На литературных перекрестках

ДЕЛОПРОИЗВОДИТЕЛЬ СОБСТВЕННОЙ СЛАВЫ

С Антоном Семеновичем Сорокиным мне пришлось познакомиться осенью 1918 года, когда судьба забросила меня в Омск, в столицу белого сибирского правительства.

В то время я ходил в начинающих писателях, а Антон Сорокин уже был автором нескольких книжек и пьесы «Золото».

Сборник рассказов «Смертельно раненные», изданный Антоном Семеновичем в Петербурге, я прочитал и почему-то запомнил, что автор живет в Омске. В дом сибирского писателя на Лермонтовской улице мы пришли вместе с его другом наборщиком Всеволодом Вячеславовичем Ивановым.

Нам открыл дверь худощавый мужчина средних лет с тонкими усиками, в пенсне.

— Очень рад! — приветливо сказал он.

— Да мы по пути, всего на несколько минут, — сказал мой спутник. — Решил вас познакомить с товарищем. Он из Петрограда.

— Писатель?

— Начинающий, — поправил я.

— Прекрасно. Поднимайтесь!

И мы поднялись на второй этаж.

До сих пор я хорошо помню двухэтажное кирпичное здание, крутую лестницу и большую светлую комнату, служившую Антону Сорокину одновременно столовой и кабинетом. В углу стоял тяжелый, кажется, дубовый, шкаф, сделанный по конструкции Сорокина. Его можно было в одну минуту использовать как кровать. Антон Семенович полушутя-полусерьезно уверял, что диковинный шкаф может заменить диван с письменным столом, а в случае острой необходимости и гроб.

Посидев немного, мы стали прощаться. Сорокин пригласил меня заходить к нему и многозначительно сказал:

— Вы писатель, а писателей надо беречь. В этой кровавой неразберихе, что царит сейчас в Омске, легко остаться без головы. Советую вам не выходить поздно вечером из дома. Подозрительных людей ловят и садят за решетку, а чаще просто выводят в расход. Если в трудную минуту жизни вам негде ночевать, приходите ко мне… Мы вышли на улицу. Всеволод сказал:

— Антон Семенович большой чудак, с удивительными странностями. Редкий выдумщик, не разберешь, когда он говорит правду, а когда сочиняет. Шкаф у него действительно любопытный, мгновенно можно превратить его в письменный стол, а насчет гроба загнул. Между прочим, за этим шкафом я просидел целые сутки во время переворота. Надежное пристанище в минуту опасности.

И Всеволод Иванов рассказал любопытные подробности об Антоне Сорокине:

— Дед его, старовер, был богатейшим скотоводом, одиннадцать тысяч лошадей имел. Чуть ли не четверть павлодарской степи захватил. Соляные промыслы держал, сотнями тысяч ворочал. После себя оставил огромный капитал. Наследники от жадности перегрызлись… Дом, в котором мы были, принадлежит Антону Семеновичу и его брату, врачу. Но ни с отцом, ни с братом Антон не ладит, они считают его сумасшедшим. Что вы на меня смотрите с таким удивлением? Когда отец почувствовал себя плохо, он разделил имущество между сыновьями. Антону Семеновичу досталась чайная торговля, магазин на Любинском проспекте. Он начал с того, что уволил всех продавцов и кассира. Цены обозначены на полках, покупатель мог взять, что ему нужно, а деньги положить в кассу. Если деньги были крупные, сдачу покупатель мог сам взять из кассы. Магазин торговал только один день. Вечером Антон Сорокин пришел и увидел, что весь товар разобран, а в кассе оказалось всего два рубля. Владелец разорился в один день и мгновенно приобрел славу сумасшедшего.

Я слушал забавный рассказ и думал: анекдот. Но спустя полсотни лет прочитал в «Огоньке» воспоминания Всеволода Иванова об Антоне Сорокине. В них он повторил эпизод с чайным магазином.

После первого посещения сорокинского дома я довольно часто заходил к Антону Семеновичу, постепенно сложились хорошие дружеские отношения. Иногда я заставал у него начинающих писателей. Знакомя с ними, хозяин неизменно рекомендовал:

— Большой талант! Исключительный! Я прочитал его рассказ и сегодня выдал справку: «Через десять лет его имя станет таким же известным, как имя Куприна»! Покажите, пожалуйста!

