Наследники. Экстравагантная история

Глава восьмая

И дальше я зажил, как живут люди; и жил так сорок девять недель. Знаю, что сорок девять, потому что всего уловил за это время пятьдесят две атмосферы — Кэллана, Черчилля и еще сорока девяти, — а на последней закончил работу и год. По-своему это было интересно; люди большей частью предпочитали, чтобы их атмосферу улавливали в загородных домах — видимо, чтобы показать, что они у них есть. Потому я проводил пару дней из каждой недели в приятных поездках, и люди были со мной очень обходительны — этого требовали правила нашей игры.

Словом, мне выпал хороший год, и я жил в свое удовольствие — возможно, потому, что так долго мне выпадали только плохие. Остальную часть недели я заполнял помощью Фоксу и соавторством с мистером Черчиллем, а также время от времени восхищался миссис Хартли. Я болтался в редакции «Часа» в надежде написать три строчки, достойные лишь ее вздоха. Порой я писал их наспех, безо всякой тонкости, и вот тогда миссис Хартли была особенно довольна.

Я никогда ее не понимал, ни капли, — и весьма сомневаюсь, чтобы она понимала хоть слово из того, что я говорил. Должно быть, я беседовал с ней о ее искусстве или ее миссии — вещах очевидно неясных как ей, так и ее замечательному мужу. Думаю, она не занималась искусством; уверен, что у нее не было никакой миссии — только чтобы ею восхищались. Она шла по сцене — и ею восхищались; точно так же, как она сидела в квартире — и ею восхищались. И не более.

Что касается Фокса, то я ему, похоже, подходил — понятия не имею почему. Он явно знал меня лучше, чем я сам. Он ловил меня, пока я слонялся по редакции в надежде на встречу с миссис Хартли, и тогда поручал мне самые недостойные задания. Я проводил за него встречи, делал заметки, оскорблял людей по телефону, писал статьи. Конечно, все это хорошо вознаграждалось.

Никогда не понимал Фокса — ни капли, не больше, чем миссис Хартли. У него были манеры самого вульгарного невежды и, судя по всему, точка зрения свиньи. Но все это заслонялось чем-то еще, что-то вынуждало называть его чудесным человеком. Так его называли все. Он говорил, что знает, чего хочет, и умеет это получать, — и это правда. Мне ничуть не хотелось быть для него мальчиком на побегушках, хоть за любые награды, не хотелось быть даже его товарищем. Но я все-таки играл эту роль, не замечая, как мне неприятно. Вероятно, в этом я не отличался от других.

Когда-то у меня мелькала мысль изменить Фокса — заставить его однажды превратить «Час» в прибежище для достойных авторов. И порой он позволял мне поступать по-моему — достаточно часто, чтобы потом меня не мучила совесть. Время от времени он разрешал Ли вести полторы колонки; а однажды пообещал, что позволит мне передать атмосферу романиста Артура Эдвардса.

Затем — Черчилль и кропотливая работа над «Жизнью Кромвеля». Эксперимент шел достаточно успешно, и со временем я все меньше давил, а Черчилль все меньше смущался. Под конец я чувствовал себя у него как дома. Вместе с ним выезжал по субботам, и по дороге в поезде мы обсуждали множество тем. Мне, известному лентяю, казалось удивительным, что дни можно вырезать и вставлять, как квадратики в детской головоломке; пассажи работы одного жанра встраивались в никак не связанные пассажи другого. Он тоже был доволен, работал без малейшего намека на спешку.

Пожалуй, его истинным вдохновителем была его тетя. Так говорили люди, хотя при тесном общении с ним это было на первый взгляд незаметно или же проявлялось лишь в пустяках. Мы трудились в высокой, темной и приятной комнате, заставленной книгами, с окнами на лужайку, где всегда находили прибежище скрытные дрозды. Мисс Черчилль, как правило, сидела, почти забытая, у окна, и свет падал у нее над плечом. Она вечно была погружена в бумаги, целыми днями отвечала на письма, проверяла отчеты. Время от времени она задавала вопрос племяннику, время от времени принимала гостей, которые приходили неофициально, но им бы все равно не смогли отказать в приеме. Однажды это был родственник королевской семьи, а однажды — герцог де Мерш, мой пресловутый работодатель.

