На литературных перекрестках

ДОБРЫЙ ВОЛШЕБНИК

10 июня 1956 года я отправил в Свердловский литературный музей имени Мамина-Сибиряка письмо:

Будучи председателем Усть-Каменогорского уездного комитета партии, заведуя отделом народного образования, выполняя огромную работу в ревкоме, он задыхался от всяческих нагрузок. И когда я приехал в Усть-Каменогорск, Павел Петрович обрадовался, довел меня до типографии, где помещалась редакция газеты и стоял колченогий стул редактора. Он вручил мне редакционный портфель, тонкую папку с селькоровскими письмами, познакомил с рабочими и, пожелав успеха, отправился в уком партии[3].

Я разговорился с заведующим типографией Божко, молодым, быстроглазым человеком, щеголявшим военной выправкой.

— Бахеев удивительно энергичный человек, — сказал он с восхищением. — Обратите внимание, чем человек ниже ростом, тем больше в нем развита энергия. Я давно это приметил. Вы на его пышную бороду не смотрите, ему всего сорок лет. Как говорится, мал золотник, да дорог. Так вот, когда Колчака выгнали, Павел Петрович затеял газету издавать. При белых тоже газета выходила, но владелец Горлов накануне прихода красных со злости утопил всю типографию в Иртыше. Не хотел, чтобы большевики печатной агитацией занимались. Сволочь был жуткая, рабочих без куска хлеба решил оставить. Но не удалось, Бахеев с помощью рабочих вытащил типографию… Канители было много в порядок ее привести, но кончилось все благополучно. Газета хоть не каждый день, а выходит.

По словам Валентины Александровны, вдовы покойного писателя, Павел Петрович на Урмане вел подпольную работу под измененной фамилией. Произошло это потому, что писарь, выдавая ему справку, удостоверявшую его личность, допустил ошибку: подлинная фамилия Павла Петровича писалась не Бажов, а Ба́жев от слова «ба́жить» («Не ба́жи, себе не наворожи»). Писарь написал небрежно, расчленив букву «ж» на две — «х» и «е». Так получилась новая фамилия Бахеев. Против допущенной ошибки Павел Петрович не стал возражать.

После разгрома партизанских отрядов Павлу Петровичу пришлось скрываться в лесах и болотах. При содействии барабинских железнодорожников он добрался до Барнаула, где местные большевики помогли ему получить должность страхового агента в Змеиногорске и отправили его в Усть-Каменогорск, на стык двух губерний — Семипалатинской и Томской, разделенных Иртышом.

Явка у Павла Петровича была в домике Матрены Антоновны Рябовой, жившей в поселке Верхняя Пристань. Поселок входил в Бобровскую волость Томской губернии, а Павел Петрович уже знал, что работать ему придется в Семипалатинской губернии, в городе Усть-Каменогорске. Для подпольщика и страхового агента было удобно обслуживать сразу две губернии. Никому и в голову не могло прийти, что свободно разъезжающий по двум губерниям страховой агент ведет незаметную, но важную подпольную работу, а попутно страхует от пожаров имущество, посевы, скот, строения.

Внешность Бахеева в те трудные месяцы тоже сыграла свою роль. Он был очень невысок ростом, говорил вежливым голосом. Нет, никто из мужиков не мог бы заподозрить в нем опасного большевика, скорее он походил на мелкого чиновника или на бывшего священника.

В первый же день встречи с Павлом Петровичем Матрена Антоновна рассказала неожиданному гостю о кровавой трагедии, разыгравшейся в старой крепости, во время которой погиб ее сын Сергей Рябов, член Совдепа. Анненковцы зверски расправились с восставшими заключенными и продолжали выискивать тайных врагов колчаковской власти.

Павел Петрович прибыл в Усть-Каменогорск в июле девятнадцатого года и на нелегальном положении прожил до падения колчаковской власти 15 декабря, то есть почти пять месяцев. Он видел, как анненковцы расправлялись с «возможными» коммунистами. Расправа была короткая. Особо подозрительного человека тащили в Хмелев Лог, возле сопки за пристанью, и рубили шашками. Сосед Бахеева, грузчик пароходства, оглядываясь по сторонам, сказал однажды Павлу Петровичу:

— Собаки рано утром с Хмелева Лога человечину притащили. Отрубленную руку… Похоже даже — женская была.

