Морской штрафбат. Военные приключения

Глава 13

— Береза, я Штрафник. Вышел в заданный район, веду наблюдение.

Рация прохрипела в ответ что-то неразборчивое, но явно утвердительное. Павел снял наушники и махнул рукой Ильину, который, ежась от ветра и холодных брызг, неловко переступал с ноги на ногу на скользких камнях у выхода из грота. Получив сигнал, художник оживился, повернулся к катеру спиной, немного поколебался, выбирая, куда ступить, и неуклюже перепрыгнул на соседний обломок скалы, едва с него не сверзившись. «Не убился бы», — подумал Лунихин.

Перебираясь с камня на камень, Ильин вскарабкался по крутому склону прибрежной осыпи и скрылся из вида. Вскоре он появился опять, на ходу сматывая гибкую проволочную антенну. Павел отвязал конец проволоки от стационарной антенны рации, и доносившееся из висящих на крюке наушников хрюканье помех сменилось ровным шумом — если снаружи прием был скверным, то здесь, в образовавшемся под воздействием веками точивших камень волн крошечном естественном гроте, он и вовсе отсутствовал. Лунихин выключил рацию и осмотрелся.

Команда, пользуясь выдавшейся передышкой, прохлаждалась на берегу. Пригодный для этого приятного занятия участок представлял собой круто спускающийся к воде, усеянный каменными обломками и галькой пятачок чуть побольше обеденного стола, и его почти целиком занимал по-хозяйски рассевшийся на валуне сержант Во-лосюк. Стоянка длилась уже второй час, и мордатый надзиратель успел немного оправиться. Правда, он пока не жрал, но чувствовалось, что еще один час, проведенный на твердой земле, вернет ему аппетит.

— Нет, так-то воевать и дурак сумеет, — во всеуслышание объявил сержант и полез в карман за папиросами. — Спрятались от фрица в этой норе и думают, что им за это звание гвардейского экипажа присвоят. А может, даже и орденами наградят…

— Ну, один-то орден у нас уже есть, — глядя в низкий каменный свод, рассеянным тоном заметил Свищ. — Вон он, по всему машинному отделению расплескан. Оно, конечно, лестно, что гражданин начальник с нами своим пайком поделился, да только воняет — ну, хоть святых выноси! Не мешало бы прибраться, что ли…

— Это ты мне? — искренне изумился Волосюк. — Сам приберешь, рожа уголовная, я к тебе в прислуги не нанимался.

— Это кто тут рожа уголовная? — спросил Свищ, переводя взгляд с потолка на оппонента и делая вид, что собирается встать.

Волосюк красноречиво взялся за ствол стоящего рядом, под рукой, ППШ.

— Отставить, — бросил с мостика Павел. — Боцман, что в машинном отделении?

— Хлев, — не заглядывая в люк, отозвался Прокл Федотович. — Чуть ли не по колено. Гражданин начальник стравил с непривычки, а питается он — дай бог каждому.

— А почему до сих пор не убрано? Выдайте сержанту ведро и ветошь.

— Кому?! — вскинулся сержант. — Бандитами своими командуй…

— Сержант, — перебил его стоявший рядом с Павлом на мостике лейтенант Захаров, — выполняйте.

Волосюк ожег его неприязненным взглядом и нехотя оторвал зад от камня. Боцман уже был тут как тут с мятым жестяным ведром и тряпкой. Сержант забросил за плечо автомат, зачерпнул ведром забортной воды и, ни на кого не глядя, полез в машинное отделение, где всю дорогу от причала просидел на своем драгоценном ящике с тротилом — не то готовясь его взорвать в предусмотренном полученной от особиста инструкцией экстренном случае, не то, наоборот, чтобы предотвратить возможный взрыв. А скорее всего потому, что не нашел для себя более подходящего места — пусть шумного и дымного, но теплого и относительно безопасного.

— Без обид, сержант, — сказал ему Павел. — Морская болезнь с каждым может приключиться. И тут вариантов всего два: либо убирай за собой сам, либо, если тебе это не по нутру, трави за борт.

— Через леер, — внес окончательную ясность одержавший победу в опасном споре Свищ и, резво вскочив на ноги, чтобы пропустить Волосюка в машину, отвесил ему шутовской поклон: — Пожалуйте, гражданин начальник!

Сержант проворчал в ответ что-то крайне неприязненное и многообещающее. У Свища хватило ума промолчать, ограничившись выбитой по звонкому железу палубы лихой чечеточной дробью. Вскоре из открытого люка послышалось дребезжание ведра, плеск воды и сдавленная, сквозь зубы, ругань собирающего свой вырвавшийся на свободу завтрак сержанта.

Убедившись, что инцидент если и не исчерпан до конца, то, по крайней мере, не получит в ближайшее время нежелательного развития, Павел уже в сотый, наверное, раз поднес к глазам бинокль и осмотрел линию горизонта — вернее, тот ее отрезок, который был виден из грота. Обзор ограничивал еще и далеко выдающийся в море скалистый мыс, образующий крохотную бухточку на северной оконечности затерявшегося среди свинцовых волн Баренцева моря голого каменного островка. Здраво рассудив, что теперь, когда удалось, наконец, связаться с базой, на катере его ничто не удерживает, Павел зачехлил бинокль, спустился с мостика и одним прыжком перемахнул на берег.

Лейтенант, как привязанный, потянулся за ним. У выхода из грота Павел остановился и, обернувшись, сказал ему:

— Не бойся, начальник, тут пешком далеко не убежишь.

Захаров смутился, как мальчишка, каковым, собственно, и являлся, с какой стороны на него ни глянь.

— Я не затем, — будто оправдываясь, сказал он. — Мне… ну, понимаете…

— Интересно, что ли? — сообразил Павел. — Ну, если интересно, тогда пошли. А за сержанта своего не боишься? Все-таки один, в машине, и в руках вместо автомата тряпка… Вот высунется из люка, а его как хватят булыжником по башке!

— Зачем? — вполне резонно возразил лейтенант.

— Ни за чем, — сказал Павел, — просто от большой любви. Уж очень он у тебя симпатичный. Но ты прав, новый срок за него огребать вряд ли кому-то захочется. Главное, чтоб он сам без присмотра всю команду из ППШ не покрошил.