Долговязый юноша, слегка конфузясь, извлек из кармана «справку», подписанную: «Король сибирских писателей Антон Сорокин».

— Ну, как вам нравится?

Я не знал, что ответить. Когда «будущий Куприн» ушел и мы остались вдвоем, Антон Семенович сказал:

— К начинающим писателям я всегда отношусь доброжелательно. В Петрограде относятся иначе. Меня презирают за саморекламу. Правда, я не в обиде. Скажите, разве можно так относиться к провинциальному писателю, у которого есть книги? Прочитайте вот эту заметку, озаглавленную «Литературный мусор». Напечатана в «Журнале журналов» в шестнадцатом году.

Антон Семенович порылся в папке и достал вырезку:

Глаза Антона Семеновича, прикрытые стеклышками пенсне, блестели от удовольствия. Он был доволен, самореклама действовала безотказно.

Помню, как-то я пришел к Сорокину, у него сидел журналист Громов.

Антон Семенович советовался с ним о газете, которую он намеревался издавать. Журналист слушал рассеянно, он плохо верил в возможность получить разрешение на издание.

— Я нахожусь в нелепом положении, — говорил Антон Семенович. — Меня не печатают. Когда редактор увидит под рукописью мою фамилию, он сразу бракует, не читая. Заранее считает меня бездарным графоманом. Тогда я стал посылать свои рассказы, подписывая их чужим именем. Редактор «Сибирских записок» Круковский, — сейчас он занимает пост министра в сибирском правительстве, — прочитал рассказ и пришел в восторг. Сразу напечатал, а потом прислал ругательное письмо. Должен же я иметь возможность распространять свои идеи…

— Издание газеты потребует больших денег! — напомнил журналист.

— Знаю. Я придумал ловкий фокус. Я буду издавать «Газету для курящих». Бумага очень тонкая, у спекулянтов она продается за гроши. Спрос на мою газету будет огромный. Заполнять ее целиком буду сам. Остается расход на типографию, но я рассчитываю на содействие Всеволода Иванова. Он наборщик, сам наберет и поможет отпечатать на американке.

Не помню, чем закончился разговор Антона Сорокина с журналистом. Затея его с изданием своей газеты показалась мне забавной — и только. Но в начале февраля девятнадцатого года вышел первый номер «Газеты для курящих», отпечатанный на небольшом листке тонкой серой бумаги. Издатель был единственным автором. Запомнилось, что Антон Сорокин выступил в ней с обычными жалобами на редакторов и защищал сибирских писателей, вынужденных тяжелым трудом зарабатывать кусок хлеба.

Кажется, первый номер «Газеты для курящих» был и последним.

Не помню от кого я узнал, что Антон Сорокин до войны написал и издал «Хохот желтого дьявола». Роман печатался в «Омском вестнике». Антон Семенович договорился с типографией, и она по его заказу отпечатала и сброшюровала две сотни экземпляров журнального варианта. Он разослал книгу видным писателям с дарственной надписью, но в запасе осталась еще добрая сотня экземпляров. Что делать с ними? Антона Сорокина осенила счастливая мысль. Роман написан против ужасов войны. Следует с «Хохотом желтого дьявола» ознакомить первых ее виновников — монархов и правителей земного шара. Он составил по сытинскому календарю список всех императоров и королей и, тоже с дарственной надписью, разослал адресатам с просьбой высказать свое мнение.

Когда я заговорил с Антоном Сорокиным о «Хохоте желтого дьявола», он охотно показал мне книгу.

— Это мой шедевр! Он имел крупный успех, — говорил Антон Семенович. — Я предугадал все зверства воюющих сторон. Описывая злодейства и ужасы войны, я затрагивал эти вопросы с точки зрения торговли человеческим мясом. Мировая воина — это людоедство двадцатого века, и никакие фарисейские лозунги не могут оправдать барышников, развязавших кровавую бойню в Европе.

Антон Сорокин всегда загорался, когда начинал говорить о войне. Это была его излюбленная тема.

— Подумайте только, человеку дают в руки оружие и внушают мысль, что чем больше он убьет врагов, тем больше добра принесет своей родине. И даже неплохой человек становится зверем. Война — это сумасшествие, порожденное золотом. Вот основная идея моей книги. В ней я доказал, что главным виновником войны является капитал. Многие писатели, прочитав мою книгу, прислали мне письма — Максимилиан Волошин, Михаил Арцыбашев, Иван Рукавишников…

— Ну, а монархи? — напомнил я, зная, что им Сорокин отправил «Хохот желтого дьявола».

