Морской штрафбат. Военные приключения

Глава 2

В сумерках неподвижная гладь фьорда казалась черной, как зеркало из любовно отполированного антрацита. Отвесные скалы громоздились справа и слева, вонзая иззубренные вершины в хмурое северное небо. Стоя на мостике, капитан Майзель косился на эти изъеденные временем и непогодой каменные клыки с подозрением и неприязнью, свойственными всякому моряку, видящему в скалистом незнакомом береге смертельную угрозу.

Впрочем, этот берег не был для капитана таким уж незнакомым, да и настоящей угрозы здесь не существовало: фьорд был извилистым и длинным, он глубоко врезался в скалистую сушу, имел узкую, замысловато искривленную горловину, так что, даже когда в открытом море бушевал сильный шторм, его воды оставались спокойными и безопасными — если, конечно, знать фарватер и не зевать, памятуя о минных полях.

Субмарина шла в надводном положении, почти беззвучно рассекая темную холодную воду. Пологие волны клином разбегались в стороны и назад от ее острого стального носа и с плеском разбивались о подножия скал. На коротком флагштоке лениво колыхалось рассеченное черным крестом алое полотнище с белым кругом посередине, внутри которого хищным пауком распласталась свастика. Клепаный стальной корпус субмарины мокро поблескивал в тусклом свете угасающего дня, как шкура гигантского морского млекопитающего, в дырчатом металлическом настиле палубы застряли бурые космы мертвых водорослей. Все люки были открыты настежь, внутри, заглушая басовитое гудение дизеля, тарахтел компрессор. Воздух пах морской солью и йодом; налетавший временами ветерок доносил со стороны кормы вонь дизельного выхлопа и дым крепкого трубочного табака. Последний запах был обязан своим происхождением неизменной трубке доктора Вайсмюллера, который стоял позади капитана, привалившись тощим задом к ограждению мостика, и, зябко кутаясь в накинутую на плечи шинель, с праздным видом глазел по сторонам, обозревая угрюмые красоты здешней дикой природы.

Бригаденфюрер СС Хайнрих фон Шлоссенберг в расстегнутом кожаном плаще с пелериной стоял рядом с капитаном и изучал береговую линию в мощный морской бинокль. Исходивший от него запах хорошего одеколона временами перебивал даже смрад докторской трубки, под тонкой кожей черной перчатки на безымянном пальце правой руки виднелось хорошо заметное вздутие, обозначавшее перстень с изображением человеческого черепа — особый знак отличия, которого удостаивались лишь немногие офицеры СС. Одеколон, которым пользовался барон фон Шлоссенберг, и впрямь был хорош, но капитану Майзелю все равно казалось, что от бригаденфюрера разит мертвечиной. Капитан знал, что перечень заслуг Шлоссенберга перед рейхом весьма обширен — барон успел побывать в Тибете, повоевать в Африке, в Европе и в России, и повсюду о нем отзывались как о бесстрашном солдате и талантливом командире, — но никак не мог избавиться от предубеждения, которое испытывал к СС вообще и в частности к этому лощеному баловню судьбы, по слухам являвшемуся любимчиком самого фюрера.

— Что там? — спросил Шлоссенберг, глядя в бинокль на нечто издалека представлявшееся относительно ровной каменистой площадкой среди голых диких скал.

— Береговая батарея, — ответил капитан Майзель. Он даже не посмотрел в ту сторону, поскольку и без того знал, что на данном участке побережья нет больше ничего, что заслуживало бы внимания высокопоставленного пассажира. — Справа по борту еще одна. Сейчас ее не видно, она покажется, когда мы обойдем вон тот выступ. На нем оборудован наблюдательный пункт, а батареи полностью простреливают фарватер. Учитывая малую площадь водного зеркала и плотность перекрестного огня, которую могут обеспечить батареи, смею утверждать, что вглубь фьорда не залетит даже муха, если у нее не будет пропуска, подписанного комендантом укрепрайона.

Шлоссенберг коротко усмехнулся, опуская бинокль.

— И часто здесь появляются мухи без аусвайса? — поинтересовался он.

— На моей памяти не было ни одной, — ответил капитан. — Солдаты на батареях изнывают от безделья. Даже зенитчикам нечем себя занять: русские самолеты появляются здесь разве что случайно, да и по тем запрещено открывать огонь во избежание демаскировки объекта. В таких условиях неизбежны проблемы с дисциплиной…

— Которые вряд ли вас касаются, — резко оборвал его барон. — Занимайтесь своей командой, капитан, а солдат предоставьте тем, кто за них отвечает. Какие могут быть проблемы с дисциплиной в военное время? Русские, например, решают подобные проблемы самым простым и, на мой взгляд, единственно верным способом: расстреливают разгильдяев на месте.