Существовавшая партийная организация потеряла огромное большинство своих членов. На долю Павла Петровича выпала нелегкая задача создать новое ядро коммунистов, чтобы в нужную минуту оказать помощь повстанцам при свержении колчаковцев. В своей организационной и политической работе Бахеев опирался на партизанский полк «Горные орлы», штаб которого располагался в селе Шемонаиха.

Колчак терпел поражение за поражением, части его бежали от ударов Пятой Красной Армии. Советская власть в Усть-Каменогорск пришла десятого декабря девятнадцатого года. И только в феврале двадцатого года впервые прозвучало никому из обывателей не известное имя командира Козыря, он двигался на Усть-Каменогорск с многочисленным войском неведомой окраски. Скоро выяснилось, что командир Козырь, как окрестили его обыватели, был царский поручик Козырев. В стотысячной армии знаменитого партизанского вождя Мамонтова он командовал Четвертым крестьянским корпусом. Поручик был членом партии эсеров Он неплохо воевал против Колчака, но его совсем не устраивала Советская власть. Корпус Козыря расположился в деревне Согры в десяти километрах от Усть-Каменогорска.

Павел Петрович, узнав, с каким настроением прибыли бойцы крестьянского корпуса, решил задержать войско Козыря, ни в коем случае не допустить его на Алтай дальше Усть-Каменогорска.

Задача была чрезвычайно сложная. Бахеев знал, что партизанский полк «Горные орлы» в борьбе с колчаковцами послушно выполнял любой его приказ. Но… ведь поручик Козырь привел с собой не белогвардейцев, а красных партизан, успешно воевавших против Колчака. Надо было проявить большой такт при разоружении крестьянского корпуса. Эта задача пала на плечи Павла Петровича, решившего устроить митинг. В нем приняли участие козыревские партизаны из армии Мамонтова и красные партизаны полка «Горные орлы».

У Бахеева были точные сведения, что в Семипалатинске стоят красноармейские части из числа мамонтовских партизан. Отношение к авантюре Козыря было с их стороны отрицательное. Важно было выиграть время. И Павел Петрович искусственно затянул митинг. Очевидцы тех событий передавали мне, как мастерски выступил Бахеев, поднимая самые жгучие вопросы о земле и власти, которые волновали партизан обоих лагерей. Против Колчака воевали не только бедняки, сочувствовавшие коммунистам, но и зажиточные мужики, которых соблазнила программа эсеров. Победа над сухопутным адмиралом Колчаком одержана, как жить дальше? Что делать?

Павел Петрович разоблачил сущность честолюбивого царского поручика. Митинг, длившийся двое суток, не успел закончиться. Из Семипалатинска подошли воинские части. Козырь сбежал со своими зачинщиками в горы.

Крестьянский корпус принял решение добровольно отправиться на польский фронт помогать Красной Армии громить Пилсудского.

«Согринский бунт» закончился без кровопролития. В Усть-Каменогорске снова восстановилась советская власть. Партийная организация извлекла жестокий урок в годы колчаковщины.

Первого председателя Совдепа Якова Ушанова анненковцы в 1918 году сожгли в топке парохода, многих коммунистов замучили и расстреляли. Если они не проявят бдительности и не расправятся с контрреволюцией, она не пощадит теперь никого. Павел Петрович с первых же дней становится особым уполномоченным губернской ЧК и ведет беспощадную борьбу с остатками белых банд. И только с наступлением сравнительного затишья он отдается любимому делу народного просвещения.

Бывший учитель русского языка, очутившийся в Казахстана, ужаснулся, увидев, в каком плачевном состоянии находятся национальные школы. Казахских детей родному языку должны учить казахские учителя! — это стало для него законом. В июне 1920 года Павел Петрович послал в казахские школы 87 учителей-казахов, подготовленных на созданных им курсах. По тем временам это был неслыханный успех.

Примерно в это время появились в Усть-Каменогорске два ученых мужа — профессор Матвеев и доцент Соколов. Тихий городок в продовольственном отношении был сравнительно благополучным. Этим и объясняется, что в Усть-Каменогорске оказалась хорошая труппа артистов. Профессор Матвеев и доцент Соколов в сопровождении преподавателя истории Метаньева явились к Павлу Петровичу с предложением организовать в городе Крестьянский университет. Идея была хороша хотя бы по одному тому, что никаких затрат на свое существование она не требовала. Дополнительный паек трех преподавателей влиять на государственный бюджет не мог. Короче говоря, вопрос был решен быстро, только Павел Петрович настоял на изменении названия открываемого вуза.