— Ему срок тоже не улыбается, — заметил Захаров.

— А кто ж ему срок-то даст? — хмыкнул Лунихин. — На допросе ваше слово будет против моего, и кому, как ты думаешь, Званцев поверит?

— Почему обязательно наше? — удивился лейтенант. — Если что, я ничего не стану сочинять. Все должно быть по закону, по правде…

— Вон как… Ты давно ли служишь, начальник?

— Третий месяц, — смущаясь, признался Захаров. — После призыва получил направление в школу НКВД, писал рапорты — просился в действующую армию. Направили сюда…

«На убой, — мысленно добавил Лунихин. — Или надоел до смерти своими рапортами, или нашли в личном деле какую-то мелкую закавыку — вроде и шлепнуть не за что, и полного доверия недостоин… А тут — почти верняк. Молодцы начальнички! И штрафники под присмотром, и надоеду этого с рук сбыли — раз и, считай, навсегда. На фронт он просился… Сопляк!»

— Ясно, — сказал он вслух, оставив вертевшиеся на кончике языка комментарии при себе. — Ну, пойдем глянем, куда там наш фриц запропастился. А то гражданину сержанту, как я посмотрю, не терпится вступить в смертельную схватку с коварным и жестоким врагом…

Лейтенант в свою очередь почел за благо промолчать, хотя и у него наверняка хватало комментариев по данному вопросу.

До мыса было далековато, а поскольку добрую треть пути туда можно было проделать разве что вплавь, Павел полез наверх. Лейтенант, пыхтя и поминутно задевая о камни прикладом, упорно карабкался следом. Добравшись почти до середины крутого склона, Лунихин утвердился на удобной горизонтальной площадке и стал настраивать бинокль.

— Зря вы так про Волосюка, — устраиваясь рядышком, пропыхтел запыхавшийся лейтенант. — Просто и в самом деле как-то непонятно: вышли на морскую охоту, а сами забрались в эту щель и…

— Отсиживаемся? — разглядывая пустой горизонт, подсказал Павел. — А может, сидим в засаде? Чувствуешь разницу, начальник?

— Меня Николаем зовут, — сказал лейтенант.

— Очень приятно, — не отрываясь от своего занятия, буркнул Лунихин. — Так вот, гражданин Николай, объясняю популярно. В море тоже есть дороги, и вот эта груда булыжников, где мы сейчас обосновались, лежит аккурат на одной из них. Ведет она прямиком в норвежский порт, через который фрицы получают все необходимое — технику, боеприпасы, продовольствие, подкрепления… Теперь смотри, что мы имеем. По данным воздушной разведки, туда направляется крупный транспорт в сопровождении сторожевого фрегата. Их пытались торпедировать с воздуха, но фрегат — это такой орешек, что запросто его не раскусишь. Один наш торпедоносец сбили, другой кое-как, на одном моторе доковылял до аэродрома. Нас, и не нас одних, отправили в поиск. Искать можно по-разному — например, прочесывать квадрат за квадратом в надежде отыскать иголку в стоге сена. Но, во-первых, так можно только попусту спалить горючее, которого на борту не так уж и много, и вернуться на базу ни с чем. А во-вторых, в открытом море очень велика вероятность того, что фрицы заметят нас первыми — у них и оптика посильнее, и сидят они повыше. А уж о дальности боя корабельных орудий я и не говорю. А мы должны подобраться к ним как можно ближе, почти вплотную, чтобы, заметив в воде торпеду, этот гад не успел отвернуть. Соображаешь?

— Кажется, да. А если они пройдут мимо, а мы их не заметим?

— Тогда заметит кто-нибудь другой, — сказал Павел. — Всех фрицев в одиночку не перебьешь, этого добра всем хватит. И надолго…

«Гражданин Николай» вздохнул, соглашаясь, и завозился на камне. Потом Павел ощутил несильный толчок в бок и, скосив глаза, увидел протянутую лейтенантом коробку папирос. С благодарным кивком взяв одну, он заметил, что лейтенант прячет коробку обратно в карман шинели.

— А сам-то что же? Экономишь?

Захаров смущенно улыбнулся.

— Никак не могу привыкнуть, — признался он. — Как-то оно… невкусно, в общем.

— Ну, и не привыкай, — посоветовал Павел. — Курить — здоровью вредить. Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет… На вот, возьми бинокль, веди наблюдение, пока я твоими командирскими побалуюсь.

Он закурил, поудобнее устроился на камне и начал, пуская дым по ветру, прикидывать, не станет ли этот, первый после плена выход в море для него последним. Фрегат — противник серьезный, особенно для старенького ТК, которому с лихвой хватило бы и завалящего корвета. Один удачный залп — да что там залп, один меткий выстрел — и от «триста сорок второго» останется только дымное облако да пригоршня разлетевшихся во все стороны обломков. Впрочем, жаловаться не на что: с торпедными катерами, независимо от возраста, всегда так. ТК как раз и есть та самая пешка, которая слабее всех остальных фигур, но зато может, втихомолку подобравшись к вражескому ферзю, разом снести его с доски. Когда торпеды поразили цель — желательно крупную, чем крупнее, тем лучше, — уже не особенно важно, что станет с маленькой юркой посудиной, которая их к этой цели доставила. Это почти как с немецкими «биберами», одноместными подлодками: подкрался, выпустил единственную торпеду — и можешь начинать мысленно прощаться с родными и близкими, потому что сам ты в своей скорлупке уже никуда не уйдешь, а подберут тебя свои или не подберут, — это очень большой вопрос. Скорее всего, не подберут, потому что, если б могли забраться туда, куда забрался ты верхом на торпеде, сделали бы все сами, а не посылали смертника-одиночку…

«Хрен вам, а не смертник, — неизвестно кому мысленно ответил Павел. — Мы еще повоюем!»

Внизу шумел, разбиваясь о камни, холодный прибой, волны, шипя и пенясь, как шампанское, струями стекали между мокрыми черными клыками скал обратно в море. Море было врагом, гигантским ленивым хищником, терпеливо дожидавшимся добычи. И от добычи требовалось много умения и стойкости, чтобы раз за разом обманывать его ожидания…

— Ух ты! — прервав его размышления, с мальчишеским азартом воскликнул «гражданин Николай». — Идут, ей-богу, идут! Ты гляди, какой здоровенный!