О приходе последнего, помню, объявили, когда мы с Черчиллем заканчивали главу с описанием поразительной кончины лорда-протектора. Казалось, в той тихой комнате я вдруг живо услышал оглушительный грохот бури в сумерках закрывающегося занавеса. Увидел, как замерцали свечи в завихрениях сквозняка, ворвавшегося в сумрачные покои; большую постель и темное неопрятное тело, что мучилось в тенях балдахина. Тут мисс Черчилль подняла взгляд от визитной карточки.

— Эдвард, — сказала она. — Герцог де Мерш.

Черчилль раздраженно поднялся с низкого стула.

— К черту его, — сказал он. — Не приму.

— Думаю, хочешь не хочешь, а принять надо, — задумчиво произнесла тетя. — Рано или поздно тебе придется определиться.

Я отлично знал, с чем им предстояло определиться — с гренландским делом, так давно не двигавшимся с мертвой точки. Знал по расплывчатым слухам, от Фокса. Говорили, мистер Гарнард поддерживал его по финансовым причинам, герцог рвал удила, а Черчилль необъяснимо медлил. От него я подробностей так и не узнал, но о многом — например, о причинах нетерпения де Мерша — мне рассказывали другие. Причинах слишком нелепых, слишком невероятных, слишком логичных, чтобы быть правдой. Ему нужно было раздобыть средства для железной дороги, и срочно. Он отчаянно нуждался в деньгах — он участвовал в таких и сяких международных филантропических предприятиях, запустил руки в такие и сякие дела. Например, во «Всемирную телеграфную компанию», объединявшую сердца и руки, и в «Панъевропейскую железнодорожную, исследовательскую и цивилизационную компанию», приносившую свет в темные уголки мира, и в «Международное жилье для бедных», а также во множество других. Где-то во всех этих бездонных концернах скрывались успехи герцога де Мерша — и в «Часе» действительно периодически встречались лестные намеки на высшую филантропию и перспективы, приносящие дивиденды. Но больше того я не знал. Те же люди — люди из курительных комнат — говорили, что Трансгренландская магистраль — это последняя карта де Мерша. Британские вкладчики не станут ему доверять без гарантий британского правительства, а другие вкладчики не доверятся в принципе. Англия должна была гарантировать хоть что-то — наверное, процент на несколько лет. Я, конечно, в это не верил: со временем берешь в привычку не верить ничему подобному. Но понимал, что тот вечер станет для кого-то переломным — что мистер Гарнард, герцог де Мерш и Черчилль что-то обсудят, а мне это должно быть интересно, потому что я работаю в «Часе».

Черчилль продолжал ходить взад-вперед.

— Сегодня у нас ужинает Гарнард, — сказала тетя.

— Ах, понимаю. — Его пальцы играли с монетами в кармане брюк. — Понимаю, — повторил он, — они…

Это произвело на меня впечатление. Я хорошо запомнил поведение и племянника, и тети. От них вдруг потребовали принять непростое решение, которое им бы хотелось отложить на неопределенное будущее.

Она оставила Черчилля нервно мерить шагами комнату.

— Я могу пока писать что-то другое, если угодно, — сказал я.

— Но мне не угодно! — воскликнул он с жаром. — Мне бы не хотелось его принимать. Вы же знаете, что он за человек.

— Откуда? — спросил я. — Я никогда не читал Готский альманах[14].

— Ах, я и забыл, — сказал он.

Он был слишком раздражен сам на себя.

Ужины у Черчиллей были для меня испытанием. К ним захаживали особы неимоверной важности — и оказывались совершенными ослами. В лучшем случае они сидели напротив меня, вызывая смущение, и затем пропадали, не запоминаясь. Порой они меня разглядывали. В тот вечер их было двое.

О Гарнарде я уже был наслышан. Как не знать о канцлере казначейства. В справочниках говорилось, что он сын Уильяма Гарнарда, эсквайра, родом из Гримсби; но помню, как однажды в моем клубе человек, заявлявший, что знает все, заверял меня, что У. Гарнард, эсквайр (кого он назвал простым торговцем рыбой), — только приемный отец. Быстрый рост Гарнарда в чинах казался мне непостижимым, пока тот же всезнайка не объяснил, пожав плечами:

— Когда человек таких талантов ни во что не верит и ничем не гнушается, кто знает, как далеко он зайдет. Он сжег за собой мосты — ведь обратно он уже не собирается.

Это, конечно, объясняло многое, но не все в его легендарной карьере. Сторонники называли его государственным деятелем от бога, враги — всего лишь политиком. Это был сорокапятилетний худой мужчина, лысеющий, с ледяной уверенностью в манерах. Он не обращал внимания ни на какие нападки на свою репутацию, но безжалостно сокрушал любого, кто угрожал его положению. Он стоял на отшибе — и казался таинственным; его опасалась собственная партия.