— Только один сиамский король. Ответил на французском языке: за неимением русского переводчика присланную Вами книгу никто прочитать не мог.

Он задумался, что-то вспоминая, а потом заговорил:

— В мирное время против войны можно было бороться статьями, книгами, как боролся Лев Толстой. Но вот вспыхнула война. Ни одного правдивого слова моего о ней цензура не пропустила. Патриотический угар лишил разума интеллигенцию, в первую очередь писателей и журналистов. Противно было читать газеты и журналы. Я обозлился и решил проучить редакцию «Огонька». Послал свой портрет и сообщил, что писатель Антон Сорокин покончил жизнь самоубийством. В Омск пришел номер журнала с моим портретом в траурной рамке. Я сразу дал телеграмму в редакцию для успокоения читателей: «Антон Сорокин жив и работает над новым романом». Помнишь, Валек — обратился он к жене, — какой разыгрался скандал?

— С тобой перестали люди здороваться! — ответила без всякого воодушевления Валентина Михайловна.

— Да, перестали, — охотно согласился Антон Сорокин. — Первым не подал мне руку писатель Александр Новоселов. — «Я с покойниками не здороваюсь!» — сказал он и прошел мимо. Феоктист Березовский скривил презрительно физиономию и отвернулся. Николай Феоктистов весело улыбнулся, а руки демонстративно спрятал за спину… Странный народ! — пожал плечами Антон Семенович.

Он посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.

— Скажите, вы считаете меня… сумасшедшим?

Хитро улыбнувшись, он приложил палец к виску.

— Конечно, нет.

— Почему?

— Я видел настоящих сумасшедших. Вы на них не похожи.

— Сумасшедшим меня первыми объявили обиженные родственники и добрые знакомые. Я не в претензии. Я даже доволен. Нормального человека можно расстрелять и по закону и без закона. Сумасшедшего по закону в цивилизованных странах казнить не положено. Иначе со мной давно бы расправились. Белая власть меня терпеть не может. Всякое мое выступление против нее я записываю. Не все ведь вечно под луной, когда-нибудь пригодится.

Он сделал небольшую паузу.

— Дело началось с пустяков, — продолжал Антон Семенович. — Пришли чехи, свергли советскую власть, дня два шли самосуды, ловили большевиков и комиссаров. Потом стали наводить порядок. Создали домовую охрану, в ней жители обязаны были дежурить. Пришли соседи ко мне — я отказался. Прочитал им целую лекцию о гуманизме Льва Толстого. Дослушали до конца, переглянулись и ушли. А через час пришли солдаты со свечками и повели меня к коменданту. Он вынул наган и приказал выдать мне винтовку «Отказываешься дежурить?» Я и ему объяснил, почему не могу взять оружие — не позволяют убеждения. Тут он начал целиться в меня из нагана. Тогда я сказал: «Уберите пистолет. Дежурить я буду, но дайте мне помощника. Пусть он несет винтовку и из нее стреляет». На мое счастье, к коменданту пришел гражданин, знавший меня.

— Господин поручик, да это же Антон Сорокин, писатель. Он в самом деле тихопомешанный, не в своем уме!

Комендант подумал-подумал, убрал наган и крикнул:

— Дайте ему по шее как следует, и пусть катится ко всем чертям!

Меня вытолкали, и я пошел домой!

Антон Семенович сделал передышку.

— А вот с президентом Рузвельтом дело могло кончиться совсем плохо.

Он вытащил книгу, на первой странице помещен был портрет Антона Сорокина, а под ним подпись: «Гениальный сибирский писатель».

— Ничего не замечаете?

— Нет.

— Раньше вместо моего портрета здесь красовался портрет президента Соединенных Штатов Теодора Рузвельта.

Книга больше похожа была на деловой проспект. Хорошая бумага, отличный четкий шрифт. Содержала ряд статей экономического характера о пропадающих рудных богатствах Сибири.