— Дай сюда, — потребовал Павел, бесцеремонно отнимая у него бинокль.

Он подстроил окуляры по глазам, направил бинокль в ту сторону, куда смотрел лейтенант, и увидел их — два подернутых туманной дымкой силуэта: один — высокий и громоздкий, очертаниями напоминающий большой сухогруз, а другой — низкий, стремительный, остроносый, густо ощетинившийся пушками, на таком расстоянии даже сквозь мощную оптику казавшимися тоненькими и безобидными, как иголки новорожденного ежонка.

— Похоже, они, — сказал он, опуская бинокль. — Молодец, лейтенант. Можешь отметить в своем рапорте, что первым обнаружил противника. Надо же, как повезло! Идут прямо сюда, чуть ли не к нам в руки. — Он усмехнулся. — Здоровенный… Интересно, что ты запоешь, когда мы подойдем на дистанцию атаки! Увидишь тогда, какой он на самом деле…

Они торопливо, то и дело оступаясь на скользких, выворачивающихся из-под ноги камнях, вернулись в грот. Здесь все было по-прежнему, разве что Волосюк уже не возился в машинном отделении, устраняя последствия одолевшей его морской болезни, а сидел на камне надутый как индюк и, по-прежнему ни на кого не глядя, курил — не махорочные самокрутки, как весь экипаж, а папиросы из командирского пайка.

Первым на ногах, как и следовало ожидать, оказался Свищ. Солидный, пожилой, а оттого чуточку медлительный в движениях боцман Федотыч отстал от него всего на долю секунды.

— Идут? — спросил он.

— Идут, — ответил Павел, перепрыгивая с камня на борт катера. — По местам стоять!

Свищ снова выбил на палубе лихую чечетку и нырнул в черную пасть люка. Оттуда сейчас же высунулась его чумазая рябая физиономия и уставилась на Павла в ожидании дальнейших распоряжений.

Волосюк не спеша поднялся на ноги, подошел к краю воды и остановился, неторопливо докуривая папиросу. Павел уже открыл рот, чтобы предложить вертухаю подождать их тут, но лейтенант, непонятно когда и как успевший очутиться на мостике, рявкнул неожиданно прорезавшимся командным голосом, и сержант оказался на борту раньше, чем сообразил бросить на Захарова взгляд — не пренебрежительный, как обычно, а исполненный такого искреннего изумления, что Павел, несмотря на серьезность обстановки, едва не рассмеялся. Ему захотелось похвалить лейтенанта, но он сдержался: хвалить собственного надзирателя ему было явно не по чину.

— Заводи, — сказал он Свищу и, все-таки не удержавшись, добавил, обращаясь к сержанту: — Вот ты и дождался, начальник. Сейчас дадим прикурить фашистской гадине!

— Ты ведро где оставил — в машине? — участливо, с самым серьезным видом поинтересовался у Волосюка Свищ. — Это правильно, начальник. Ты сразу на него садись, чтоб потом не бегать. Да штаны снять не забудь, а то мало ли что…

Павел покосился в его сторону, и Свищ молча исчез в люке. Следом, неприязненно бубня и цепляясь прикладом, полез сержант. Вид у него был хмурый и, как показалось Павлу, слегка напуганный — вертухай явно не ждал, что все случится так скоро, а главное — с ним.

Мотор оглушительно взревел в тесном пространстве грота, а потом, сбросив обороты, заработал ровно, уверенно и мощно. «Молодец Свищ», — подумал Павел, жалея, что статус штрафника не позволяет объявить мотористу благодарность — как положено, перед строем, с соблюдением всех формальностей, придающих таким моментам особенную торжественность.

Спустя две минуты Свищ снова высунулся из люка.

— Ну, чего там? — недовольно осведомился он. — То по местам стоять, то ни тпру ни ну… Только горючку зря жжем!

— Сгинь, — послышался откуда-то из трюма голос боцмана, и моторист послушно сгинул, словно его и не было.

— Это я к тому, что скорей бы, — гулко, как в бочку, донеслось из открытого люка. — А то у меня тут гражданин начальник скучают…

— Вот трепло, — пробормотал Павел, до боли в глазах всматриваясь в обрамленный неровной каменной аркой клочок моря.

Наконец корабли появились в поле зрения. Они были уже намного ближе — настолько, что, посмотрев в бинокль, он ясно различил нацистский флаг на корме и белый паучий крест на сером бронированном борту фрегата. Вдоволь налюбовавшись этим зрелищем, он протянул бинокль лейтенанту.

— Ух ты, — повторил тот, заглянув в окуляры, и на этот раз в его голосе вместо прежнего восхищения и азарта звучал обыкновенный испуг — мальчишка разглядел пушки и, кажется, начал осознавать истинные размеры того, что им предстояло.

— Страшно? — спросил Павел.

— Ни капельки, — ответил Захаров, возвращая ему бинокль.

— Врешь, гражданин Николай. Страшно всем. Ничего, привыкнешь. Один разочек всего через свой страх перешагнешь — и будешь ему не по зубам. А в самом первом бою и сдрейфить можно, первый раз не считается…

— А можно мне к пулемету?

Павел усмехнулся.

— Да на что тебе к пулемету, чудак? Ты в кого собрался из пулемета палить — в него? Ему твой пулемет, что слону дробина, только патроны зря переведешь. А потом, не дай бог, «мессер» в открытом море прищучит — чем отбиваться будем?

Корабли с солидной медлительностью прошли мимо и начали скрываться за мысом.

— Ну, с Богом, славяне, — сказал Павел и дал полный вперед.

Из-за мыса «триста сорок второй» вылетел уже на предельной скорости, задрав нос и волоча за собой высокие, расходящиеся веером пенные усы. В такие минуты он, как никогда, напоминал Павлу милые его сердцу глиссеры, стремительно летящие над гладью Москвы-реки навстречу тугому теплому ветру. Правда, здесь ветер был не теплый, а ледяной, режущий; он впивался в кожу тысячами стеклянных осколков, бешеным бритвенным лезвием полосовал щеки и выжимал из глаз слезы. Спохватившись, Лунихин опустил сдвинутые на лоб очки-консервы. Сразу стало легче, и он позволил себе покоситься на лейтенанта, который, вцепившись обеими руками в норовящую упорхнуть за борт фуражку, скорчился под турелью, куда немного меньше задувало. Видно оттуда тоже было хуже — прямо скажем, почти ничего не видно, — но это, наверное, было к лучшему: зрелище уже было не для слабонервных, и это было еще даже не начало, а так, краткая прелюдия.

