Наследники. Экстравагантная история

Глава четвертая

Я повез в город статью о Кэллане с его письмом Фоксу, полным теплых рекомендаций. Я вел себя очень послушно: принимал правки, не скупился на похвалы, заискивал и в то же время умудрился сохранить благородную интонацию редакторского «мы». О большем Кэллан и не просил.

Мне было велено найти Фокса, и найти немедленно. Дело становилось срочным. В редакции его не оказалось — новенькой редакции, которую я потом видел в стадии и делового уюта, и пыльного небрежения. Мне сказали спросить его у служебного входа Букингемского дворца.

Я дожидался в стеклянной привратницкой у дворца. Подозрительный привратник косился на меня с презрением, которое здесь приберегают для безработных. Безработные, как правило, голодные просители. Тем временем посыльные разыскивали мистера Фокса. «Кто-нибудь видел мистера Фокса?» — «Он ушел на обед».

— Мистера Фокса нет, — объявил привратник.

Я объяснил, что дело срочное. И снова посыльные пропали за створчатыми дверями. Через стеклянную будку проходили непривлекательные персонажи, искоса бросая на меня враждебные взгляды. Наконец пришел ответ:

— Если это мистер Этчингем-Грейнджер, пусть он немедленно отправляется за мистером Фоксом к миссис Хартли.

И я отправился к миссис Хартли — в маленькую квартиру, расположенную в районе, название которого уточнять здесь не буду. Выдающийся журналист обедал с выдающейся актрисой. Присутствовал муж — пустое место с тяжелыми светлыми усами, что-то бормотавший, поглядывая на часы.

Мистер Фокс оказался круглолицым мужчиной с убедительными, властными манерами. Миссис Хартли… что ж, она была просто миссис Хартли. Вы, конечно, помните, как мы все влюбились в ее фигуру, и ее характер, и голос, и жестикуляцию. Этими самыми руками она преломляла хлеб; этим самым голосом она говорила с мужем; с тем же самым грациозным мастерством управляться с ворохом юбок вставала из-за стола. Она строила глазки мне, мужу, коротышке Фоксу, тому, кто принес спаржу, — свои большие и круглые серые глаза. Всегда одна и та же. На ее вечной костюмированной репетиции никогда не опускался занавес. Неудивительно, что ее муж постоянно смотрел на часы.

Мистер Фокс был другом семьи. Он отмахнулся от формальностей, прочитал мою рукопись прямо за рокфором и, похоже, нашел, что с ней вкус только лучше.

— Вы напишете для мистера Фокса обо мне, — сказала миссис Хартли, переводя свои огромные серые глаза на меня.

Они были такими нежными. Словно слали волны сочувствия и понимания. Я вспомнил другие, что пускали острые лучи.

— Неужели? — сказал я. — Мне и правда говорили, что я буду писать о ком-то для «Часа».

Фокс поставил на мою рукопись пустой стакан.

— Да, — резко заявил он. — Думаю, он подойдет. Хм, да. Что ж, да.

— Вы же друг мистера Кэллана, верно? — спросила миссис Хартли. — Что за любезный, славный человек! Вы бы видели его на репетициях. Вы же знаете, я играю в его «Болдеро»; он дал мне совершенно чудную роль — совершенно чудную. И как он скрупулезен. Лично проверил все кресла на сцене.

— Хм, да, — вставил Фокс, — ему нравится все делать по-своему.

— Не все ли мы такие? — ответила великая актриса.

Она цитировала свою первую великую роль. Я вдруг подумал — но, скорее всего, напрасно, — что все ее слова — это какие-либо цитаты из первой великой роли. Ее муж посмотрел на часы.

— Ты собираешься на эту проклятую цветочную выставку? — спросил он.

— Да, — сказала она, переводя свои таинственные глаза на него. — Пойду приготовлюсь.

Она пропала за дверью. Я уж думал услышать выстрел из пистолета и тяжелый стук падения. Даже забыл, что это не конец пятого акта.

Фокс убрал мою рукопись во внутренний карман.

— Идем, Грейнджер, — сказал он, — нам надо поговорить. На миссис Хартли ты еще насмотришься. Она десятая в твоем списке. Доброго дня, Хартли.

Рука Хартли колебалась между усами и карманом для часов.

— Доброго дня, — хмуро отозвался он.

— Обязательно приходите еще, мистер Грейнджер, — окликнула меня, приоткрыв дверь, миссис Хартли. — Приходите в Букингем и посмотрите, как мы ставим пьесу вашего друга. Нам предстоит долгий разговор, если вы хотите уловить мой личный колорит, как это называет мистер Фокс.

процитировал я в ответ банальность.

— Точно, — ответила она с нежной улыбкой.

Она застегивала пуговицу перчатки. Сомневаюсь, что она узнала цитату.