— Вы знаете, что я сделал? — продолжал Сорокин. — Американская миссия привезла целый вагон этого добра. Решили раздавать бесплатно. Я пришел и попросил дать мне сто экземпляров. Американец, хорошо говоривший по-русски, заподозрил, что я спекулянт. Я назвал себя. Мне дали пятьсот экземпляров, но взяли подписку, что я буду раздавать их бесплатно. Я привез домой книги и засел за работу. С Валентиной Михайловной мы осторожно наклеивали на портрет Рузвельта мой. На другой день разыгрался скандал. За мной прислали автомобиль и отвезли в американскую миссию. Состоялся неприятный разговор.

— Вы взяли с меня подписку, что я не буду продавать книгу за деньги, — сказал я. — Я раздавал бесплатно, а насчет портрета никакого уговора не было. Сибиряки Рузвельта не знают, а Антона Сорокина не только знают, но и любят за его талант. Вот почему я счел возможным заменить портрет неведомого американского президента своим!

Разговоров было много, но в конце концов все обошлось. Спасла репутация сумасшедшего, прочно приставшая ко мне. Я записал тридцать три скандала Колчаку, тринадцать выдумал, остальные действительно были.

…Недавно я нашел в своей библиотеке первый номер журнала «Настоящее» за январь 1928 года. В нем опубликованы «Семь скандалов Антона Сорокина». Истории с комендантом и винтовкой, а также с портретом Рузвельта в них нет. А в вышедшей в Новосибирске книжке А. Сорокина «Напевы ветра» напечатаны двадцать девять скандалов. Историю с заменой портрета в шестнадцатом скандале Сорокин рассказывает иначе, чем рассказывал ее мне в 1919 году. Надо полагать, в основе все же лежит подлинный факт.

Февральская революция проходила в Омске так же, как и в других больших городах. Народ, приученный молчать, заговорил. В первые дни свободы митинги возникали стихийно, привлекая многие сотни слушателей. Среди них были рабочие, железнодорожники, служащие, солдаты, освобожденные революцией ссыльные большевики, меньшевики, эсеры. Лезли на трибуны все, кому было не лень, главным образом обыватели. Выступали сектанты, какой-то бородач в рясе и с крестом на груди. Антон Сорокин не мог упустить случая выступить на митинге с пропагандой своих взглядов на затеянную капиталистами мировую войну. Писатель, написавший «Хохот желтого дьявола», пользовался любимыми образами своего романа.

Антон Семенович вспомнил о грандиозном женском митинге. На нем выступали и кухарки в платочках и барыни в шляпках. По его словам, он никогда не описывал любовь женщины. И на этом митинге он объяснил причину своего поведения. В обществе, где все продается и покупается, красивые женщины, как правило, выходят замуж не за талантливых, хотя и нищих, людей, а за богатых, зачастую за стариков. Они забывают, что жадность к деньгам определяет потомство.

— Почему ни одна из вас, — сказал Антон Сорокин, оглядев сотни женских лиц, — не захотела иметь талантливого ребенка от меня, гениального писателя.

Участницы митинга почувствовали себя оскорбленными. Поднялся вой:

— Долой! Долой! Гоните его, наглеца!

…Весь 1919 год мне пришлось провести в Омске. С чувством благодарности я вспоминаю помощь, оказанную мне Сорокиным в те дни, когда я находился на нелегальном положении. Гостеприимный дом Антона Семеновича был застрахован от внезапных обысков непонятным покровительством японского дипломата генерала Танака и либерально настроенного полковника, работавшего в Осведверхе.

После прихода Красной Армии редакция «Известий Омского разгрома» помогла мне устроиться с жилищем — выдали ордер.

Вскоре я отправился к Сорокиным и нашел взволнованную Валентину Михайловну.

— Антошу арестовала чека.

— Не может быть! Это недоразумение.

Виновником недоразумения был сам Антон Семенович. Не знаю, в связи с чем его пригласили в чека и по обычаям того времени предложили заполнить анкету. Он обстоятельно ответил на все вопросы. Его биографию сына купца-богача в городе знали хорошо. Настороженное внимание вызвал ответ на вопрос: каким обладаете имуществом? «Имею два пуда рукописей стоимостью в два миллиона золотых рублей!» — с гордостью написал Антон Сорокин.

Вернулся Антон Семенович рано утром. Валентина Михайловна выслушала его рассказ и наставительно сказала:

— Не всякая шутка уместна. Это тебе хороший урок, Антоша!