Катер несся вперед, пожирая расстояние и постепенно делая ненужным бинокль. Мотор ревел, ветер пополам с брызгами бил в лицо, за кормой бешено клокотал пенный бурун, флаг на корме трепетал с характерным звуком, прямой и твердый, как доска. Ненароком глянув в ту сторону, Павел едва сдержал ругательство: за кормой на вытянутом в струну обрезке пенькового шкота бились, конвульсивно трепыхаясь в кильватерной струе, чьи-то брюки. Немедленно вспомнилось, что накануне художник Ильин во всеуслышание сетовал на отсутствие мыла. Очевидно, кто-то — не иначе как всезнающий Федотыч — подсказал ему воспользоваться проверенным матросским способом и прокатить штаны на буксире. Способ был верный, без дураков, Павел сам пользовался им несколько раз и нашел, что кильватерная струя отстирывает ткань лучше любого мыла. Но не на такой же скорости и, черт возьми, не в бою!

Он пообещал себе, что по возвращении на базу спустит шкуру с обоих, и тут их заметили. Орудийные башни фрегата начали плавно и грозно разворачиваться в их сторону, сквозь злобный рев мотора чуть слышно зачастила скорострельная автоматическая пушка, и море справа и слева от катера вздыбилось пенными фонтанами. Забыв о штанах незадачливого карикатуриста и вообще обо всем на свете, Павел сосредоточил все свое внимание на приближающихся целях, которые все еще были слишком далеко для уверенного, безо всяких «но» и «если бы», пуска.

Орудия военного корабля замерли, нащупав цель. Почти физически ощущая у себя на лбу перекрестие прицела, Лунихин круто положил руль на борт, потеряв толику жизненно необходимой скорости. Палубные орудия фрегата раскололи низкое серое небо пополам, ударив дружным залпом, и море в том месте, где секунду назад находился катер, превратилось в окутанное дымом и туманом мельчайших брызг, подвижное, вырастающее до неба и рушащееся вниз скопище чудовищных водяных гейзеров, вулканов и распадающихся на глазах столбов.

Павел уклонился от следующего залпа, потом еще от одного. Потом уклоняться стало уже нельзя — они вышли на цель, подобравшись к ней так близко, что дальнобойные морские орудия корабля сопровождения умолкли из опасения ненароком сделать за морского охотника его работу. По палубе с лязгом простучали, коверкая металл, крупнокалиберные пули; над головой несколько раз опасно вжикнуло, антенну рации срезало, как бритвой. Кто-то вцепился в плечо и, перекрикивая адский шум, срывающимся голосом прокричал в самое ухо:

— Почему?! Этот — почему?! Другой давай, он же стреляет!!!

Лунихин не глядя ударил локтем, угодив во что-то упругое и податливое, и досадная помеха исчезла. Черный борт сухогруза, осевшего по самую ватерлинию, а значит, далеко не пустого, вырастал прямо на глазах. Две торпеды, одна с левого, другая с правого борта, поочередно вырвались из аппаратов, парочкой чудовищных тюленей стремительно нырнули в свинцовые волны и пошли, вспарывая воду и оставляя за собой узкие пенные дорожки, к цели, у которой не было уже ни одного шанса от них уклониться. Павел круто положил руль на левый борт, едва не опрокинув катер и подняв стену воды, заслонившую обреченный корабль. Он больше не смотрел на сухогруз: залп был произведен почти в упор, и глазеть в ту сторону теперь стоило разве что из праздного любопытства.

Двойной взрыв сотряс воздух и всколыхнул море, в небо поднялась, разрастаясь на глазах, стена черного с рыжими прожилками пламени дыма. Павел бешено завертел штурвал, спицы слились в сплошной расплывчатый круг, за левым виражом последовал правый, не менее крутой. В веерах пенных брызг катер обогнул корму переламывающегося пополам, охваченного пламенем, на глазах уходящего под воду сухогруза, укрывшись за ним от прицельного огня корабельных пушек, описал дугу и, вынырнув из стелющегося над водой дыма, дал еще один залп — тоже почти в упор, с дистанции, не дающей никаких гарантий выживания самого катера.

Взрывная волна едва не перевернула легкое суденышко, окатила палубу и захлестнула мостик. Павлу лишь с огромным трудом удалось удержать в онемевших от напряжения ладонях рукоятки штурвала, но катер уже уходил, и дело было сделано: превратившийся в еще один коптящий небо чадный погребальный костер фрегат все заметнее кренился на левый борт, и оттуда уже сыпались в воду черные фигурки людей. Пушки гибнущего корабля продолжали стрелять, пытаясь хотя бы напоследок сократить гигантскую разницу в счете, вокруг один за другим вырастали и рушились обратно в море водопадами тяжелых брызг пенные гейзеры разрывов. Шум стоял адский, но в какой-то момент сквозь грохочущую какофонию уничтожения прорезался нарастающий утробный звук — полу-вой, полусвист — сверлящего тугой дымный воздух, неумолимо и стремительно приближающегося снаряда.

Старый боцман, погибший вместе с лежащим на Дне «триста сорок вторым», утверждал, что звук того самого, СВОЕГО снаряда человек всегда узнает безошибочно даже в оглушительном грохоте мощной артиллерийской подготовки. Только сейчас Павел до конца понял, что имел в виду видавший виды моряк, впервые ступивший на палубу боевого корабля еще до революции. Уверенный, что трепыхается совершенно напрасно, потому что уже нипочем не успеть, он резко застопорил ход и дал полный назад. Катер зарылся носом в воду, присел на корму, и в это время прямо по курсу, буквально в нескольких метрах от форштевня, с грохотом воздвигся показавшийся неправдоподобно огромным, как текущий снизу вверх Ниагарский водопад, столб воды и тротилового дыма.