— При их неограниченных людских ресурсах они могут себе это позволить, — криво усмехнувшись, заметил капитан Майзель. — Кроме того, они дикари, которым вряд ли стоит уподобляться. В конце концов, некоторые племена до сих пор практикуют каннибализм…

— Я не слышал, чтобы у дикарей возникали проблемы с дисциплиной, — парировал эсэсовец. — И я вовсе не намерен подражать этим азиатам. Но и позволять солдатам рейха уподобляться стае изнывающих от безделья обезьян я не намерен тоже. Разумеется, расстрел — крайняя мера. Куда разумнее и эффективнее использовать избыток энергии этих бездельников на строительстве…

Пока они беседовали, субмарина миновала скалистый выступ, на который указывал капитан, и взору бригаден-фюрера открылась расположенная среди скал береговая батарея. Отлично оборудованные орудийные позиции были затянуты маскировочными сетями, что делало их незаметными с воздуха. На батарее включился и замигал, чередуя длинные и короткие вспышки, мощный прожектор. Когда он погас, капитан отдал короткую команду. Позади них ритмично залязгали металлические шторки сигнального прожектора, на влажных перилах мостика замигали отблески электрического света. Прожектор на берегу ответно мигнул несколько раз, подтверждая, что пароль принят; капитан пригнул к себе раструб переговорной трубки и скомандовал застопорить ход. Субмарина легла в дрейф, ворчание дизельного мотора смолкло.

— В чем дело? Почему мы остановились? — забеспокоился Шлоссенберг, которому явно не терпелось поскорее сойти с зыбкой палубы на твердую землю.

— Мины, бригаденфюрер, — пояснил капитан. — Фарватер полностью перегорожен минами, и сейчас их опускают на дно, чтобы мы могли пройти.

Эсэсовец посмотрел на часы, которые поблескивали между рукавом плаща и раструбом перчатки, а потом покосился на хмурое небо из-под лакированного козырька фуражки. Капитану был ясен смысл этой пантомимы; он не знал, насколько правдивы хвалебные отзывы о брига-денфюрере СС Хайнрихе фон Шлоссенберге, но сообразительности и здравого смысла этому берлинскому гусю явно было не занимать.

Глядя на спокойное зеркало темной глубокой воды, раскинувшееся перед острым носом подлодки, капитан представил, как в этих кристально чистых ледяных глубинах беззвучно шевелится, раскачиваясь на металлических тросах и постепенно опускаясь на дно, целое поле смертоносных стальных репейников. Его слегка передернуло при воспоминании о том, каково это — очутиться посреди такого поля. Будто наяву, он услышал отвратительный скрежет трущихся о клепаный борт субмарины тросов и негромкое, вороватое постукивание по металлу, как будто там, снаружи, неприкаянно маялась во мраке и холоде и просилась на борт, в насыщенное испарениями человеческих тел тепло и тусклый свет тесных отсеков, сама смерть. Один из этих деликатных ударов по обшивке может оказаться чуточку сильнее других, и тогда — грохот, треск и скрежет рушащихся переборок, крики умирающих и плеск заливающей отсеки воды…

По истечении показавшихся бесконечно долгими пяти минут с береговой батареи просигналили, что фарватер свободен. Капитан скомандовал: «Малый вперед», и лодка осторожно возобновила движение под перестук ожившего дизеля и плеск набегающей на скалы волны. Шлоссенберг в последний раз покосился на затянутое плотными серыми облаками северное небо и извлек из кармана галифе серебряный портсигар. Крышка откинулась со звонким щелчком; бригаденфюрер протянул портсигар капитану, тот с благодарным кивком взял сигарету и с наслаждением ее обнюхал, втягивая ноздрями полузабытый аромат отличного табака.

— Мины, — повторил барон, прикуривая от зажигалки. — Как вы полагаете, капитан, они здесь действительно нужны?

Капитан склонился над его сложенными лодочкой ладонями, прикурил, окутавшись душистым дымом, и, выпрямившись, пожал плечами.

— Не думаю, — сказал он с истинно военной прямотой. — Данная мера предосторожности представляется мне, мягко говоря, излишней. Русские военные корабли сюда не заходят, а если бы и зашли, для отражения любой атаки вполне хватило бы береговых батарей и наших вспомогательных судов. А вот если случайный самолет противника появится над фьордом в тот момент, когда субмарина неподвижно торчит в этой крысоловке и ждет, пока откроется фарватер, дело может кончиться скверно. Потопленная субмарина — это полбеды. Разумеется, не с точки зрения ее экипажа, но, в конце концов, на войне как на войне. Но такой случай может навести русское командование на правильные мысли. В самом деле, что делает подлодка в этом фьорде? А если в бой ввяжутся зенитчики, объект в два счета перестанет быть секретным. Мины — это хорошо, но лишь тогда, когда они используются по назначению. Здесь же они только стесняют наши суда и представляют серьезную угрозу — увы, вовсе не для противника, а для нас же.

— Звучит весьма здраво, — заметил Шлоссенберг. — Вы говорили об этом с комендантом?