Когда мы сели в кеб, Фокс начал:

— Очень рад тому, что увидел в твоей статье. От тебя я такого не ожидал. Можно подумать, это немного ниже тебя, понимаешь? Ой, знаю, знаю. Вы, литераторы, обычно вовсе не практичны — понимаешь, что я имею в виду. Кэллан сказал, ты — что надо. Кэллан полезен; но не отдавать же всю газету ему. У меня есть и свои интересы. Но ты подходишь; всё в порядке. Ты же не против моей откровенности?

Я пробормотал, что мне она даже по душе.

— Ну что ж, — продолжил он, — тогда я спокоен.

— Очень рад, — проговорил я. — Хотел бы быть спокоен и я.

— О, все будет хорошо, — воскликнул Фокс. — Смею угадать, что Кэллан отвратил тебя от такой работы, особенно если ты к ней не привычен. Но с другими будет проще. К тому же есть и Черчилль, он следующий.

— Какой Черчилль? — уточнил я.

— Министр иностранных дел.

— Вот черт, — сказал я.

— О, с ним легко, — успокоил меня Фокс. — Ты отправляешься к нему завтра. Все уже обговорено. Вот мы и приехали. На выход.

Он последовал собственным словам и ловко взбежал по новеньким терракотовым ступенькам редакции «Часа». Расплачиваться с кебменом он предоставил мне.

Когда я его нагнал, он отдавал указания кому-то не видимому за створчатыми дверями.

— Идем, — сказал он, запыхавшись. — К нему нельзя, — добавил он мальчику, державшему в руках карточку. — Лучше отправь его к мистеру Эвансу. Здесь ни на минуту невозможно расслабиться, — продолжил он, подходя к своей двери.

Это оказались роскошные хоромы с белой и золотой меблировкой — Людовик XV или что-то в этом роде — и новыми картинами в стиле Ватто на стенах. Впрочем, уже начался процесс преображения. Перед одним из высоких окон стоял рабочий стол с откатной крышкой, меньше всего напоминавший стиль Людовика XV; на ковре виднелись отпечатки грязных туфель, а один конец комнаты отгораживался дощатой ширмой.

— Привет, Эванс! — крикнул Фокс через ширму. — Прими человека из «Грантса», хорошо? И что-нибудь слышно из «Центральных новостей»?

Он начал просматривать бумаги на столе.

— Еще нет, только что звонил им в пятый раз, — раздался ответ.

— Продолжай в том же духе, — приказал Фокс. — Вот письмо Черчилля, — обратился он ко мне. — Садись в кресло; эти проклятые штуковины ни для чего не удобны. Уж постарайся расположиться как сможешь. Скоро вернусь.

Я сел в мягкое кресло с подлокотниками и принялся за письмо министра иностранных дел. В нем согласие на потенциальное интервью давалось со скучающим терпением, но и это, похоже, обрадовало Фокса. Он вбежал, схватил со своего стола бумажку и выбежал опять.

— Прочитал письмо Черчилля? — бросил он походя. — Сейчас все объясню.

Не знаю, чего он от меня ожидал — что я поцелую марку, что ли?

И все-таки было приятно спокойно сидеть посреди суеты и переполоха. Казалось, я наконец вступил в тесную связь с настоящей жизнью — жизнью, которая что-то значит. Теперь и я стал человеком. Фокс говорил со мной с неким почтением — будто я какая-то большая тайна. А мне пришлось по душе его обращение «Вы, литераторы». Это поклон претендента законному принцу, скромность конвейерной имитации перед лицом подлинника, уважение строителя к архитектору.

«Ах да, мы, простой рабочий люд, возводим дома ряд за рядом, — казалось, говорил Фокс, — годами строим целые города и заполняем бумажки. Но когда нужно что-нибудь особенное — что-нибудь монументальное, — нам приходится обращаться к вам».

Снова примчался Фокс.

— Прошу простить, старина, ни минуты покоя, чтобы поговорить. Слушай-ка, пойдем со мной на ужин в «Параграф», сразу за углом, — сегодня вечером ровно в шесть. К Черчиллю ты отправляешься уже завтра.

Клуб «Параграф», где я должен был встретиться с Фоксом, оказался одним из тех заведений, что спорадически возникают в окрестностях Стрэнда. Быть сразу за углом — одно из их обязательных свойств; второе — слишком фамильярные слуги; третье — многолюдность, причиняющая, по мнению членов клуба, ущерб удобству отдельного клиента.

В данном случае на ужин опоздал Фокс. Я сел в небольшой курительной комнате и, скрываясь за запоздало взятой утренней газетой, прислушивался к беседе трех-четырех журналистов — членов клуба. Я чувствовал себя как новенький в школе при первом знакомстве с одноклассниками.

