На литературных перекрестках

ПОЭТ-ПРАВДИСТ

Ивана Ерошина я впервые увидел в редакции дореволюционной «Правды» в четырнадцатом году. Он деловито сбросил со спины зеленый ящик и протянул Константину Степановичу Еремееву две странички, вырванные из ученической тетради. В тот день я узнал, что Ерошин — поэт, а торгует средствами для уничтожения крыс. В памяти от этой встречи остались пышные, слегка вьющиеся волосы и серые с голубизной радостные глаза юноши, похожего на некрасовского коробейника.

Стихи Ерошина я читал в «Правде». Как и многие поэты-правдисты, он посещал Народный дом графини Паниной, где в «вечерних классах» училась рабочая молодежь, самая передовая и талантливая в то время в Петербурге. При доме существовал первый в России дореволюционный театр для рабочего зрителя, созданный известными артистами П. Гайдебуровым и Н. Скарской, родной сестрой Веры Комиссаржевской. «Вечерние классы», выступления видных лекторов-марксистов и необычный театр привлекали передовую молодежь.

Война помешала Ивану Ерошину поступить в «вечерние классы»: его мобилизовали в армию.

Вновь я встретился с ним спустя пять с лишним лет в Омске в общежитии сотрудников редакции «Советской Сибири». Доброволец-красноармеец, он пришел в Омск с политотделом Пятой армии, разгромившей Колчака. Здесь Ерошин и остался работать в редакции газеты «Советская Сибирь». К нему очень душевно относился редактор Емельян Ярославский, сотрудники полюбили его за тихий нрав, и в Сибири рязанский поэт обрел вторую родину.

У меня на столе лежит первый номер журнала «Сибирские огни», выпущенный в 1922 году. В нем три статьи Емельяна Ярославского, первая повесть Лидии Сейфуллиной «Четыре главы», рассказ Феоктиста Березовского «Варвара» и стихи Ивана Ерошина:

«Проселочной тропою» Иван Ерошин исходил дороги Сибири и Казахстана, восхищаясь народной мудростью и народными песнями встречных людей. Он ночевал с охотниками в таежных избушках, в юртах казахов, с рыбаками в шалашах, на пасеках у кержаков, а зачастую и под открытым небом у костра. С котомкой за плечами пробирался звериными тропами от заимки к заимке, поднимался в седле с проводником, переваливая белки гор.

Ерошин заглядывал ко мне в Усть-Каменогорск, появляясь всегда неожиданно и еще неожиданнее исчезая.

В памяти моей осталась встреча в Семипалатинске летом 1923 года. Он приехал с легким чемоданом, сильно потертым, где хранилось все его имущество — смена белья, рукописи и толстый том Пушкина. Овчинную поддевку, папаху и валенки он оставил на хранение в деревне. Остановился он у меня и прожил почти полмесяца. Мы ходили с ним по базару, его тянуло к каравану верблюдов, приходивших с огромными тюками шерсти из-за Иртыша. Потом мы шли в кумысню, занимали свободный столик, и здесь Ерошин читал строчки задуманного стихотворения «Утраты»:

Если не ошибаюсь, именно в тот приезд Ерошин впервые подробно рассказал мне о своем тяжелом детстве и юности.

— У меня жизнь была каторжная, — говорил он, — злее и не придумаешь. Батька — бедняк, на селе бедней его и не было никого, кусочки по дворам собирать приходилось. Наши деревенские на отхожий промысел ходили торф грузить, меня отец тоже послал, как я подрос немного. Тяжело было, терпел-терпел да и сбежал потихоньку в Москву. Говорили, что там рай, а оказалось — такой же мед, как и в деревне. В булочную поступил «мальчиком» баранки на мочало нанизывать, а потом ваксой и сапожными шнурками торговал. Половым в трактире работал и «газетчиком» был. Старые журналы наберешь и продаешь, как новые, за полцены. Простой читатель не разбирался, хорошо брал, думал — ворованные из типографии. Жульничество, конечно, но кормиться надо было.

Он допил кумыс и вопросительно посмотрел на меня:

— Возьмем еще кувшин? Такого напитка в Новосибирске не найдешь ни за какие деньги.

И продолжал рассказывать, увлекшись воспоминаниями:

— Помню, в тринадцатом году приехал в Питер, никого здесь не знал, земляков не было, голову приткнуть негде. На Николаевском вокзале почти неделю ночевал, залезешь под скамейку, узелок под голову и спишь, как богатый. Потом жандарм поймал: «Чтоб я тебя, сукинова сына, здесь больше не видел, иначе по этапу на родину пойдешь!» Слава богу, легко отделался, дал он мне подзатыльника и отпустил. Люди мне хорошие попадались. Дворник на Невском, душа добрая, выручил. Свел с одним хозяйчиком, тот средство против крыс и тараканов сам изобрел; добрый человек, решил помочь. Вперед товар и сундучок дал бесплатно, а главное — койку сдал дешево. Чай утром и вечером, разумеется, без закуски. Тут я вздохнул! Иногда даже полтину в день заработаешь, а двугривенный довольно просто. Деньги тогда какие были? Фунт черного хлеба — копейка. А белого в деревне я и не ел никогда. Обедал в чайных, там много дешевле, чем в трактире, а газеты и журналы тоже бесплатно читать можно было. Чайная для меня вроде гимназии была. Я ведь в церковно-приходскую школу всего две зимы ходил.