— Да, бригаденфюрер, я говорил об этом с господином полковником. Герр оберет предложил мне изложить свои соображения в письменном рапорте. Я составил рапорт на его имя и через три дня получил нагоняй от командира соединения адмирала Зейдлица. Герр оберет преподнес ему эту историю таким образом, будто я намеренно действовал через голову начальства…

— Что ж, формально они оба были правы, — констатировал барон. — И потом, что вы, командир субмарины, можете понимать в фортификации?

— Да, бригаденфюрер, — закаменев лицом, отчеканил капитан.

Когда Шлоссенберг отвернулся, снова занявшись разглядыванием береговой линии в бинокль, Майзель выбросил за борт не выкуренную и до половины сигарету. Доктор Вайсмюллер издал неопределенный звук, похожий на лошадиное фырканье, и капитан испытал кратковременное, но острое желание отправить его следом за окурком.

Впереди справа по борту открылся узкий проход. Субмарина изменила курс и медленно, будто крадучись, вошла в боковое ответвление фьорда. Справа и слева надвинулись отвесные скалы, до которых, казалось, можно было дотянуться рукой. Бригаденфюрер опустил ставший ненужным бинокль и, задрав голову, посмотрел наверх. Поперек расщелины по всей ее длине была натянута маскировочная сеть, которую поддерживали прочные тросы и металлические распорки. Откуда-то послышалось визгливое пиликанье губной гармоники, и, когда подлодка миновала очередной выступ берега, стоящим на мостике стал виден прилепившийся к отвесной скале дот, угрюмо таращивший на них обращенную в сторону фарватера черную горизонтальную щель амбразуры. Над его плоской крышей вился легкий дымок; Шлоссенберг разглядел вырубленные в скале крутые ступеньки, натянутую на ржавые железные козлы колючую проволоку и сохнущие на веревке солдатские подштанники, а потом субмарина снова изменила курс, и дот скрылся за поворотом ущелья.

— Вот мы и прибыли, — сказал капитан Майзель, и в его голосе бригаденфюреру послышалось облегчение.

Прямо по курсу ущелье кончалось отвесной каменной стеной, в которой зияло устье того, что, насколько было известно Шлоссенбергу, некогда представляло собой систему естественных гротов и пещер. Справа по борту виднелся временный металлический пирс, к которому был пришвартован бронированный катер береговой охраны. Его угловатая орудийная башенка была развернута в сторону фьорда, стволы счетверенной скорострельной пушки грозно и бессмысленно уставились на субмарину пустыми зрачками раструбов. На пирсе были штабелем сложены мешки с цементом, и люди в полосатых робах грузили их на тачки и везли к гроту по шатким дощатым настилам и мосткам. На краю пирса стоял охранник в криво подпоясанной шинели, в пилотке с опущенными клапанами и с сигаретой на губе. Автомат дулом вниз висел у него за спиной; охранник скользнул по приближающейся субмарине полным ленивого любопытства взглядом, а потом, разглядев на мостике черную эсэсовскую фуражку и блеск витого генеральского погона, выплюнул окурок, рывком передвинул автомат на живот и застыл, вытянувшись, выпятив грудь и растопырив локти. Даже на таком расстоянии было видно, что его задранный подбородок отчаянно нуждается в бритье. «Проблемы с дисциплиной», — вспомнились барону слова капитана, и он мысленно пожал плечами: дай Бог, чтобы дело ограничилось только этими проблемами, которые, в сущности, не стоят выеденного яйца!

Слева по борту на относительно ровной площадке копошилась группа мужчин в полосатых робах под охраной двух автоматчиков. В воздухе мелькали кирки и кувалды, слышались металлические удары, лязг и скрежет железа о камень — военнопленные дробили скалу, добывая необходимый на строительстве щебень. Присмотревшись, бригаденфюрер обнаружил в скалах несколько пулеметных гнезд и удовлетворенно кивнул: на поверку все здесь было не так скверно, как могло показаться на первый взгляд.

Устье пещеры надвинулось вплотную, стали видны бетонные колонны, стальные крепежные балки и стены со следами дощатой опалубки, уже начавшие придавать бесформенной дыре входа милые сердцу военного человека четкие, законченные очертания фортификационного сооружения. Это был главный портал; вблизи он уже не казался таким маленьким и узким, как на расстоянии, и Шлоссенберг прикинул, что человек, обладающий необходимыми навыками судовождения, без особых усилий сумеет протащить через него даже груженую баржу.

Во мраке пещеры блеснули огни ярких электрических ламп; одетый в сталь и бетон скальный козырек надвинулся сверху, и бригаденфюреру пришлось сделать над собой усилие, чтобы не пригнуться, когда субмарина скользнула в черную пасть портала. В замкнутом пространстве, отдаваясь гулким эхом под каменными сводами, звучали металлические удары, людские голоса и треск дизельных моторов. В полумраке тускло освещенного подвешенными на тросах фонарями обширного грота мерцали голубые звезды электросварки, воздух пах озоном и выхлопными газами. Где-то взахлеб стучали отбойные молотки, и их прерывистый грохот, усиленный и многократно умноженный сводами тоннеля, напоминал звуки ожесточенной перестрелки.

