Морской штрафбат. Военные приключения

Эпилог

— Я думал, он топливную трубку ищет, — раздался за спиной заставивший Павла непроизвольно вздрогнуть хрипловатый басок, — а он, глянь-ка ты, прохлаждается. Перекур решил устроить, Егорыч? Или уж сразу выходной, чтоб не мелочиться?

Павел молча подвинулся, освобождая нагретое местечко на стылом железе, но капитан «Бойкого» Петр Степанович не стал садиться, а лишь опустился рядом с ним на корточки.

— Закурить есть? — спросил он.

Павел так же молча протянул ему надорванную пачку «Севера», чиркнул спичкой, и они дружно задымили, глядя на раскинувшуюся перед ними унылую панораму корабельного кладбища. По ржавым покосившимся палубам бродили чайки, деловито выискивая что-то в бурых залежах мертвых водорослей и прибитого волнами мусора. Радист в радиорубке сменил пластинку, и теперь вместо «Валенок» в исполнении Лидии Руслановой со стороны пристани доносилось берущее за душу: «А волны и стонут, и плачут, и бьются о борт корабля…»

— Моторист ты грамотный, — сказал Петр Степанович. Он немного напоминал Прокла Федотовича, но только самую малость.

— Учитель был хороший, — сказал Павел, хотя мог бы и промолчать.

— Ты чего тут? — участливо спросил капитан. — Устал или, может, ногу прихватило? Я ж вижу, хромаешь… Фронтовое?

— Фронтовое, — кивнул Лунихин, сквозь клубы табачного дыма глядя на низкое красноватое солнце.

— Так шел бы домой, отдохнул. Машина до завтра никуда не денется, все равно корпус латать надо.

— Да все в порядке, — сказал Павел. — Просто знакомого встретил.

Капитан проследил за направлением его взгляда.

— Это который? — спросил он, имея в виду сварщиков, которые, закончив перекур, разжигали барахлящую ацетиленовую горелку на палубе ржавого торпедного катера. — Гришка одноногий, что ли? Так подошел бы, он не кусается!

Павел молча качнул головой в знак отрицания. Капитан открыл было рот, но ничего не сказал. Взгляд его вдруг стал пристальным и сосредоточился не на людях, а на судне, по палубе которого они ходили, поплевывая и обмениваясь беззлобными матерными репликами.

— Вон чего, — медленно произнес он. — Вот, стало быть, что это за знакомый. Понятно, понятно… — Он прищурился, вглядываясь в облупившиеся белые цифры на ржавом, шелушащемся борту. — Триста сорок второй? Постой-постой… Да быть того не может! Это «Заговоренный», что ли?

— Он, — кивнул Павел.

— Знаменитая посудина. А я и не знал, что он тут, у нас, прямо под боком ржавеет… Наслышан, наслышан.

— Да и я о твоем «Бойком» слыхал, — вернул комплимент Лунихин. — Еще тогда, в сорок втором.

— Ну, — капитан полыценно крутанул седой ус, — а чего с ними церемониться? Но эта посудина, — он кивнул на изувеченный катер, — совсем другое дело! Геройская посудина, по-другому не скажешь. А ты, стало быть, на ней хаживал?

— От и до.

— Да ну?! В машинном?

— На мостике.

— Заливаешь, Пал Егорыч. Хотя… Ты ж Лунихин? Ах ты, еж твою двадцать! Да как же это?.. А я, старый дурак, думал, однофамилец… Я слыхал, тебе Героя дали…

— Дали, — усмехнулся Павел. — В апреле сорок пятого, когда подтвердились кое-какие данные, представили, в августе дали, а в октябре отняли. И — на Колыму, золотишко мыть. Да ты, должно быть, в курсе, начальник наверняка ведь предупредил: приглядывай, мол, а то кто его, морду лагерную, знает…

— Пустого не говори, — сурово произнес капитан. — И начальник человек, его тоже понять можно, и у меня, слышь-ка, своя голова на плечах имеется. А что до катера и всего прочего… И-эххх!..

— Вот именно, — сказал Павел, не дождавшись продолжения. — Отработал свое — и на кладбище, и не о чем тут больше говорить. Одно обидно: немцы об него все зубы обломали, а теперь свои же, русские, калека одноногий с сопливым пацаном на пару, его, как ливерную колбасу, на куски режут.

На какое-то время воцарилось молчание. В тишине слышались лишь привычные, не привлекающие ничьего внимания и оттого как бы несуществующие звуки — тихий плеск воды, скрипучие крики пролетающих над головой чаек, отдаленное пение репродуктора и доносящееся со стороны залива тарахтенье старенькой судовой машины еще одного траулера, возвращающегося с лова. Работяги на борту «Заговоренного» наладили наконец свою горелку, та зажглась с характерным хлопком, и острый треугольный язычок синеватого пламени начал с шипением вгрызаться в металл ржавой пулеметной турели, оставляя в нем неровную узкую щель, края которой постепенно меняли цвет, становясь из пшенично-желтых оранжевыми, затем красными, вишневыми и, наконец, черными с синевато-радужной поволокой окалины.