Гарнарда от меня скрывали украшения на столе; зато герцог де Мерш излучал сияние на свету и много говорил, словно изголодался за годы по человеческому обществу. Мне казалось, он сияет сам по себе. Его роскошная борода прятала почти все румяное лицо, а заодно уравновешивала отсутствующий подбородок и удручающе морщинистые веки. Он превосходно говорил по-английски, хотя и медленно, словно вечно отвечал на тосты за свое здоровье. По мелочам в его поведении мне показалось, что он ставит Черчилля ниже себя, а при обращении к Гарнарду говорил нервным и защищающимся тоном. Оказывается, он явился подробнее обсудить Système Groënlandais[15] — чем и занимался. Бытовали заблуждения, будто Système — не более чем корпоративная эксплуатация несчастных эскимосов. Де Мерш убедительно провозглашал, с официальной окончательностью, что эти заблуждения — лишь заблуждения. Эскимосы вполне счастливы. Я не отвлекался от ужина и позволил речи о Гиперборейском протекторате выродиться в неуслышанное бормотание. За столом я всегда старался быть простым секретарем.

Но вдруг мне показалось, что де Мерш говорит со мной; что он почти незаметно повысил голос. Он разглагольствовал о невероятной международной ценности предложенной Трансгренландской магистрали. Ее важность для Британии неоспорима; серьезных доводов против нет даже у оппозиции. Очевидный долг британского правительства — предоставить финансовую гарантию. Он даже не станет напоминать о нравственной стороне проекта — ни к чему. Прогресс, усовершенствования, цивилизация, чуть меньше зла в мире — больше света! Наш долг — не считать деньги, занимаясь гуманизацией низшей расы. К тому же прибыли будет не меньше, чем от Суэцкого канала. Конечная остановка и угольная станция будут располагаться на западном побережье… Я знал, что герцог говорит со мной, — вот только не понимал почему.

Вдруг он целиком обратил свой сияющий лик ко мне.

— Думаю, я знаком с членом вашего семейства, — сказал он.

И ответ сам пришел в голову. Я журналист, а он заинтересован в железной дороге и хочет, чтобы ее так или иначе поддержало правительство. Теперь его попытки заручиться моей поддержкой не удивляли. Я пробормотал:

— Неужели?

— В Париже — миссис Этчингем-Грейнджер.

— Ах да.

Мне на помощь пришла мисс Черчилль.

— Герцог де Мерш имеет в виду нашу подругу, вашу тетю, — пояснила она.

У меня возникло неприятное ощущение. Я поймал на себе взгляд Гарнарда из-за листьев пушистого аспарагуса, словно что-то притянуло его внимание. Я ответил на взгляд, пытаясь разглядеть лицо. В полускрытом бледном овале не было ничего особенного, не за что ухватиться глазу. Но складывалось впечатление, будто он никогда не видел света дня, будто на него никогда не падали лучи солнца. И меня встревожила мысль, что я чем-то заслужил его внимание. Что он мог обо мне знать? Я так и чувствовал, что его взгляд пытается пробуриться через радужки моих глаз к задней стенке черепа. Почти физическое чувство, словно на меня направили какой-то невероятно сконцентрированный луч. Потом веки опустились над кольцами под ними. Мисс Черчилль все еще объясняла:

— Она открыла Salon des Causes Perdues[16] в Сен-Жермене. — Мисс Черчилль описывала похождения моей тетушки. Герцог рассмеялся.

— Ах да, — сказал он, — что за паноптикум: карлисты, орлеанисты, папские черные[17]. Не удивлюсь, если она проводила ярмарку и в пользу вашей лиги Белой Розы[18].

— Ах да, — вторил я. — Я слышал, у нее культ божественного права королей.

Мисс Черчилль поднялась, как леди поднимаются в конце ужина. Подчиняясь незаметному сигналу, я последовал за ней на выход.

Мы с ней замечательно ладили. Она баловала меня, как мать, — как баловала каждого, кто был достоин внимания или старше определенного возраста. Она сразу пришлась мне по душе: умелая, вдумчивая, деловитая леди, серый кардинал. Поднимаясь по лестнице, она сказала, отчасти извиняясь за то, что увела меня:

— Им нужно многое обсудить.

— Ну конечно, — ответил я. — Полагаю, вопрос железной дороги стоит ребром.

Она пристально взглянула на меня.

— Вы… вы никому не рассказывайте, — предупредила она.