Справа и слева протянулись бетонные причальные стенки, превратившие подземное озеро в длинный, плавно изгибающийся канал. Дизельный мотор субмарины коротко взревел в последний раз, вспенив за кормой мутную черную воду, и стальное веретено мягко привалилось бортом к сделанным из старых автомобильных покрышек кранцам.

— Мы на месте, бригаденфюрер, — без особой необходимости сообщил Майзель, наблюдая, как матросы, с обезьяньей ловкостью вскарабкавшись на причал, отдают носовой и кормовой швартовы, накидывая петли толстых пеньковых канатов на чугунные грибки кнехтов.

— Благодарю вас, капитан, — отрывисто произнес Шлоссенберг, поправляя на голове и без того идеально сидящую фуражку. — Вы славно поработали, я отмечу это в рапорте фюреру.

— Хайль Гитлер! — автоматически отреагировал капитан, вскинув правую руку.

Барон небрежно отсалютовал в ответ и стал спускаться с мостика по приваренным к стальному корпусу рубки металлическим скобам отвесного трапа. Его лакированные сапоги поблескивали, отражая свет прожекторов, полы кожаного плаща свободно болтались в воздухе; бригаденфюрер двигался легко и уверенно, словно всю жизнь прослужил во флоте, и капитан невольно позавидовал его отличной физической форме. Глядя на него, было трудно поверить, что это генерал, кабинетная крыса, а не командир разведывательно-диверсионной группы в чине капитана или, самое большее, майора.

С причала уже спустили легкую металлическую сходню. Шлоссенберг стремительно поднялся по ней, махнул зажатой в кулаке перчаткой двум замершим со вскинутыми в нацистском приветствии руками автоматчикам и, широко шагая, устремился туда, где, поблескивая тусклым серебром погон, его дожидались встречающие — военный комендант объекта полковник Дитрих, начальник строительства майор инженерной службы Курт Штирер и какой-то незнакомый ему моряк — очевидно, командир береговой охраны. Бригаденфюрер не оглянулся, чтобы бросить прощальный взгляд на субмарину; откровенно говоря, он с огромным облегчением выбросил из головы и этот тесный стальной гроб, и его команду во главе со щеголяющим шкиперской бородкой капитаном Майзелем. Путешествие в компании вечно небритого, провонявшего скверным табаком доктора Вайсмюллера, отчего-то возомнившего себя остряком штурмана Вилли Штольца и прочих экспонатов этого плавучего зверинца трудно было назвать приятным, и барон искренне радовался тому, что оно наконец-то осталось позади.

— Что ж, доктор, — проводив пассажира взглядом, повернулся к Вайсмюллеру капитан, — готовьте своего пациента к выписке.

Судовой врач умял большим пальцем табак в обугленной чашечке трубки, привычно сунул изгрызенный мундштук в угол рта и чиркнул спичкой.

— Даже не подумаю, — сказал он, энергично раскуривая трубку. — Этому пациенту уже нужен не столько врач, сколько охранник, а это не моя специальность.

— Вот как? — удивился капитан. — Он так быстро оправился? Да вы волшебник, доктор! Откровенно говоря, я думал, что он не жилец.

Доктор пожал костлявыми плечами и окутался облаком вонючего дыма.

— Что значит «оправился»? — проворчал он. — Если понимать под этим словом способность кое-как передвигаться без посторонней помощи, то он действительно оправился. Моей заслуги в этом почти нет, просто у этого русского на зависть крепкий организм. Но он получил сильную контузию, так что об окончательном выздоровлении говорить еще рано. Возможно, последствия этой контузии он будет ощущать всю жизнь. И последствия эти могут оказаться таковы, что автоматически обесценят все усилия и жертвы, которые понадобились, чтобы его захватить. Увы, он может не оправдать надежд, которые, кажется, возлагает на него наш бравый бригаденфюрер. Боюсь, в этом случае ему не позавидуешь.

— Ему не позавидуешь в любом случае, — заметил капитан, — но мне лично его судьба абсолютно безразлична. Как, впрочем, и упования господина бригаденфюрера… Боцман! — громко крикнул он, углядев внизу, на палубе, знакомую коренастую фигуру, в таком ракурсе казавшуюся почти кубической. — Распорядитесь, чтобы пленного препроводили на берег и передали охране!

Убедившись, что Дейбель отправился выполнять приказ, капитан покинул мостик и скрылся в люке, ведущем в командный пост. Оставшись в одиночестве, доктор Вайсмюллер раскурил потухшую трубку, облокотился о перила и, с праздным видом поглядывая по сторонам, принялся мысленно сочинять длинное письмо жене, которая дожидалась его в далеком Гамбурге.

