, и четыре разрыва дымными гейзерами взметнулись перед черным округлым носом тихоходной посудины. Баржа застопорила ход, и показавшийся на мостике человек замахал какой-то белой тряпкой.

— Культурная нация, — послышался откуда-то снизу слегка запыхавшийся голос Свища. — Нашему начальнику пришлось подштанниками махать, а у этих, гляди, чистое полотенце наготове! Будто наперед знали, ей-богу…

Павел дал малый вперед и свободной от автомата рукой завертел штурвал, направляя взятый на абордаж сторожевик к барже. Рация на консоли хрипела и улюлюкала; потом сквозь треск и завывания помех пробился далекий голос радиста.

— Кашалот, я Валькирия! Валькирия вызывает Кашалота! — по-немецки взывал он. — Что у вас происходит?

Павел сказал капитану сторожевика несколько слов, сопроводив их красноречивым движением автоматного ствола. Тот тяжело завозился, вставая с колен, на нетвердых ногах приблизился к рации, размазал перчаткой струящуюся из разбитого носа кровь, взял в трясущуюся руку микрофон и, перебросив тумблер, дрожащим голосом заговорил:

— Валькирия, я Кашалот. Атакован русским торпедным катером…

Дав ему договорить, Павел коротким движением ствола отправил пленного в дальний угол рубки и, высунувшись в иллюминатор, приказал команде тушить пожар на борту и готовиться к швартовке.