— Ты, Пал Егорыч, на жизнь-то шибко не серчай, — сказал наконец капитан.

— Да я и не серчаю, — отозвался Павел.

«Тебе-то что за дело?» — хотелось ему спросить, но он сдержался: капитан, судя по всему, был мужик неплохой, с понятием, и разговор с ним затеял исключительно из простого человеческого участия, а не в каких-то своих, секретных целях. За восемь лет лагерей Павел Лунихин научился видеть сексотов за версту и готов был спорить на что угодно, хоть и на только что обретенную свободу, что Петр Степанович скорее сам отправится на нары, чем на кого-нибудь настучит. Он вовсе не пытался влезть к Павлу в душу и что-то выведать, да и выведывать-то, по сути дела, было нечего: в жизнеописании бывшего капитан-лейтенанта Лунихина не было ничего, чего не знали бы представители так называемых «компетентных органов». Он закончил войну в Норвегии, имея четыре звездочки на погонах и целый иконостас на груди. После того как в указанном им месте были обнаружены и частично раскопаны руины бункера, их с Захаровым представили к званию Героя Советского Союза. «Гражданин Николай» получил это высокое звание посмертно — его, майора СМЕРШа, убили летом сорок четвертого в Белоруссии во время перестрелки с группой немецких диверсантов. Бывший начальник артиллерийской разведки Никольский погиб во время штурма Сапун-горы при освобождении Севастополя, а ка-перанг Щербаков, ставший к тому времени контр-адмиралом, скончался от сердечного приступа седьмого мая сорок пятого, за день до подписания немцами акта о безоговорочной капитуляции. В сентябре того же сорок пятого года кто-то, желая выслужиться, поднял дело Лунихина и дал ему повторный ход; на этом, собственно, биография Павла как таковая закончилась, осталось только дело в пухлой картонной папке да перипетии лагерного житья-бытья, о которых ему не хотелось вспоминать.

Он не кривил душой, говоря, что не обижается на жизнь. В его теперешнем понимании то, что покойный Свищ называл «фартом», напоминало качели: качнувшись в одну сторону, они непременно качнутся в другую, за подъемом обязательно последует спуск, и наоборот, и так до тех пор, пока качели, исчерпав запас энергии, не замрут в нижней точке траектории. Их движение подчинено простым физическим законам, а кто же обижается на законы физики?

— Катер, конечно, жалко, — после очередной паузы опять заговорил капитан. — Ему, по делам его, на постаменте бы стоять посреди площади — как есть, со всеми дырками, чтоб правнуки не забывали, какой ценой их счастливая жизнь прадедам досталась. А только всякого, кто в море да в окопах фрицам хребет ломал, на постамент не поставишь. Да и кому это надо — на постаменте торчать, когда жизнь своим чередом дальше идет? Мы, Пал Егорыч, свое дело сделали — и ты, и я, и твой «Заговоренный». Это сейчас он на кладбище, а после переплавки, глядишь, снова в море выйдет — крейсером или, скажем, сухогрузом… И удача его при нем останется. Не сгнил ведь в этом затоне и на дно не лег, как иные-прочие, опять в работу пошел! Как, к слову, и мы с тобой. Это ли не удача, как ты считаешь?

— Да ты, Петр Степанович, оказывается, краснобай, — усмехнулся Лунихин и, выбросив окурок, легко поднялся на ноги. — Вылитый политрук!

Он смотрел на катер. Выражение его лица не понравилось капитану, и тот, тяжело поднявшись с корточек, на всякий случай придержал его за запястье руки, сжимавшей в обмотанном грязным бинтом кулаке тяжелый разводной ключ.

— Не надо, Пал Егорыч, — попросил он. — Они-то чем виноваты?

Лунихин повернул к нему удивленное лицо.

— Ты это о чем, Петр Степаныч? — сказал он. — Чего заладил-то, как адвокат: виноваты, не виноваты? Мне трубка нужна, топливную магистраль залатать. Хочу на катере посмотреть — а вдруг мне с ним опять пофартит?

— Другое дело, — одобрил капитан. — Пособить?

— Сам управлюсь, — отмахнулся Лунихин. — Была бы трубка, а снять — пара пустяков, это ж не блок цилиндров все-таки. Ну, бывай, шкипер.

— Ну, бывай, — откликнулся Петр Степанович, осторожно пожимая забинтованную ладонь.

Лунихин ловко спустился по наклоненной под немыслимым углом палубе, спрыгнул, игнорируя сходню, на берег и пошел, хрустя галькой и помахивая ключом, туда, где одноногий сварщик Григорий и его малолетний напарник резали на металлолом отслуживший свое старый торпедный катер с бортовым номером «триста сорок два». «…Но радостно встретит героев Рыбачий, родимая наша земля», — задушевно выводил приколоченный к столбу на причале жестяной репродуктор. Седоусый капитан сплюнул за борт, утерся рукавом и вслед за своим новым мотористом осторожно, по-стариковски, спустился на берег: время было уже позднее, а завтра предстоял долгий, хлопотливый день.