«Триста сорок второй» встал на дыбы, на бесконечно долгий миг замерев почти вертикально, будто не в силах решить, опуститься ему на киль или опрокинуться кверху днищем. Оглушенный, почти ослепший, уверенный, что теперь-то уж наверняка все, Павел из последних сил цеплялся за штурвал. Потом катер начал опускаться, и он инстинктивно передвинул рукоятку хода, дав полный вперед.

Днище с гулким шлепком ударилось о воду, чудом уцелевшее суденышко снова рванулось вперед. Люк машинного отделения откинулся с неслышным за грохотом пальбы лязгом, и высунувшийся оттуда Свищ, перекрикивая адский шум, бешено проорал Лунихину в спину:

— …делаешь, сука?! Машину гробишь?!

В это время на фрегате взорвался склад боеприпасов. Свищ обернулся, замерев с разинутым ртом. Лицо у него было в крови и машинном масле, и в прорезях этой жуткой варварской маски блестели вытаращенные от изумления и испуга глаза. В воду с шипением и плеском градом сыпались дымящиеся обломки, зато стрельба прекратилась, и в наступившей относительной тишине Свищ заорал, в диком восторге барабаня по стальной палубе чумазыми кулаками:

— А-а-а, сука!!! Получил?! Получил, жаба?! Получи-и-ил!!!

…За кормой, удаляясь и постепенно редея, становясь из черного грязно-серым, повисло над горизонтом дымное облако. Выверив курс на базу, Павел закрепил штурвал и огляделся. К его удивлению, катер пострадал не так сильно, как можно было ожидать, да и команда как будто уцелела. На мостике рядом с ним никого не было — промокший до нитки в своей офицерской шинели тонкого сукна лейтенант, кутаясь в драный промасленный ватник, сидел на палубе около люка в машинное отделение, отогревался и судорожными движениями подносил к губам заботливо свернутую боцманом самокрутку — его «командирские» тоже промокли, превратившись в кашу. Фуражка с синим верхом и малиновым околышем бесследно исчезла, и Павел предположил, что она сейчас качается на волнах вместе с другими обломками двойного кораблекрушения, которое им удалось-таки организовать.

Обретавшийся тут же и занятый тем же Федотыч неторопливо и обстоятельно объяснял лязгающему зубами от холода и пережитого нервного потрясения лейтенанту, почему Павел первым атаковал именно грузовое судно, а не военный корабль, представлявший наибольшую опасность. Если для сопровождения одного-единственного сухогруза фрицы выделили целый фрегат, говорил он, значит, в трюмах лежало что-то важное, срочное, нужное до зарезу, без чего им никак не обойтись. Сухогруз — главная цель, говорил он, а корабль сопровождения — это так, помеха, вроде часового около склада боеприпасов, который надо взорвать. Ну, не часового, а, скажем, усиленного караула. Сам посуди, что умнее: затеять с караулом перестрелку, которая может кончиться и так и эдак, или плюнуть на караул и постараться во что бы то ни стало взорвать склад, оставив фрицевскую артиллерию без снарядов? А караул потом пускай бегает вокруг и стреляет вдогонку. Может, и попадут, но что с того, раз дело уже сделано?

— Боцман, — окликнул его с мостика Павел, — хватит травить. Ты катер проверил?

— Судно в порядке, командир, — отозвался Федотыч. — Несколько пробоин выше ватерлинии, один торпедный аппарат осколками посекло, но могло быть хуже. А ты, однако, хват, Пал Егорыч…

— Потери? — перебил его Павел.

— Потерь нет, — доложил боцман. — Свищ лоб разбил, но башка у него крепкая, так что до свадьбы, думается, заживет.

— Есть потери, — опроверг его доклад Свищ, выставив из люка обмотанную свежим, но уже перепачканным маслом и графитовой смазкой бинтом голову. Он кивком указал на корму, где стоял в нелепой позе, цепляясь одной рукой за трубу торпедного аппарата и держа в другой привязанный к флагштоку мокрый шкот, отставной художник Ильин. — Наш Кукрыниксы штаны потерял!

Лунихин не заметил, кто засмеялся первым, но через несколько секунд хохотали уже все, даже выбравшийся наконец из машинного отделения Волосюк. Он смеялся как-то странно, по-женски, с тоненьким повизгиванием, совершенно не шедшим к его солидной, монументальной фигуре. Его смех больше всего напоминал запоздалую истерику, и Павел, вспомнив, что весь бой сержант просидел на ящике тротила, перестал улыбаться.

Волоча за собой расходящиеся широким веером пенные усы, «триста сорок второй» возвращался на базу. Оставшийся без запасных штанов палубный матрос Ильин усердно малевал на побитой осколками рубке маленькую красную звездочку, стараясь не смазать вторую, что победно сияла свежей краской по соседству. Командир катера Павел Лунихин, оставив вместо себя рулевого, сидел в тесном кубрике, отогреваясь отдающим березовым веником чаем из жестяной кружки, курил трескучую самокрутку и, забыв о потопленных немецких кораблях, думал об отчаянных ребятах, которые в эту минуту, вполне возможно, уже рассматривали в бинокли железобетонное логово незабвенного бригаденфюрера СС Хайнриха фон Шлоссенберга.

Миновав зону казарменных помещений, где пахло кислой капустой и сушившимися у печек сырыми солдатскими шинелями, бригаденфюрер небрежно отстранил вытянувшегося со вскинутой правой рукой часового, открыл железную дверь и очутился в круглом бетонном колодце с вмурованными в стену скобами. Вверху, на почти десятиметровой высоте, маячил потолок из опостылевшего серого бетона. Оттуда доносилась грустная мелодия, исполняемая на губной гармошке. Шлоссенберг натянул перчатки и, цепляясь за скобы, с ловкостью гимнаста в два счета преодолел подъем. Скучавший у амбразуры пулеметный расчет приветствовал его появление нацистским салютом; второй номер при этом сжимал в кулаке левой руки гармонику.

— Где они? — отрывисто спросил бригаденфюрер, небрежно отсалютовав в ответ.

— Снаружи, бригаденфюрер! — отрапортовал пулеметчик.

— Приведите себя в порядок, — приказал Шлоссенберг и направился к выходу из дота, оставив солдат трясущимися руками застегивать воротники шинелей, затягивать подбородочные ремни касок и устранять прочие мелкие неполадки, возникающие в гардеробе нижних чинов всякий раз, когда они находятся вне поля зрения старшего по званию.