В кресле перед камином дремал дряхлый театральный критик. К ужину он проснулся, заявил: «Вы бы видели Фанни Эльслер[6]», — и заснул опять.

На красном бархатном диване раскинулся beau jeune homme[7] с галстуком парижско-американского студента. В кресле рядом с ним сидел персонаж, кого я — возможно, из-за отсутствия придыхательных согласных — принял за видного иностранца.

Они беседовали об изумительной теме для какого-то мюзик-холльного драматического очерка — судя по всему, о водителе омнибуса.

Потом я услышал, что мой француз был зеленщиком, а теперь стал наполовину журналистом и наполовину финансистом, а мой исследователь искусства — сотрудник одного из старинных изданий.

— Ужин подан, господа, — объявил слуга с порога. Он подошел к спящему у камина. — Видать, скоро мистер Каннингем протрет кресло до дыр, — бросил он через плечо.

— Бедолага — ему больше некуда податься, — сказал сотрудник журнала.

— Почему бы не в работный дом? — вставил журналист-финансист. — Так сделаешь из этого хороший очерк? — продолжил он, возвращаясь к своему водителю омнибуса.

— Всенепременно! — равнодушно отозвался работник журнала.

— Ну же, мистер Каннингем, — сказал слуга, коснувшись плеча спящего. — Ужин подан.

— Благослови боже мою душу, — воскликнул театральный критик, резко очнувшись. Слуга вышел. Критик украдкой достал из кармана жилета вставные зубы, протер шейным платком и вставил в рот. Затем поплелся из комнаты.

Я встал и решил рассмотреть графические зарисовки пером и тушью на стенах.

От вида поблекших жалких карикатур на поблекших жалких знаменитостей, что уставились из засиженных мухами рамок на пурпурных стенах, меня едва ли не передернуло.

— А вот и ты, Грейнджер, — раздался позади меня бодрый голос. — Идем ужинать.

Я пошел за Фоксом. Ужин был приправлен мелкими шутками и скудными характерами. Немецкий журналист — по всей видимости, музыкальный критик — справился о происхождении тощего фазана. Фокс ответил, что его хранили на заднем дворе. Театральный критик пробормотал что-то неразборчивое о какой-то постановке, которую сняли из репертуара «Адельфи». Я отсутствующе улыбался. Потом Фокс тихо ввел меня в курс дела относительно нового ежедневника. В его версии — безо всякого гламура «нравственной цели» — дело обстояло довольно безыскусно. Мрачная комната наводила уныние, а газета оказалась ровно тем самым, чего я столько лет избегал. Фокс нависал над моим ухом и шептал. В его шушуканье слышались разные оттенки. Некоторые из «своих» людей, намекал этот голос, пришли вовсе не ради высоких идеалов; другие — ради них, и его тон становился почтительным, намекая, чтобы я делал выводы.

— Конечно, у такого человека, как наш достопочтенный мистер Ч., который работает честно… совершенно честно… у него должен быть полуофициальный сторонник… В данном случае это я… «Час». Между ними хватает раздоров — я имею в виду, у министров… Говорят, Гарнард играет грязно… говорят.

Его широкое красное лицо так и светилось, когда он склонился к моему уху, его голубые как море глаза поблескивали от влаги. Он просвещал меня осторожно, с обиняками. И чувствовалось во всем этом что-то злачное — не в самом Фоксе, а во всем. Хотелось, чтобы он уже прекратил свои объяснения — я не хотел их слышать. Никогда не хотел знать истинное положение вещей; предпочитал принимать мир за чистую монету. Откровения Кэллана — это еще куда ни шло из-за фарсовой помпезности его манер. Но теперь совсем другое дело, эти слова несли на себе печать правды — видимо, из-за их скверности. Мне не хотелось знать, что наш министр иностранных дел замешан в подобном хотя бы отдаленно. Для меня он был только символом, но все-таки стоял за непоколебимость государства и за добросовестность.

— Разумеется, — продолжал Фокс, — команде Черчилля хотелось бы и дальше воротить от нас нос. Но так не пойдет: либо они обратятся к нам, либо вовсе останутся ни с чем. Гарнард подкупил всю их старую партийную прессу, так что им придется начинать заново.

Вот в чем дело, именно в этом. Черчиллю и полагалось воротить нос от таких, как мы, — любой ценой. Вот чего я требовал от мира в моем понимании. Так было намного легче думать. С другой стороны, это все-таки жизнь — а я теперь жил, и цена этой жизни — разочарование; цена, которую, хочешь не хочешь, платить придется. Очевидно, и у министра иностранных дел должен быть свой полуофициальный орган — ну, или так оно получалось…

— Помни, — шептал дальше Фокс, — сам-то я думаю, что зря он поддерживает дело с Гренландией. Оно не совсем чистое. Зато прибыли принесет до черта, к тому же не стоит забывать о национальном интересе. Если бы не согласилось нынешнее правительство, согласилось бы другое — и это бы только дало Гарнарду и многим другим козырь в игре против Черчилля и его людей. Мы не можем себе позволить остаться без угольных шахт в Гренландии или где угодно. И помни, если мистер Ч. в деле, лучше него об интересах ниггеров не позаботится никто. Понимаешь положение, а?