— А стихи давно писать начал?

— Еще в деревне, когда пастухом был, иду и складываю про себя, вроде как пою. Даже сам не знал, что это стихи. Записывал их поначалу все подряд, в одну строчку. Потом, когда в чайной начал читать журналы, обратил внимание, что поэты их пишут столбиком. Но обязательно на конце каждой строчки рифма получается. Тогда я первое стихотворение тоже столбиком написал и в «Правду» отнес. Еремеев похвалил.

…Приезд в Семипалатинск «правдиста», постоянного сотрудника «Сибирских огней», для начинающих поэтов был, конечно, событием. Стихи Ивана Евдокимовича Ерошина, опубликованные в сборнике «Переклик», изданном Сибгосиздатом, читали многие. Он выступал на собрании литературного объединения, беседовал с молодежью, прочитал целую лекцию о том, что следует знать начинающим поэтам.

Я вспомнил наши прежние встречи и подивился его широкому кругозору. С восторгом цитировал Ерошин строфы персидского классика Саади.

Через четыре года я встретил Ивана Евдокимовича в Новосибирске, где литературная жизнь била ключом. В ожесточенной борьбе неистовые литераторы не брезговали никакими средствами. Под сильное подозрение был взят рапповскими критиками роман Михаила Шолохова «Тихий Дон». Вместе с Сергеем Есениным и Петром Орешиным бывшего «правдиста», пролетарского поэта Ивана Ерошина поспешили зачислить в разряд «кулацких поэтов». Этот ярлык вынудил Ивана Евдокимовича покинуть Сибирь, но не помешал в 1929 году выпустить в Москве книжку стихов «Синяя юрта». В ней добрая половина была посвящена песням Алтая, подкупающим читателя предельной лаконичностью, свежестью и самобытностью.

Найдя свой творческий почерк, Ерошин продолжал работать, забираясь в самые глухие уголки Горного Алтая. Нередко он приезжал в Москву, его знали во многих редакциях, но печатали мало, хотя и уважали как талантливого поэта.

Помню, он принес в «Красную новь» стихотворение «На посадку тополя». Оно уже было опубликовано, но Всеволод Иванов, ведавший в журнале отделом поэзии, все же решил его напечатать. Я показал корректуру главному редактору А. А. Фадееву. Он взглянул на фамилию автора, улыбнулся:

— А… Ваня Ерошин!

И стал читать:

— Крепко! — искренне одобрил он и подписал корректурный лист.

Владимир Яковлевич Зазубрин посоветовал автору послать книгу стихов «Синяя юрта» Ромену Роллану. Ерошин знал, что Роллан не владеет русским языком. Поймет ли французский писатель алтайские примитивы? Зазубрин успокоил:

— У Роллана жена русская, человек тонкого вкуса, она сумеет ему перевести. Он почувствует в ваших стихах и солнце, и краски, и запах алтайских цветов. Не беспокойтесь!

Ерошин надписал книгу и отправил в Швейцарию. Он плохо верил, что получит ответ. Но через четыре месяца пришло письмо, написанное Марией Павловной Кудашевой (под диктовку Ромена Роллана).

Во время последней декады казахского искусства и литературы в Москве Ерошин пришел ко мне в гостиницу, и мы просидели до полуночи, вспоминая далекое прошлое — предреволюционную «Правду», Народный дом Паниной и артиста П. П. Гайдебурова, жившего в Москве. Я сказал, что хочу его навестить. Ерошин пожалел, что лично не был с ним знаком. Мы договорились пойти вместе.

Иван Евдокимович оставил мне на память свою последнюю фотографию. Он был снят с женой Марией Георгиевной. Я вспомнил буйную шевелюру на голове поэта — трудная жизнь развеяла пышные кудри моего старого друга. Лысый человек смотрел на меня с фотографии строгим, прямым взглядом. Я понял надпись, сделанную на обороте снимка:

Не помню почему, но мне пришлось отправиться к Гайдебурову одному. Павел Павлович пожалел, что не пришел Ерошин. Год спустя Иван Евдокимович прислал мне письмо, в котором рассказал о свидании с народным артистом.

Последние годы Иван Ерошин был прикован к постели — он перенес кровоизлияние в мозг. Я был у него несколько раз на даче в Одинцове и в больнице. Он не мог говорить, не мог писать. Двенадцатого июня 1966 года получил от его жены телеграмму: «Ваня скончался».

Я разыскал стихотворение «Утраты», написанное Иваном Евдокимовичем в 1923 году в Семипалатинске, когда он останавливался у меня. Оно было опубликовано в книге «Синяя юрта». Поэт посвятил его мне.

Сорок три года прошло, а я до сих пор помню отдельные строчки:

Эту колыбель Иван Ерошин нашел на кладбище в Пушкине, под Москвой, по Северной железной дороге, по которой он так часто ездил в Сибирь.