Сразу за дубовой дверью в лицо ударил тугой, пахнущий недалеким морем ветер, над головой, раскинув широкие крылья, с пронзительным скрипучим криком пролетела чайка. Прикрытый сверху маскировочной сетью бетонированный ход сообщения зигзагом уходил в сторону зенитной батареи. Под ногой звякнула, откатившись в сторону, стреляная гильза. Судя по полному отсутствию следов окисления, она была выброшена затвором совсем недавно.

Поодаль на краю траншеи стояла группа солдат, которые что-то оживленно обсуждали между собой. Немного в стороне от них Шлоссенберг увидел обер-лейтенанта Вернера. Тот курил, разглядывая что-то у себя под ногами; голова под фуражкой была наспех перебинтована, а на осунувшемся лице застыло выражение хмурой задумчивости. Больше всего бригаденфюреру не понравилась именно эта задумчивость, и он остро пожалел о том, что не может в приказном порядке запретить подчиненным думать на определенные темы. Доннерветтер, он не в силах даже запретить им обсуждать это между собой, потому что самые умные из них вполне в состоянии правильно расценить такой запрет и сделать из него далеко идущие выводы.

В свободной от сигареты руке обер-лейтенант держал стопку каких-то серых книжечек. Это, без сомнения, были солдатские книжки, и, на глаз оценив солидную толщину стопки, бригаденфюрер скривился: проклятье, когда же эти тыловые крысы научатся, наконец, воевать?!

Увидев приближающегося по ходу сообщения генерала, Вернер затоптал окурок, переложил документы в левую руку и отсалютовал начальству — с должным рвением, но все с тем же хмуро-озабоченным выражением лица. Шила в мешке не утаишь, говорят русские; в походном ранце бригаденфюрера СС Хайнриха фон Шлоссенберга с некоторых пор завелось преизрядных размеров шило, и теперь оно начало медленно, но неумолимо оттуда вылезать.

Обер-лейтенант отдал короткий приказ через плечо; солдаты, что группой серых изваяний замерли поодаль, кинулись к траншее, чтобы помочь бригаденфюреру. Проигнорировав протянутые сверху руки, Шлоссенберг самостоятельно выбрался из траншеи и стал на бруствере, поправляя фуражку.

На некотором удалении уже копошилась группа людей в полосатых робах заключенных под надзором двух автоматчиков. Там мелькали ломы и кирки, ветер доносил с той стороны глухие лязгающие удары железа о камень и скребущие звуки, издаваемые лопатами. Присмотревшись, бригаденфюрер разглядел выложенные в ряд, накрытые брезентом тела. Из-под брезента торчали только ступни в подбитых гвоздями с квадратными шляпками солдатских сапогах. Пересчитывать сапоги Шлоссенберг не стал: и так было видно, что их непозволительно много. Поодаль кучкой лежали свежеизготовленные кресты, которые неизвестно когда и как успели сколотить из обрезков деревянных брусков.

— Вы с ума сошли, обер-лейтенант? — холодно осведомился эсэсовец. — Молчать! Я прекрасно понимаю чувства, которыми вы руководствовались, но надо же хотя бы время от времени давать работу мозгам! Мы на войне, доннерветтер, а вы разыгрываете из себя лютеранского пастора! Может быть, воздвигнем здесь небольшую кирху, чтобы основанное вами кладбище соответствовало вашим представлениям о том, как должны выглядеть такие места?

— Но, бригаденфюрер, я полагал, что убитых необходимо предать земле… — пустился в оправдания Вернер, явно не успевший сообразить, что так рассердило коменданта.

— А я полагаю, что вы завербованы русской разведкой, — перебил тот. — Потому что не вижу другой причины, по которой офицер, обязанный охранять секретный объект стратегической важности, стал бы его намеренно демаскировать, выставляя на всеобщее обозрение частокол увенчанных солдатскими шлемами крестов! Надо вообще не иметь мозгов, чтобы, заметив его с воздуха, не задаться вопросом, откуда посреди этой дикой пустыни взялось целое солдатское кладбище! Убрать кресты немедленно! И потрудитесь сделать так, чтобы весь этот балаган завершился не позднее чем через полчаса.

Вернер бросился отдавать необходимые распоряжения, и через минуту бездельничавшие на краю траншеи солдаты уже суетились наравне с полосатыми гефтлинга-ми, устраняя демаскирующий фактор. При этом бригаденфюрер точно знал, что валит с больной головы на здоровую: по сравнению с тем, что сделал он сам, промашка обер-лейтенанта Вернера выглядела не стоящим упоминания пустяком.

Причина всей этой неприятной суеты, которую бригаденфюрер считал необходимым во что бы то ни стало скрыть от адмирала фон Ризенхоффа, находилась тут же, сразу за бруствером. Их было всего пятеро. Одетые в немецкую униформу и пятнистые десантные комбинезоны с короткими штанинами, они лежали среди травы и камней, служа немым и неопровержимым свидетельством того, что допущенная Хайнрихом фон Шлоссенбергом ошибка не осталась без последствий. Эти пятеро были вылезшим из мешка кончиком шила, и бригаденфюрер против собственной воли подумал: если таков кончик, каков же сам инструмент?!

Один из убитых был ярко выраженный азиат — низкорослый, узкоглазый и раскосый, с буроватого оттенка кожей и иссиня-черными волосами. За немца он не мог бы сойти ни при каких обстоятельствах, наряди его хоть в генеральский мундир; впрочем, миссия, которую выполняла уничтоженная группа, наверняка не предусматривала контактов с охраной бункера.

Их обнаружил один из предусмотрительно выставленных бригаденфюрером передовых дозоров. Шлоссенберг представил себе травянистую кочку или груду поросших седым мохом камней на равнине, незаметную уже с расстояния в несколько шагов щель под ней, а в щели — вооруженные сильным полевым биноклем внимательные глаза, неустанно обшаривающие окрестности и фиксирующие любое движение — полет птицы, рывок настигающего добычу мелкого хищника, порыв ветра, примявший траву…

Бригаденфюрер отправил в передовые дозоры всех четверых имевшихся в его распоряжении подготовленных снайперов. Помимо них, в тщательно замаскированных наблюдательных пунктах, вынесенных далеко за пределы охраняемого периметра, круглосуточно дежурили не менее двух десятков солдат. Но именно один из снайперов обнаружил группу людей в форме немецких десантников, гуськом, след в след, двигавшихся в направлении бункера. Укрытый среди травы и мхов провод временной телефонной линии тянулся от его окопчика к ближайшему доту; сообщение наблюдателя было немедленно передано коменданту, и тот, мгновенно все взвесив и оценив, с нехорошим холодком в груди отдал приказ.