Узкую койку ограждали низенькие металлические перильца, на трубчатом поручне которых был защелкнут вороненый стальной браслет наручников. Второй браслет обвивал левое запястье Павла Лунихина — мера предосторожности, которая самому пленнику казалась решительно излишней. Даже имея полную свободу передвижений, бежать отсюда он все равно не мог, поскольку, судя по некоторым признакам, находился на борту той самой подлодки, которая уничтожила его катер. Впервые придя в себя и сообразив, куда его занесло, Павел какое-то время ломал голову, строя планы побега или диверсии, способной если не утопить это корыто, то хотя бы повредить его, сделав легкой мишенью для нашей авиации и торпедных катеров, более везучих, чем его «триста сорок второй». Думать было трудно — мешали тупая головная боль и накатывающая мутными волнами тошнота; впрочем, это мало что меняло, поскольку придумать что-либо конструктивное явно не представлялось возможным. Утопить подводную лодку, находясь на ее борту, совсем нетрудно при условии, что внутри нее, кроме тебя, никого нет. К сожалению, командир ТК-342 Лунихин в данный момент являлся пассажиром не «летучего голландца», управляемого бесплотными призраками, а боевой немецкой субмарины с полным экипажем. К тому же в его теперешнем состоянии любой из членов этого экипажа мог играючи скрутить лейтенанта Лунихина в бараний рог одной левой — разумеется, лишь в том случае, если бы упомянутому лейтенанту вообще хватило бы сил преодолеть расстояние, отделяющее его от железной двери каюты.

С момента того самого первого пробуждения в плену прошло несколько дней — сколько именно, судить было трудно, потому что краткие периоды бодрствования регулярно сменялись черными провалами полного беспамятства, о продолжительности которых ему оставалось только гадать. Он смутно осознавал присутствие врача, который делил с ним тесное пространство провонявшей дымом крепкого трубочного табака каюты, где на одной стене висела вырванная из какого-то журнала гравюра с изображением готического собора, а на другой — фотография белокурой грудастой немки в нижнем белье с кружевными оборками. Эта фотография не давала лежащему в полубреду Павлу покоя, и дело тут было вовсе не в кружевном белье и даже не в пышных формах, которые из этого белья выпирали, а в выражении густо накрашенного лица, которое казалось каким-то нечеловеческим — таким, какого просто не может быть у реальной, живой женщины.

Он старался не смотреть в ту сторону, но даже в беспамятстве чувствовал на себе тяжелый, неприятный, как прикосновение чьей-то липкой ладони, взгляд густо подведенных глаз.

Врач приходил и уходил, сопровождаемый облаком густого табачного перегара, — ощупывал ноющую голову твердыми холодными пальцами, делал перевязки, бормоча себе под нос что-то об унтерменшах с непробиваемыми черепами, шахматах и каком-то Вилли Штольце. Иногда он обращался к Павлу с вопросами; когда это случилось в первый раз, Лунихин едва не выдал себя, поддавшись простому человеческому побуждению ответить на заданный участливым тоном вопрос: «Ну, и как мы себя чувствуем?» В голове мелькнула продиктованная слабостью и явной безнадежностью положения мысль: может быть, к нему отнесутся мягче, если поймут, что он знает немецкий и, следовательно, может считаться культурным, образованным человеком?

Выручила, как ни странно, блондинка на фотографии: случайно взглянув на нее, Павел опомнился и проглотил уже готовое сорваться с языка: «Данке, герр доктор». Ему немедленно подумалось, что начальник особого отдела бригады с радостью отдал бы его под трибунал за это минутное желание понравиться фрицам и, главное, был бы абсолютно, на все сто процентов прав.

Вероятно, в тот момент по его лицу многое можно было прочесть и о многом догадаться, но доктор ничего не заметил: он смотрел поверх головы Павла, держа его за запястье и считая пульс. Он говорил с раненым, как ветеринар с больной коровой, и не ждал ответа, получив который, наверно, удивился бы не меньше, чем тот же ветеринар, с которым вдруг заговорила его рогатая пациентка.

Однажды вместе с доктором в каюту вошел человек в генеральском мундире с эсэсовскими петлицами — постоял, заложив руки за спину и качаясь с пятки на носок, пристально оглядел Павла с головы до ног, а затем молча повернулся на каблуках и вышел. Лунихин тогда решил, что это ему привиделось в бреду: ну откуда здесь, на подводной лодке, было взяться генералу СС?

Сейчас, судя по басовитому гудению дизеля, треску компрессора, нагнетающего воздух в отсеки, и легкому покачиванию палубы, лодка шла в надводном положении. Это продолжалось уже второй час, и Павел от души желал фрицам, чтобы эта их морская прогулка кончилась налетом авиации или встречей с советским эсминцем, который в два счета разделал бы эту посудину под орех, пустив ее на дно так же легко, как она утопила геройский ТК-342.