В 1920 году я переехал из Сибири в Казахстан. Через несколько лет мне пришлось проездом побывать в Омске. Я зашел к Антону Сорокину на Лермонтовскую улицу. В доме его было по-прежнему тихо. На столе так же лежали рукописи, свои и чужие. Он сразу заговорил о литературе.

— К Всеволоду Иванову пришла слава, сейчас он да Борис Пильняк самые знаменитые писатели в России. А ведь Всеволод как прозаик родился в этой комнате. Я первый предсказал ему славу сибирского Горького. В Сибири растет талантливая молодежь. Вы еще увидите, как советская литература будет гордиться поэтами Леонидом Мартыновым, Евгением Забелиным, Павлом Васильевым, Михаилом Скуратовым и молодыми прозаиками — Михаилом Никитиным, Иваном Шуховым.

Второй раз в сорокинском доме мне пришлось быть в декабре 1927 года. По приглашению Зазубрина я ехал в Новосибирск и по пути остановился в Омске. Антона Семеновича, к сожалению, не застал, он лежал больной в квартире своего отца.

— Антоша очень болен, — сказала Валентина Михайловна. — Туберкулез. Надо везти на юг, но он в таком состоянии, что не знаю, выдержит ли эту поездку.

Она вынула носовой платок, проглотила слезы, но не заплакала. Антон Сорокин за годы нищенской суровой жизни приучил ее к стойкости.

В марте она повезла Антона Семеновича в Крым. В последних числах он умер, прожив всего сорок четыре года. Хоронили его в Москве два писателя — сибиряки Всеволод Иванов и Феоктист Березовский.

Прошло не помню сколько времени после смерти Антона Сорокина. Директор Сибкрайиздата Михаил Михайлович Басов вызвал меня к себе и сказал:

— Я только что вернулся из Омска. Разбирал сорокинский архив. Целая груда рукописей! Я договорился с вдовой. Она кончает перепечатку и привезет книгу рассказов «Напевы ветра». Надо будет ее быстро издать. Покойник был очень интересным писателем, но, к сожалению, не шибко грамотным. Нужна хорошая редактура. Рассчитываю на Зазубрина, но Владимир Яковлевич сейчас вряд ли найдет время.

Валентина Михайловна прямо с вокзала приехала ко мне на дом.

— Я в издательство еще не ходила. Хочу с вами посоветоваться. Привезла Антошину книгу, но чувствую, в таком виде ее печатать не будут. Антоша ежедневно писал по рассказу. Напишет и сунет в папку. Таких рассказов у него тысячи. Он считал, что самое главное для писателя — точно выразить свою мысль. А о красоте фразы не заботился. Я плохо знаю сибирских писателей. Вот вы мне и скажите, кто из них смог бы быть хорошим редактором. Тогда я пойду к Михаилу Михайловичу и назову фамилию.

Она показала объемистую папку с рукописями Антона Сорокина. На глаз можно было определить объем будущей книги — примерно двадцать листов. Я пообещал ей подыскать редактора. Валентина Михайловна отправилась к Басову. Он принял ее очень сердечно, обещал все сделать. Папку с рукописями оставил у себя.

Обрадованная вдова Сорокина уехала домой. Я с ней переписывался, но приятного ничего сообщить не мог. Двадцать восьмой год в Сибири был очень трудный для литературы. Развертывалась яростная борьба двух группировок. Зазубрин уехал из Новосибирска, а на него, как на редактора рассчитывала Валентина Михайловна. Следом за Владимиром Яковлевичем по той же причине перебрался в Москву и Басов.

После его отъезда я завет разговор с Вяткиным.

— Георгий Андреевич, вы хорошо знали Антона Сорокина. Почему бы вам не отредактировать сборник «Напевы ветра». Надо сдвинуть застрявший воз с места.

— Что вы! — отмахнулся Вяткин. — Не видите, что творится? До Сорокина ли сейчас.

Антону Семеновичу не везло при жизни, не повезло и после смерти.

Перед отъездом в Москву я попросил издательского работника писателя Г. М. Пушкарева проследить за тем, чтобы сорокинский сборник не потерялся.

— Никуда не денется! — успокоил он. — Не беспокойтесь.