— Большинство людей даже не знает, где находится Усть-Каменогорск, городишко маленький, всего одиннадцать тысяч жителей, — говорил он. — Лучше назвать Алтайский крестьянский университет. И по существу это будет правильно. Вон из окна видно, где начинаются отроги алтайских гор.

На другое утро профессор Матвеев, жизнерадостный бородатый мужчина, принес в редакцию статью под заглавием «Алтайский крестьянский университет».

Если память мне не изменяет, это был единственный в стране крестьянский университет. Из русских волостей по разверстке присылали студентов. Они приезжали со своими харчами, жильем их обеспечивал коммунальный отдел, выдавая ордера.

Я не помню, о чем писал профессор в статье, напечатанной в усть-каменогорской газете, но у меня сохранилось письмо Валентины Александровны Бажовой. Она мне сообщала:

Сколько просуществовал Крестьянский университет в Усть-Каменогорске, я не помню. Я прослушал лекцию профессора Матвеева. Читал он хорошо, с огоньком, но большинство студентов его не понимало. Лектор встретился с аудиторией, где слушатели имели самый разнообразный уровень знаний. Попадались и такие, что даже не окончили начальную школу.

Джанузак Таирбердинов был одним из первых, кто пришел учиться в университет. В это время в Народном доме находился Бахеев, заглянувший к профессору Матвееву. Он знал Джанузака. Молодой казах был членом первого Совдепа. Вместе с Ушановым, Сергеем Рябовым и Шакеном Утеповым он попал в крепость. Накануне подавления восстания ему удалось бежать. Ушанова сожгли в топке парохода, Сергея Рябова уничтожили в тот же день. Джанузак Таирбердинов пробрался в степь, но снова был арестован колчаковцами, снова бежал от конвоиров. Был связным между казахами и партизанским отрядом.

— А где сейчас работаете? — поинтересовался Матвеев.

— Служу в советской милиции! — с гордостью ответил Джанузак.

Из Народного дома он вышел вместе с Бахеевым.

Кроме профессора Матвеева и доцента Соколова в Усть-Каменогорск приехало много интеллигенции. Среди приезжих встречались интересные люди, случайно попавшие в глухой сибирский городок. Я подружился с Георгием Альбертовичем Тотиным. Несмотря на сравнительную молодость (кажется, ему не было тридцати лет), он объехал полмира. Был в Индии, в Бразилии, на острове Борнео, в Париже, в Италии. В Усть-Каменогорске он заведовал детским домом, преподавал в школе географию, а его жена, художница, работала воспитательницей. Тотин сочинял пьески для детей, жена делала из бумаги костюмы. Спектакли пользовались у детворы большим успехом.

По вечерам, когда мы отправлялись с Тотиным в сад, он брал с собой неизменный томик в кожаном переплете, заполненный собственными стихами. Находясь под влиянием творчества символистов, Тотин сочинял стихотворения по пяти или семи строф и, по примеру Петрарки, называл их канцонами. Мы садились на скамейку в тени деревьев, где никого не было, и Тотин читал одну канцону за другой. Стихи были звучные, но совсем непонятные.

Начинающий поэт частенько приносил в редакцию стихи, а старшеклассница Валентина Бехли прислала по почте рассказ «Старая тайга». Как мне тогда показалось, рассказ был неплохой. Я показал его Тотину.

В тот вечер мы решили создать в городе нечто вроде литературного объединения и даже придумали название — «Звено Алтая». На другой день отправились к Павлу Петровичу в уком посоветоваться, не подозревая, что разговариваем с человеком, чье имя как художника слова через двадцать лет войдет в мировую литературу.

— Что же, хорошая вещь! — одобрил Бахеев, собиравшийся куда-то ехать. Он, видимо, торопился, но не отказался побеседовать о стихах.

— Вот мои канцоны, — с гордостью сказал Тотин и вытащил томик в кожаном переплете. Он заговорил о своем творчестве.

Павел Петрович полистал непонятные стихи и вернул томик.

— Вот вы говорите Петрарка. Он жил в четырнадцатом веке, а мы с вами живем в двадцатом. Я знаю, человек вы очень образованный, советской власти можете принести большую пользу. Но должен предупредить — в наши дни нельзя заниматься искусством ради самого искусства. Ваше «Звено Алтая» никому не будет нужно, но если вы сумеете найти общий язык с народом, совершающим революцию, тогда другое дело. Ближе к жизни надо быть. Ближе!