Потом субмарина легла в дрейф, но стрельбы, которую надеялся услышать Павел, не последовало. Дизель снова затарахтел, судно тронулось и почти без качки, по спокойной воде двинулось дальше. За стальной переборкой слышались шаги и голоса; судя по доносившимся до Лунихина обрывкам фраз, трудный поход близился к концу, чем члены экипажа субмарины были весьма довольны. У их невольного пассажира причин радоваться, напротив, не было. Долгий переход, во время которого он валялся на узкой койке, понемногу приходя в себя, дал ему время поразмыслить над своим положением, которое, с какой стороны ни глянь, представлялось, мягко говоря, незавидным.

Он не сомневался, что немцы напали на катер с одной-единственной целью — захватить «языка». При этом они сильно рисковали: не окажись в момент встречи торпедные аппараты «триста сорок второго» пустыми, исход этого рандеву мог быть совсем другим. Значит, «язык» был нужен немцам позарез, и Павел отдавал себе отчет в том, что им повезло с пленным: матрос с какого-нибудь сухогруза или даже сторожевика вряд ли мог рассматриваться в качестве источника хоть сколько-нибудь ценной информации. Иное дело — командир торпедного катера, знающий акваторию и побережье Кольского залива как свои пять пальцев!

Напасть на Мурманск с суши у фрицев кишка тонка — второй год они тут бьются лбом о стенку, а толку от их усилий нет и не предвидится. Морем к городу тоже не подойти, и все, на что они пока способны, — это разбойничать в районе острова Медвежий, бомбя с воздуха и торпедируя из-под воды союзнические конвои — PQ, которые везут из-за океана оружие, технику и продовольствие по ленд-лизу, и QP, транспортирующие обратно руду, золото и стратегическое сырье, которыми советское правительство расплачивается с союзниками.

Конечно, командир торпедного катера — не командующий Северным флотом, но проходы в минных полях, расположение береговых батарей, радиопозывные и световые коды он знает не хуже, а пожалуй, и лучше любого адмирала. Располагая такой информацией, управляемая грамотным командиром субмарина при известной доле везения способна миновать смертельно опасный лабиринт минных полей и противолодочных заграждений и подойти к городу на расстояние выстрела. А о том, что может натворить вражеская подлодка, тайно просочившаяся в акваторию Мурманской портовой зоны, даже подумать страшно…

Правда, немцы не торопились с допросом, но эта отсрочка Павла не радовала. Скорее всего, она означала, что фрицы планируют не разовую вылазку — подошли, всплыли на перископную глубину, выпустили торпеды и дали стрекача, — а крупную операцию, требующую серьезной подготовки. А может быть, у них, как у «триста сорок второго» во время его последнего боя, просто недостаточно боеприпасов для такого нападения. В любом случае путь они, похоже, держат не к берегам Кольского залива, где их могут обнаружить и утопить, а на свою базу — может, на Медвежьем, может, в норвежских шхерах, а может, и на Балтике, в одном из немецких портов…

Все это выглядело довольно странно и не особенно правдоподобно. Павел вовсе не чувствовал себя такой важной птицей, чтобы из-за него стоило гонять подлодку вокруг всей Северной Европы. Но другого объяснения действиям немцев, которые легко могли пустить его на дно вместе с катером, но почему-то этого не сделали, он найти не мог, сколько ни искал.

Дизель за переборкой снова замолчал, и через мгновение Павел ощутил мягкий толчок, означавший, что субмарина швартуется к причалу. Он понял, что вскоре получит ответы на все вопросы по поводу своей дальнейшей судьбы. В конце-то концов, фрицы не затем нянчились с ним и тащили в такую даль, чтобы просто пристрелить. «Лучше бы пристрелили, — подумал он с тоской. — Все равно этим кончится, так еще и все жилы вытянут, сволочи… Только бы вытерпеть, ничего не сказать!»

В коридоре застучали подкованные сапоги, в замочной скважине заворочался ключ, лязгнул засов, и в проеме открывшейся двери показался коренастый, обритый наголо человек с изуродованным шрамами от ожогов, лишенным бровей и ресниц, немного похожим на противогазную маску лицом. На животе у него висела потертая кожаная кобура с расстегнутым клапаном, а на груди, свисая с шеи на тонкой металлической цепочке, болталась надраенная до яростного солнечного блеска боцманская дудка — предмет, который здесь, на подлодке, вряд ли использовался по прямому назначению и наверняка служил своему владельцу просто украшением, полагающимся по статусу.

Из-за спины боцмана выглядывали двое вооруженных автоматами матросов. Один из них вслед за боцманом протиснулся в каюту и навел автомат на пленного. Лицо у него при этом было напряженное, словно он и впрямь ожидал нападения, и Павел его отлично понимал: парень наверняка больше привык управляться с приборами и механизмами подлодки, чем со стрелковым оружием, да и видеть противника вот так, лицом к лицу, ему раньше тоже вряд ли доводилось.

В увесистой связке, которую боцман извлек из глубокого кармана брезентовых штанов, нашелся и ключ от наручников.