— О, — ответил я. — Я не из болтливых.

Остальные трое не торопились перейти в салон. Я так и видел, как они вместе склонили головы над столом. Между тем к нам препроводила своих двух хорошо воспитанных дочерей-блондинок довольно суровая политическая вдова. В этом доме постоянно приходили и уходили люди; они занимались с мисс Черчилль какой-то общественной работой, устраивали предвыборные балаганы и тому подобное; меня это не заботило. В данном случае блондинки оказались пережитками шестидесятых — из тех, кто бесстрастно изучает альбомы. Я показывал им том с видами Швейцарии, пока вдова говорила мисс Черчилль:

— Значит, вы думаете, нам будет достаточно, если…

И тут у меня за спиной распахнулась дверь. Я бросил взгляд через плечо и вернулся к изучению блестящей фотографии Дан-дю-Миди[19]. Угрюмую мисс Черчилль обнимала очень изящная девушка — так, как изящным девушкам положено невинно приветствовать угрюмых ветеранов.

— Ах, моя дорогая мисс Черчилль! — прощебетал в зале голос. — Мы чуть было не собрались обратно в Париж, не повидав вас. Мы здесь всего на два дня — ради бала арендаторов, — и моя тетя… но это же Артур!..

Я с радостью обернулся. Это была девушка из Четвертого измерения. Она все еще говорила с мисс Черчилль.

— Мы так редко встречаемся и никогда — мирно, — щебетала она. — Мы ладим как кошка с собакой.

Она подошла ко мне — и светловолосые девы пропали, пропало все и вся. Я не видел ее почти год. Со слов мисс Черчилль у меня сложилось расплывчатое впечатление, что ее считают моей сестрой, что на наследство от полулегендарного австралийского дядюшки она воскресила славу поместья моей тети. Я ничего не опровергал, потому что не желал мешать стараниям тети по восстановлению семейного достоинства. Я ее даже поддерживал в какой-то малой мере — ведь, в конце концов, это и моя семья.

В воспоминаниях моя псевдосестра была яркой, четкой и довольно маленькой; теперь же на нее нельзя было взглянуть, не ослепнув от света. Она шла ко мне, лучась улыбкой, как корабль идет под сияющими башнями парусов. Я попросту растерялся. Не знаю, что она сказала, что сказал я, что мы делали. Насколько понимаю, мы общались несколько минут. Помню, в какой-то момент она сказала:

— Теперь уходите — мне надо поговорить с мистером Гарнардом.

Собственно, Гарнард как раз направлялся к ней — медленно, грузно. Она легкомысленно приветствовала его, как женщина приветствует близкого знакомого. Я вдруг обнаружил, что ненавижу его, не считаю тем, с кем ей стоило бы знаться.

— Все решено? — спросила она, когда он приблизился. Он вопросительно — и дерзко — посмотрел на меня. — Это мой брат, — успокоила она, и тогда он ответил: «О да», когда я уже уходил.

Я его ненавидел и не мог отвести от них глаз. Я встал у каминной полки. К ним подошел и герцог де Мерш, и я радовался его вмешательству, пока не заметил, что и он знаком с ней близко — фамильярничает с помпезностью такой же раздражающей, как небрежность Гарнарда.

Я стоял и прожигал их взглядом. Я отмечал ее невыразимую красоту; почти опасную уверенность в себе при разговоре с двумя мужчинами. Я стал сплошь глаза. Ни разума, ни мыслей. Я наблюдал, как три фигуры воплощают разные настроения беседы: она — очень оживленная, де Мерш — гротескно выразительный, Гарнард — неприкрыто мрачный. Он был мне неприятен, как неприятны откровенно вульгарные люди, но сам он таким не был — просто было в нем что-то… что-то. Я не мог разглядеть его лица — не мог никогда. Так и не разглядел, как не получалось разглядеть и запомнить ее лицо. Я смутно гадал, как Черчилль может сотрудничать с таким человеком, как может оставаться наедине с ним — и с шутом вроде де Мерша; я бы на его месте испугался.

Де Мерш, стоя между ними, выглядел деревенским дурачком между профессиональными аферистами. Мне вдруг пришло в голову, что она позволяет мне увидеть — заставляет увидеть — понимание между ней и Гарнардом: на него намекало то, как они украдкой переглядывались, стоило ненаблюдательному герцогу отвернуться.

Теперь я увидел, как к ним нерешительно идет Черчилль — притягиваемый, как соломинка в омут. В припадке ревности я отвернулся.