И улыбнувшись, закончил добродушно:

— А стихи Пушкина я всегда любил и сейчас очень люблю.

…Ближе к жизни надо быть! Этот совет Бахеева мы запомнили крепко.

Начинающие поэты выступали со своими стихами на торжественных митингах, организовали в гарнизонном клубе литературные вечера и выпуск устного журнала.

Литературное объединение «Звено Алтая» оказалось живучим. (Кстати, оно было единственным в Казахстане). В моем архиве сохранилась афиша, отпечатанная на желтой оберточной бумаге тиражом 50 экземпляров. Вот ее содержание:

В тридцатых годах поэт Михаил Алтайский-Иванусьев, автор сборника рассказов «Малинник», прислал мне тоненькую книжицу стихов, изданную в Усть-Каменогорске. На обложке стояли два слова: «Звено Алтая».

В сборнике кроме рассказа напечатаны были стихи четырех авторов. Стихи были гладкие, размер и рифмы были на месте, а под рассказом стояла подпись В. Бехли. Это была та самая девочка, что прислала почтой в редакцию газеты «Советская власть» свой первый рассказ.

Перелистывая страницы сборничка, я вспоминал Павла Петровича Бахеева, его задумчивые глаза и тихий неторопливый голос:

— А стихи Пушкина я всегда любил и сейчас очень люблю.

Усть-Каменогорск находился в кольце кулацких мятежей. На подавление больше-нарымского восстания уехал председатель уездного ревкома старый большевик Нестор Калашников.

Зайдя в типографию, Павел Петрович сего слов рассказал, что творилось в эти дни в Больше-Нарымске. Мятежники объявили войну Москве и выпустили манифест, в котором требовали:

1. Кулаков не называть буржуями, а звать трудовиками.

2. Восстановить свободную торговлю хлебом.

3. Лишить права участия в Советах коммунистов, допускать только трудовиков.

Более серьезные события разыгрались в селе Предгорном. Здесь вспыхнул мятеж в стрелковом полку. Убили командира полка, военкома, политрука и командира роты. С помощью артиллерии и кавалерии полк был обезоружен.

В таких условиях пришлось строить советскую власть Павлу Петровичу Бажову, первому председателю уездного комитета партии большевиков.

В уезде в разных местах вспыхивали восстания, а в уездном городке жизнь текла размеренным порядком. В девять часов утра служащие приходили на работу, маслобойка купца Сидорова за отсутствием сырья не работала, Риддерская железная дорога бездействовала — не было угля, бывший владелец золотых приисков Хотимский играл в шахматы с бывшим прокурором, в гарнизонном клубе артисты репетировали «Привидения» Ибсена. Только на базаре теплилась жизнь: спекулянтки продавали стаканами пшено и потихоньку сахарин.

А в советских учреждениях жизнь била ключом. Шли заседания, совещания. У меня в памяти осталось одно такое совещание, возможно, потому, что на нем выступал Павел Петрович.

Упродкомиссар Прокопенко делал доклад о распределении хлеба по волостям:

— Чтобы уложиться в отпущенные нормы, я называю только русские волости. Как известно, казахи хлеба не едят…

По залу прошел недовольный ропот. Павел Петрович поднял руку:

— Простите! Повторите, товарищ Прокопенко, что вы сказали. Я что-то не совсем понял.

Упродкомиссар неуверенно повторил. Присутствующие казахи, — их было меньшинство, — недовольно загудели.

— Я знаю, — возмутился Бахеев, — баи, имеющие отары овец, действительно предпочитают есть баранину, а не хлеб. Но если у бедняка нет ни одной овцы, а товарищ Прокопенко норовит его совсем оставить без хлеба? Я вижу, упродкомиссар очень ловко свел зерновой баланс но уезду, но такая ловкость советскую власть не устраивает. Придется план составить заново.