— Вот ты и прибыл на свой курорт, — сообщил боцман Павлу под негромкие смешки матросов, оценивших шутку пребывающего в отменном расположении духа начальства. — Солнечных ванн я тебе не обещаю, зато труда у тебя будет вдоволь. Возможно, он со временем сделает вас, славянских обезьян, хотя бы отдаленно похожими на людей…

Лунихин сделал тупое лицо и глупо замигал глазами, демонстрируя полное непонимание.

— Не понимаешь? — ковыряясь ключом в замке наручников, усмехнулся боцман. — Ничего, это пройдет. Раб должен знать язык господина, и ты его выучишь, если раньше не издохнешь, как собака…

Он отстегнул браслет от поручня койки и защелкнул его на свободном запястье пленника.

— Выходи, — приказал он, сопроводив свои слова энергичным жестом в сторону двери. — Да пошевеливайся!

Поскольку Павел не торопился, он сгреб его за шиворот, рывком поднял с койки и толкнул в сторону выхода. Рука у него была тяжелая; Павел с трудом удержался на ногах, матросы снова засмеялись.

— Смейтесь, смейтесь, — процедил он сквозь зубы, борясь с накатившей слабостью. — Хорошо смеется тот, кто смеется последним…

Вместо ответа его чувствительно ткнули в поясницу стволом автомата, и он буквально вывалился в узкий коридор, соединявший аккумуляторный отсек с матросским кубриком. Один из конвоиров оттолкнул его, протиснулся мимо и пошел впереди, показывая дорогу. Второй сопел, шмыгал носом и гремел подковками по металлической палубе в двух шагах сзади. Замыкал процессию боцман; в кубрике он отстал, обнаружив чью-то неприбранную койку, и принялся сипло орать, да так громко, словно на подлодке одновременно случился пожар и открылась серьезная течь. Его интересовало, какая супоросая свинья посмела развести в жилом отсеке этот хлев. Занимавший койку напротив раненый матрос, чей перебинтованный бок и полный ненависти взгляд доставили Павлу минутное удовольствие, не без затаенного злорадства ответил, что упомянутую свинью зовут Вильгельм Штольц, каковой Штольц, как, несомненно, известно господину боцману, выполняет на субмарине обязанности штурмана.

Грозный здоровяк осекся на полуслове, но его замешательство было недолгим: как всякий настоящий боцман, он мгновенно нашел выход из положения, возложив обязанность по наведению порядка на того, кто оказался под рукой, то есть на раненого, который, по его мнению (да и по мнению Павла Лунихина тоже), пострадал далеко не так серьезно, чтобы целую неделю валяться в койке и валять дурака.

Этот мелкий инцидент, как и все, что окружало Павла, мелькнул, задев лишь самый краешек сознания, и немедленно забылся. Внутри у Лунихина все дрожало от нервного напряжения. Если называть вещи своими именами, ему было тоскливо и страшно; это ощущение не отпускало его с той минуты, когда он впервые очнулся прикованный наручниками к койке и понял, что находится в плену, со всех сторон окруженный врагами и абсолютно беспомощный. Но сейчас, когда уже ставшее почти привычным положение балласта, транспортируемого морем в неизвестном направлении, готово было резко измениться, тоска и страх нахлынули с новой силой. Он не трусил в бою, ведя катер на цель через кажущуюся сплошной стену разрывов; это тоже было страшно, но тот страх он давно научился преодолевать, тем более что в бою всегда имелась возможность ответить ударом на удар, а то и ударить первым, да так, чтобы противник и охнуть не успел перед тем, как пойти на дно.

Здесь все было иначе — точь-в-точь как в страшном сне, когда ты ясно видишь надвигающуюся смертельную опасность, но ничего не можешь предпринять, чтобы избежать ее: ноги не слушаются, руки отказывают, а оружие прямо на глазах превращается в гнилую деревяшку. Он подумал, не разбить ли себе голову о стальную переборку, но тут же отказался от этой мысли: все равно не успеешь, помешают, скрутят, только зря выставишь себя на посмешище этим сволочам…

Из распахнутого настежь люка тянуло холодком, снаружи доносились знакомые портовые звуки — лязг железа, рокот дизельных моторов, плеск воды. Не хватало только корабельных гудков да пронзительных криков парящих над мачтами чаек, зато где-то неподалеку наперебой трещали отбойные молотки. Подгоняемый и подталкиваемый конвоирами Павел выбрался из железного нутра подлодки и слегка растерялся: он ожидал увидеть над собой небо, а вместо этого очутился в каком-то ангаре, более всего напоминавшем огромную пещеру. Под теряющимися во мраке над головой сводами горели мощные лампы, в отдалении дрожали и сыпали искрами голубые огни электросварки, в воздухе висело сизое марево пыли и выхлопных газов. Лодка была пришвартована к бетонной причальной стенке; оглянувшись через плечо, Павел увидел в сотне метров от себя полукруглое пятно неяркого, сумеречного дневного света, означавшее выход в море из этой одетой в сталь и бетон норы. Поодаль, занимая своей тушей почти всю ширину подземного канала, стояла самоходная баржа, и люди в полосатых робах под присмотром нескольких автоматчиков по шатким деревянным сходням таскали с нее на бетонный берег и складывали штабелем украшенные изображением оседлавшего свастику орла плоские мешки. В стороне виднелось сложенное из камней пулеметное гнездо, откуда торчал одетый в толстый дырчатый кожух ствол МГ. Дальше канал раздваивался; в его правом ответвлении, ярко освещенная направленными на нее прожекторами, стояла еще одна подлодка, с которой при помощи кран-балки снимали поврежденное носовое орудие.