Люди, одетые и вооруженные, как заброшенный в тыл противника немецкий парашютный десант, продолжали скорым шагом двигаться в сторону фьорда. За спиной у одного из них была рация; тщательно прослушиваемый эфир молчал, но эта тишина была временной. Бригаденфюрер знал: как только группа обнаружит в пределах видимости береговые укрепления, в русский штаб полетит радиограмма соответствующего содержания — скорее всего, просто короткий кодовый сигнал, означающий, что задание выполнено, и точные координаты — столько-то градусов широты, столько-то — долготы… А уж какой именно широты и долготы, русские догадаются сами, поскольку знают, надо полагать, куда забросили своих разведчиков. Хуже всего, что они знают, ЗАЧЕМ послали разведгруппу; это им известно наверняка, потому что в противном случае русской разведке в этой каменной пустыне делать нечего.

Группа двигалась вперед, а за ней скрытно, стараясь ничем не выдать своего присутствия и постепенно смыкаясь в редкую цепь, шли дозорные из передовых секретов. Навстречу уже выдвинулся поднятый по тревоге взвод охраны; солдаты, покинув траншеи, гуськом бежали через отмеченные саперами проходы в минном поле, растягивались цепью за его пределами, занимали огневые позиции. Ловушка была готова захлопнуться, оставалось лишь полностью исключить возможность нелепой ошибки — вполне простительной в военное время и с учетом секретности объекта, но все равно недопустимой, ибо при сильном желании ее все-таки можно было бы поставить в вину бригаденфюреру Хайнриху фон Шлоссенбергу.

Получив рапорт о том, что кольцо замкнулось, бригаденфюрер отдал приказ. Над дотом на краю минного поля с хлопком взвилась зеленая ракета. Раньше, чем она догорела, упав на землю слабо дымящимся угольком, перед пятеркой десантников, которые благодаря немецкой униформе пока что условно считались просто посторонними, словно из-под земли, вырос солдат с винтовкой наперевес и, грозно наставив на чужаков дуло, потребовал остановиться и предъявить документы.

Требование, естественно, прозвучало по-немецки, и тот вполне прогнозируемый факт, что ответом на него стала автоматная очередь, развеял последние сомнения. Первая пешка, пожертвованная бригаденфюрером в этой короткой партии с предрешенным исходом, слетела с доски, беспомощно взмахнув руками и выронив «маузер». Залегшие в тылу у русских снайперы, все четверо, имели один и тот же приказ. Четыре винтовки выстрелили практически одновременно; три пули пробили жестяной корпус рации, четвертая, чуточку хуже нацеленная, размозжила голову радиста. Оставшиеся в живых русские заняли круговую оборону среди камней; бой, к удивлению и досаде Шлоссенберга, длился почти целых полчаса и закончился буквально за час до того, как с береговой батареи сообщили о появлении субмарины адмирала фон Ризенхоффа — флагманского судна подводной флотилии, которая должна была в перспективе переломить хребет русской обороны.

С того момента, когда ветер унес отголоски последнего выстрела, прошло уже без малого два часа, а впечатляющая коллекция трупов все еще оставалась на виду, уличая бригаденфюрера в том, что хваленая секретность, которую он будто бы обеспечивает, на деле является фикцией.

— Сколько человек вы потеряли? — отрывисто спросил он у Вернера, топтавшегося за его правым плечом.

— Шестнадцать, бригаденфюрер, — прозвучало в ответ.

— Шестнадцать?! О, дьявол! Да, это не СС! Четыре снайпера, полтора взвода пехотинцев против пятерых залегших на открытой местности русских — и шестнадцать человек потерь только убитыми! Я даже не хочу спрашивать, сколько солдат получили ранения — ответ налицо, он прямо у вас под фуражкой. Удивлюсь, если хоть один из ваших подчиненных ушел отсюда целым и невредимым, обер-лейтенант.

Вернер виновато промолчал.

— Вас следовало бы отправить на фронт, — подумав, добавил бригаденфюрер. — Там, под огнем противника, вы, наконец, научились бы командовать солдатами… или погибли бы вместе с ними. Имейте в виду, обер-лейтенант, я вами недоволен. Да, вы выполнили приказ, но какой ценой! Именно это и принято называть пирровой победой. Единственное смягчающее вашу вину обстоятельство — то, что вы командовали необстрелянным, кое-как обученным сбродом. Береговая охрана! — вымолвил он с неимоверным презрением. — Банда окопавшихся в тылу разжиревших бездельников! Такие объекты, как наш, должны охраняться СС, вы не находите, Вернер?

— Как прикажете, господин бригаденфюрер, — откликнулся обер-лейтенант, и в его голосе Шлоссенбергу послышалось огромное, хотя и тщательно скрываемое облегчение.

Ну, еще бы! Поначалу, перебив диверсантов, он наверняка размечтался украсить свой китель Железным крестом, а затем, сброшенный с небес на землю явным недовольством коменданта, исполнился самых дурных предчувствий. А когда дело ограничилось всего лишь словесной выволочкой, почувствовал себя будто заново родившимся. Теперь он будет ходить по струнке, опасаясь провиниться снова и загреметь-таки в окопы. Заманчивая мысль подсидеть грозного коменданта, написав на него рапорт, даже если и придет в его перебинтованную голову, будет немедленно изгнана. Человека, назначенного самим фюрером, и освободить от занимаемой должности может только фюрер. А пока рапорт какого-то там обер-лейтенанта дойдет до рейхсканцелярии, Шлоссенберг сто раз узнает о нем из сотни независимых друг от друга источников. И, какой бы ни стала реакция Берлина, обер-лейтенант Вернер о ней не узнает, поскольку к этому времени давно уже будет командовать пехотным взводом на передовой…

— Местность прочесали? — спросил он.