Когда в Сибкрайиздате затеряли рассказы Сорокина, трудно сказать. Через сорок лет это же издательство выпустило «Напевы ветра» («Дон-Кихот сибирской литературы»). Книжка была объемом около десяти печатных листов, из них на долю сорокинского текста приходилось не более восьми.

Горький в письме к Михаилу Никитину писал:

Книжка Антона Сорокина «Напевы ветра», изданная в Новосибирске тиражом в 30 тысяч экземпляров, в Казахстан попала в незначительном количестве. Антона Сорокина у нас мало знают, творческое лицо писателя заслонилось анекдотами о его необычайных поступках, зачастую выдуманных. В итоге сохранилась за ним не очень лестная, но довольно прочная репутация графомана. «Делопроизводитель собственной славы» — метко определил сибирский литературовед Е. Беленький саморекламу Антона Сорокина.

Это он сам себя выдвинул на Нобелевскую премию и позаботился о том, чтобы войти в литературу «скандалистом». Он перещеголял футуристов и желтую кофту Маяковского. Наконец, он провозгласил себя «королем» сибирских писателей, поведав об этом миру в манифестах, собственноручно расклеенных на заборах.

Сознательно ли он выбрал этот путь к популярности или действительно был шизофреником?

Антон Сорокин утверждал:

— Сейчас все грамотные люди научились писать стихи, знают, что такое рифма и что такое размер, а для надежности подражают Фету или Надсону. Стихи получаются «гладкие». В редакциях они лежат сотнями. Попробуйте выбиться в признанные поэты. Наиболее находчивые начинают писать заумным языком. Явная бессмыслица, но печатают. И при умной организации дела появляется новый необыкновенный поэт. Давид Бурлюк сватал меня в футуристы, даже свидетельство выдал… Но я знаю цену этому «литературному движению…»

Антон Сорокин в статье «Заметки о литературе», напечатанной в 1920 году, определил футуризм как «производство литературного суррогата для дураков».

Антон Семенович сознательно вошел в дореволюционную литературу скандалистом, понимая, что это наиболее верный способ привлечь к себе внимание читателей, критики и вообще широкой публики.

Когда он добился признания, его стали печатать, в чудачествах и скандалах миновала необходимость.

Антон Сорокин всю свою творческую жизнь вел благородную борьбу против царской колонизаторской политики в Сибири. Он как писатель выступал в защиту тех, кого великодержавные шовинисты презрительно именовали общей кличкой инородцы — казахов, тунгусов, якутов, бурят. Казахской теме он посвятил лучшие страницы своих литературных трудов. Писатель сумел проникнуть в духовный мир казахского народа, оценить его поэзию и музыку, понять нравственный уклад жизни, его беды и радости.

Ненависть к язвам капитализма в творчестве Антона Сорокина неизменно сочеталась с ненавистью к городу, несущему гибель степным народам. Казахский народ вымирает! Это был лейтмотив его рассказов, посвященных казахской теме.

Писатель не видел и не хотел видеть прогрессивного процесса приобщения казахов к городской культуре. Но сама жизнь заставила его пересмотреть свои взгляды. Пришло время, и Антон Сорокин понял, к чему может привести идеализация степных просторов и патриархального быта кочевого хозяйства.

В рассказе «Арстанбек» писатель показывает кочевников, которым дороги старые, привычные формы жизни. Потерять степь — это значит потерять все. Так верит Арстанбек и так думают казахи, которых он ведет в Синьцзян. Покинув пределы России, они отправляются со скотом и всеми пожитками в Китай, чтобы продолжать привычный кочевой образ жизни. На границе беженцы массами гибнут, погибает и главарь отряда Арстанбек. Он лежит и видит своего любимого беркута. Степной орел ждет смерти хозяина, чтобы выклевать ему глаза.

Неизбежная драма кочевого образа жизни, способного привести к гибели, талантливо раскрыта Антоном Сорокиным в финале рассказа.

Имя Антона Сорокина нельзя вычеркнуть из сибирской литературы (он родился и работал в Сибири), нельзя вычеркнуть также из казахстанской. Он писал о казахах до революции и после нее. Почти половина его рассказов посвящена казахской тематике.

Теплую память сохранили о нем молодые поэты и прозаики, в ранней юности посещавшие гостеприимный дом Антона Сорокина. Он напутствовал их, предрекая поэтам славу Блока, прозаикам — славу Горького и Бунина.