Трудно, очень трудно было Павлу Петровичу руководить огромным уездом с самым разнообразным населением. По правой стороне Иртыша в горных таежных районах жили кержаки, бежавшие от царского произвола в Сибирь в поисках сказочной страны Беловодье. Тут же обитали риддерские горнорабочие — бергалы, чей труд озолотил английского хищника Лесли Уркварта. Левая сторона — степная, пустынная, ковыльная. Здесь разбогатели казачьи хутора, захватившие плодородные земли и богатейшие луга, а чем дальше от Иртыша на запад — раскинулись кочевые аулы. У русского, казаха, украинца, кержака, казака свой уклад жизни, свои предрассудки, обиды, несбывшиеся надежды. Председатель укома все должен предвидеть и знать, хорошо разбираться в экономике уезда.

Вместе с Бахеевым мне пришлось быть на заседании упрофбюро. Кто-то из профсоюзных деятелей стал жаловаться на невозможность развернуть профсоюзную работу. В городе одна маслобойка, да и та бездействует. Скептики утверждали, что рабочего класса в уездном городке нет. Есть кустари — кузнецы, сапожники, но это же мелкие хозяйчики.

Кто-то не удержался и выразил крамольную мысль:

— Нужны ли вообще профсоюзы? Сейчас они существуют, чтобы защищать служащих, то есть государственных чиновников, которых развелось чересчур много.

Павел Петрович слушал, хмурился, а потом взял слово для отповеди:

— Мы выслушали речь как раз типичного чиновника, который видит жизнь в окно канцелярии и ничем не интересуется. По сведениям Всеработземлеса, в нашем уезде насчитывается несколько тысяч батраков. Вы здесь горюете, что рабочего класса нет. А батраки, по-вашему, кто? Не рабочие?

В Усть-Каменогорске Павел Петрович прожил несколько больше двух лет. И он видел результаты своих трудов. Жизнь постепенно входила в мирную колею, кончали свою бурную деятельность ревкомы, создавались Советы.

Помню, как проходила подготовка к первому съезду Советов Усть-Каменогорского уезда. В народном доме совещание проводил Павел Петрович. Он произнес вступительную речь о задачах выборных советских органов, они должны были заменить ревкомы. Кто-то из сидевших в заднем ряду зрительного зала задал вопрос докладчику:

— Скажите, пожалуйста, мы обязаны выбирать депутатов только открытым голосованием или имеем право голосовать тайно? Может быть, докладчик ответит на этот вопрос поподробнее?

— Постараюсь объяснить, — ответил Павел Петрович, — хотя, как мне кажется, для большинства собравшихся выдвинутый вопрос чрезвычайно прост. Как известно, наша партия при всех выборах всегда стояла и сейчас стоит за тайное голосование. Но сейчас идет открытая борьба — одни граждане открыто с оружием в руках выступают за советскую власть. Другие — так же против советской власти. Втихомолку играть, как здесь предложил очень осторожный обыватель, не годится.

Голосование за кандидатов шло по списку, но каждого обсуждали отдельно. Все проходило довольно гладко, но когда назвали фамилию, если память мне не изменяет, Пенькова, в зале послышался недовольный гул. Кто-то крикнул:

— Не надо! Вычеркнуть!

— Выбросить! Выбросить!

Павел Петрович дождался тишины. Заговорил он тихо, отлично понимая, что чем тише говорит оратор, тем внимательнее его слушают.

— Мне кажется, подавляющее большинство здесь присутствующих довольно хорошо знает товарища Пенькова, как отличного коммуниста. Уважением пользуется, человек абсолютно честный… Здесь раздались голоса с требованием вычеркнуть его фамилию. Кому-то это показалось удивительным, а я не удивился. В этом есть своя закономерность, хотя и очень печальная. Все вы знаете, какой пост занимает товарищ Пеньков. Он работает в коммунальном отделе и единолично ведает жилищными делами. А с жильем у нас очень и очень плохо. Все, что можно взять на учет, мы взяли. Городок маленький, раньше жило одиннадцать тысяч населения, а сейчас, вероятно, пятнадцать. И все идут к товарищу Пенькову. Обиженных уйма. Человек десятки раз просил освободить его от этой каторжной работы. Но кем заменить? Это такой неблагодарный участок, туда хоть ангела поставь, через неделю он в сатану превратится. Мне кажется, вычеркивать кандидатуру товарища Пенькова не следует. Личные обиды нужно забыть при таком важном деле, как выборы на съезд.

В зале раздались аплодисменты. Товарищ, сделавший отвод Пенькову, снял свое предложение.

Вместо уездного ревкома появился уисполком, но контрреволюция не спрятала свои когти. Уездная ЧК обнаружила заговор, арестовали человек пятнадцать служащих, среди них оказался и заведующий типографией Божко. За какие грехи его посадили, никто не знал.