— Да, бригаденфюрер. — Вернер наклонился, придерживая на голове фуражку, и сдернул брезент, которым была прикрыта сложенная отдельно амуниция диверсантов — простреленная в трех местах рация, пять скомканных, испачканных землей парашютов, рюкзаки, оружие, подсумки… — Собаки привели нас к месту, где были спрятаны парашюты и запасная рация. Это в пяти километрах отсюда на северо-восток, вглубь материка. Других следов на равнине не обнаружено.

— Значит, их было всего пятеро. Взрывчатка?..

— Ни грамма, бригаденфюрер, не считая гранат. Полагаю, они совершили диверсию где-то в другом месте и вышли на нас случайно, сбившись с маршрута на обратном пути.

«Болван, — подумал Шлоссенберг. — Место высадки в пяти километрах, собаки не нашли никаких следов, кроме того, что ведет оттуда к бункеру, и где, во имя всего святого, где он, этот другой объект, на который русские истратили взрывчатку?! А может быть, он не так глуп, как старается показать, и нарочно выбрал из всех возможных версий хотя и самую идиотскую, но зато такую, которая полностью устроит начальство и отведет от него беду. Вы же видите, бригаденфюрер, я — законченный кретин, я не вижу даже того, что, ничем не прикрытое, лежит прямо перед моим носом, а раз так, то и опасаться меня не стоит… Если это так, парень весьма сообразителен и хитер. Было бы неплохо, если бы он как-нибудь случайно застрелился при чистке оружия или упал в протоку, сорвавшись со скалы. Но не могу же я перебить половину собственного гарнизона, заметая следы, которые пока никто даже не пытается искать!»

Нет, русские не собирались что бы то ни было взрывать, поскольку знали, что принесенным на собственных спинах тротилом такой объект не уничтожишь. Они должны были установить сам факт его существования и выяснить точное месторасположение — то есть, говоря напрямик, без экивоков, подтвердить и уточнить сведения, доставленные сбежавшим командиром русского торпедного катера. Мерзавец оказался не только хитрым и ловким, но и необыкновенно везучим. Ему удалось-таки совершить невозможное, не просто выжив и добравшись до своих, а еще и заставив их прислушаться к своим словам, которые для какого-нибудь фронтового контрразведчика наверняка звучали как провокационный бред. Эти пятеро — первая ласточка, первый привет от проклятого унтерменша, которого Хайнрих фон Шлоссенберг по собственной инициативе, собственными руками сделал частью своей судьбы. Это замызганное, смердящее ничтожество уже попортило ему немало крови, а то ли еще будет! За первой разведгруппой придут новые, в воздухе загудят русские самолеты-разведчики… Позже, когда придет флотилия Ризенхоффа, повышенный интерес русских к этому району можно будет списать на небрежность подводников, позволивших заметить себя и выследить до самого фьорда. А потом, если все сложится удачно, это перестанет иметь значение: Мурманск будет атакован из-под воды раньше, чем русские успеют проверить поступившую к ним информацию…

— Что прикажете делать с русскими, бригаденфюрер? — спросил обер-лейтенант.

Шлоссенберг дал себе время поразмыслить, занявшись прикуриванием сигареты на дующем с моря резком ветру.

— В протоку, — сказал он, благополучно справившись с этой нелегкой, требующей немалой сноровки задачей. — Так, чтобы не осталось ни единого следа. Завернуть в парашюты, сложить туда же оружие и амуницию, добавить камней, надежно упаковать и — на дно. Я не хочу, чтобы это досадное происшествие приобрело хоть сколько-нибудь широкую огласку. Прикажите своим людям молчать, Вернер, и сами воздержитесь от обсуждения данной темы в офицерской столовой. Противник уничтожен, и расквартированным в бункере морякам вовсе не обязательно знать, что он вообще был. Им хватает собственных забот, и лишние волнения, связанные с появлением русских в районе базы, им ни к чему. У них трудная и опасная служба — не чета вашей, да и моей тоже. Их покой надо беречь, ведь минуты отдыха и полной безопасности выпадают этим героическим людям так редко!.. Ну, что вы стоите, обер-лейтенант? Выполняйте!

— Яволь, бригаденфюрер! Осмелюсь доложить, я полностью с вами согласен.

— Превосходно, — дымя сигаретой и глядя мимо него, рассеянно откликнулся комендант. Тогда, полагаю, ничто не препятствует вам приступить, наконец, к выполнению приказа!

Наводчик зенитной установки возвращавшегося с патрулирования береговой линии сторожевого катера заметил стоящих на краю обрывистого берега солдат и от нечего делать помахал им рукой, гадая, что загнало этих сухопутных крыс на самую кручу на изрядном удалении от бункера и ведущих к батареям ходов сообщения. Один или два солдата помахали в ответ. Потом катер неторопливо скрылся из вида за изгибом протоки; солдаты подошли к самому краю обрыва, подняли что-то с земли и, раскачав, бросили вниз. Продолговатый кокон из туго перевитого стропами парашютного шелка, поворачиваясь на лету, беззвучно канул в пропасть. Он вошел в воду почти вертикально, с пушечным гулом, подняв в воздух целую тучу брызг. Сверху уже летел второй, за вторым третий, четвертый…

К тому времени, когда пятый по счету русский парашютист отправился в свой последний полет, бригаденфюрер фон Шлоссенберг уже спустился по отвесной лесенке внутри бетонного колодца и, толкнув стальную дверь, очутился в благоухающем ароматами казармы тепле бункера. Проходя мимо одного из спальных помещений, он через открытую дверь увидел солдата, который, пыхтя от прилагаемых усилий, разламывал на куски и совал в пышущий жаром зев чугунной печки сколоченные из обрезков соснового бруса кресты.

Бригаденфюрер шел сводчатыми бетонными коридорами, направляясь к себе, и мыслями его постепенно овладевали повседневные будничные заботы: заключенные, баржи с горючим и боеприпасами для субмарин Ризен-хоффа, необходимость восполнить убыль личного состава и, в числе всего прочего, снова появившаяся у основания одной из опорных колонн морского портала подозрительная трещина — подарок, оставшийся в наследство от покойного Курта Штирера.