На самом деле я не слушал, но время от времени для приличия кивал. Я знал: он хочет, чтобы этой линии я держался во всех конфиденциальных разговорах. И вполне с этим смирился. И к слову, какая-то уверенность — или, возможно, не больше чем чутье — говорила мне, что та девушка тоже во всем этом замешана, что и ее тень мелькает где-то на экране среди остальных. Хотелось спросить Фокса, знаком ли он с ней. Но самое нелепое — я до сих пор не знал ее имени, да и моя история показалась бы ненормальной. Сейчас мне было выгодно, чтобы Фокс не сомневался в моем здравомыслии. К тому же такой вопрос был попросту не к месту — ведь тогда я ее еще идеализировал. О таких девушках не заговаривают в курительном салоне, полном мужчин и их баек, и уж точно не с Фоксом.

Музыкальный критик бродил по комнате под неусыпным наблюдением Фокса. Вдруг он отодвинул кресло и направился к нам.

— Приветствую, — заговорил он с напускным добродушным видом сытого человека, — о чем беседуете?

— Частное дело, — ответил Фокс, не поведя и бровью.

— Значит, я мешаю? — пробормотал гость.

Фокс не ответил.

— Работу хочет, — сказал он, провожая взглядом смущенного немца. — Но, как я говорил — о, выгода есть для всех. — Он помолчал, переведя взгляд на меня.

Начал рассказывать о финансовой стороне дела: герцог де Мерш, Кэллан, миссис Хартли и остальные из списка вместе открыли газету, в редакторы которой взяли Фокса, чтобы окупить свои затраты, чтобы рука руку мыла, чтобы… Прямо как тот дом, который построил Джек. Я задумался, кто в данном случае Джек. Точно — вот главный вопрос. Все зависело от ответа на него.

— Действительно, — сказал я. — Дельце выглядит славно.

— Конечно, тебе интересно, какого черта я тебе все это выкладываю на блюдечке, — продолжал Фокс. — Дело в том, что ты все равно это услышишь, пусть и не от меня, и немало лжи в придачу. Но я уверен, что ты человек, который уважает доверие.

Я не поддался лести. Я не хуже Фокса знал, что он только пускает пыль в глаза, говорит — как сам и признался — не правду, а только то, что я все равно услышу. Я ничего не имел против Фокса — такова уж эта игра. Но весь вопрос в том, кто такой Джек? Вдруг — сам Фокс… Вдруг в той галиматье, что городила фантастическая девушка, было зерно истины. Фокс — и прямо, и фигурально выражаясь — мог заправлять командой из герцога де Мерша и мистера Черчилля. Мог поддерживать иностранного правителя-филантропа и основателя государства в одной упряжке с британским министром иностранных дел в битве против довольно зловещего канцлера казначейства, мистера Гарнарда. Фоксу это может быть на руку; возможно, он сам вложился во что-то, зависевшее от успеха гренландского протектората де Мерша. Помните, я отлично понимал, что Фокс — птица высокого полета, из тех, что всегда остаются за кулисами, — возможно, потому, что не вышли лицом и сами смотрелись бы на сцене плохо. И теперь я понимал, что раз уж ради «Часа» он бросил полдюжины других своих предприятий — а именно это он и сделал, — это должно стоить того. Это не просто должность редактора в газете; на кону что-то намного важнее. Опять же, и у моей юной дамы из другого измерения может быть интерес, зависящий от канцлера казначейства. Поэтому она аллегорически говорит о своем альянсе с Гарнардом против Фокса и Черчилля. Я в подобных делах был откровенным профаном, но смутно понимал, что нечто в этом роде вполне возможно.

Это не толкнуло меня пойти на попятный, но все-таки очень хотелось, чтобы все было иначе. Сам я впутался в это предприятие с незапачканными руками — и пачкать их не собирался; а в остальном я отдавал себя в распоряжение Фокса.

— Понимаю, — сказал я решительно. — Я буду иметь дело со всеми владельцами — по сути, я и буду мыть им руки; и ты не хочешь, чтобы я опростоволосился.

— Что ж, — ответил он, вглядываясь в меня своими голубыми глазами, — все-таки об этом лучше знать сразу.

— Об этом лучше знать сразу, — вторил я.

И он был прав.