Когда в типографию заглянул Павел Петрович, рабочие ему рассказали, какая гроза разразилась над головой заведующего.

— Вы бы там поговорили, в этой самой чеке, — попросил пожилой печатник. — Погоны прапорщика Божко носил, это верно, но при белых в политику не лез. Об этом весь город знает. Хоть кого спросите.

Павел Петрович ничего не пообещал печатнику, но через два дня Божко появился в типографии.

Жизнь в стране постепенно налаживалась. Все чаще и чаще агитаторы употребляли в докладах и беседах крылатые слова Ленина: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны».

Павел Петрович сделал доклад в Народном Доме о плане ГОЭЛРО на открытом партийном собрании. Его слушали, затаив дыхание. Коммунисты, простые люди верили каждому слову Бахеева. Интеллигенция не верила и слушала иронически. А тут еще получился неожиданный казус. Доклад начался хорошо и кончился бы, вероятно, так же, если бы не подвела электрическая люстра. Она начала потихоньку меркнуть и окончательно погасла в тот самый момент, когда Павел Петрович рисовал слушателям картину будущего — море света зальет нашу темную Россию! Оратору пришлось заканчивать свой доклад при церковных свечах. Их мигом притащили из соседнего собора.

Помню, мы собрались за кулисами театра гарнизонного клуба перед торжественным заседанием. В нетопленом помещении было очень холодно, все сидели в валенках и полушубках. Спичек ни у кого не было, и инженер Стольный, тщетно высекая искру кресалом, чтобы закурить самокрутку, заметил с ядовитой усмешкой:

— А вот когда доживем, даст бог, до полного коммунизма, тогда и вернемся благополучно к пещерному веку. Потомки наши не поверят даже, что существовала вот такая удобная штучка, как, например, эта электрическая лампочка. Простой стеклянный пузырек, внутри несколько проволочек, повернул выключатель и вдруг появился свет, как в библии.

Трут наконец затлел от искры, инженер прикурил, затянулся махорочным дымом и закончил:

— Ничуть не сомневаюсь, наше поколение будет жить при лучине, как жили нашли предки…

Стольный, европейски образованный инженер, в Сибирь попал случайно в годы колчаковщины с волной беженцев. Врагам нового строя, белым генералам, он не сочувствовал, так же, как и советской власти. Реакционных убеждений своих не скрывал, как «спец» аккуратно ходил на службу в Райзолото, где, ничего не делая, получал хороший паек и месячную зарплату, на которую можно было купить на барахолке коробок спичек.

Бахеев пропустил мимо ушей «пещерный век» и с присущей ему мягкостью заговорил о великих возможностях, которые открывает перед коммунизмом электрификация.

Стольный ответил:

— На прошлой неделе я слышал ваше выступление в Народном доме. Начали вы с лампочки Эдисона, а доклад свелся к церковной свече.

Мне трудно сейчас вспомнить, как возражал Бахеев инженеру. Но говорил он, видимо, убедительно, потому что Стольный начал сердиться и с явным раздражением сказал:

— Вы, Павел Петрович, великий фантазер и мечтатель, с вами спорить невозможно.

— Фантазия тоже для революционера вещь необходимая, — ответил Бахеев, — а без мечты вообще могут жить только животные.

…После этого памятного спора между Павлом Петровичем Бахеевым и инженером Стольным прошло, примерно, три десятилетия. За это время Усть-Каменогорск неузнаваемо изменился. На Аблакетке выросла грандиозная плотина, которая должна была поднять иртышскую воду.

В тот день, когда я поднялся на верхушку плотины и увидел монтаж сказочных турбин, о которых раньше можно было только мечтать, мне невольно вспомнился первый председатель Усть-Каменогорского укома партии Бахеев и заядлый скептик инженер Стольный. В памяти моей остались последние слова Павла Петровича:

«Фантазия для революционера вещь необходимая, а без мечты могут жить только животные».

Я запомнил эти слова. Их сказал не только первый руководитель усть-каменогорских коммунистов. Их сказал великий фантазер писатель Бажов, сказочник и поэт, создатель знаменитой «Малахитовой шкатулки», ныне переведенной на вьетнамский, бирманский, японский, французский, английский, немецкий, болгарский языки, на языки многих других народов.