«Секретная база, — сообразил Павел. — Потайное убежище, которое невозможно обнаружить с воздуха, ремонтные мастерские, склады… Да, ничего не скажешь, умеют устраиваться фрицы!»

С подлодки на причал была переброшена легкая металлическая сходня. В десятке метров от нее, поблескивая серебром пуговиц и погон и антрацитовым глянцем начищенных до блеска сапог, стояла группа офицеров. Среди серых армейских мундиров выделялись черный китель моряка и кожаный плащ эсэсовца. До них было далековато, но Павлу показалось, что эсэсовец тот самый, что заглядывал вместе с доктором к нему в каюту. «Значит, не привиделось, — подумал он. — Какого черта понадобилось эсэсовцу на флотской базе?»

Очередной тычок автоматным стволом в поясницу напомнил, что вопросы здесь задает не он. Под полными неприязненного любопытства взглядами матросов и торчавших на причале автоматчиков с бляхами полевой жандармерии на груди он прошел по дырчатому металлическому настилу палубы и ступил на сходню. Внизу плескалась, отражая свет электрических ламп, черная вода, в которой среди радужных нефтяных разводов плавали, покачиваясь, разбухшие окурки немецких сигарет и мелкий мусор.

Павел остановился на середине сходни. Шедший сзади конвоир снова толкнул его в спину, и тогда Лунихин, круто развернувшись, ударил его скованными руками. Удар пришелся точнехонько по конопатой физиономии; пилотка свалилась с коротко остриженной белобрысой макушки и беззвучно шлепнулась в воду, а в следующее мгновение ее владелец, нелепо взмахнув руками в отчаянной попытке удержать равновесие, с плеском и брызгами последовал за своим головным убором.

Передний конвоир обернулся за долю секунды до нападения. Павел замахнулся сцепленными в замок руками, увидел направленное в живот дуло автомата и успел мимолетно обрадоваться тому, что топиться в грязной ледяной воде, кажется, не придется: сейчас немец с перепугу машинально нажмет на спуск, и все кончится быстро и практически безболезненно. Павел одним махом избавится от всех своих страхов и сомнений, а фрицы за свои старания вместо схемы проходов в минных полях и карты береговых укреплений получат свеженького покойника…

Конвоир его, однако, разочаровал. Это был крепкий, поджарый мужик лет тридцати пяти, явно ступивший на палубу подводной лодки задолго до начала войны и успевший насмотреться разных видов. Он даже не подумал пугаться и паниковать, и если он действовал рефлекторно, то рефлексы у него, пропади они пропадом, были самые что ни на есть правильные.

Для начала он коротко и очень сильно ткнул Павла стволом автомата под дых, заставив сложиться пополам, а затем, убедившись, что непосредственная угроза миновала, спокойно и деловито, явно преследуя чисто педагогические цели, а еще затем, чтобы отвести душу, провел сокрушительный прямой в переносицу. Лунихин отлетел назад, наткнувшись на что-то большое, теплое и несокрушимое, как скала, на поверку оказавшееся вездесущим боцманом.

— Матрос! — ухватив Павла за шиворот и не дав ему упасть со сходни в воду, рявкнул тот таким голосом, словно вместо глотки в него был вмонтирован жестяной рупор. — Соскучились по карцеру? Смирно! Если вы вышибли из его славянской башки остаток мозгов, бригаденфюрер наверняка постарается устроить вам свидание с членами военно-полевого суда. Думаю, для него не составит труда сделать так, чтобы вы в два счета очутились там, где русских пуль в воздухе больше, чем мух над навозной кучей! Там вашему боевому духу найдется достойное применение…

— Виноват, господин боцман! — становясь навытяжку на шаткой сходне, деревянным голосом отозвался матрос. — Я ударил вполсилы. Вы же видели, он напал на меня и едва не утопил беднягу Пауля…

Боцман оглянулся через плечо туда, где матросы с хохотом и солеными шутками втаскивали на борт субмарины бледного, лязгающего зубами после ледяной купели беднягу Пауля.

— Да, — проворчал он, — эта русская свинья дорого нам обходится. На берег, матрос, живо! Освободите проход, пока я и вас не искупал!

Конвоир с готовностью подчинился приказу. Боцман двинулся следом, волоча перед собой Павла за шиворот, как нашкодившего кота, а затем швырнул его на шершавый, влажный от холодных испарений бетон причала.