Наследники. Экстравагантная история

Глава пятая

Я вышел в ночную тьму твердым шагом, с новой уверенностью. Меня ждало интервью, все было определенно — первая определенная вещь в моей новой жизни; и я чувствовал, что перед сном должен рассказать об этом Ли. В былые времена Ли немало мне помогал — если на то пошло, помогал всем. Его влияние наверняка можно найти в истоках творческого пути всех писателей моего десятилетия — у всех, кто написал что-то сколько-нибудь приличное, и у некоторых из тех, кто так и не расцвел. Он оказывал мне материальную помощь, какую мог дать профессиональный рецензент издательства, пока его профессиональная репутация не пошатнулась, и советами способствовал как никто другой. Со временем я стал стыдиться этой односторонней дружбы. Отчасти поэтому я и сбежал от толпы — в хижину на опушке леса и ко всему прочему, что теперь кажется юношеской глупостью. Я стремился жить один, не зависеть от чужой помощи, пока не смогу отплатить хоть как-то. Естественный итог: я растерял почти всех друзей и остался гол как сокол.

Вокруг простирался неохватный город — неохватная тьма. Мимо спешили люди — тысячи людей, и все со своими делами, своими целями, знакомыми, чтобы беседовать, проводить время. Но у меня не было никого. В этом неохватном городе, неохватной тьме для меня не было дома. Только фасады, пусто глядящие окна, закрытые двери, но внутри — ничего: ни комнат, ни укромного уголка. Здания ничего для меня не значили — не больше земли, на которой стояли. Ли оставался единственным, мысль о ком не была сродни воспоминаниям о старой завалявшейся паре перчаток.

Где он только не жил. Будучи профессиональным читателем, он оценивал коммерческий потенциал рукописей, которые неизвестные авторы слали его работодателю, и, полагаю, имел план на жизнь — план, по которому оказывался в радиусе некоторых мест через вроде бы непредсказуемые, но наверняка обоснованные периоды времени. Казалось всего лишь удачным совпадением застать его тем вечером в комнатушке в одном из переулков Блумсбери. Он небрежно раскинулся в плетеном кресле, окруженный ворохами рукописи — серого шрифта в пене грязной бумаги. Он поднял взгляд на меня, когда я ступил на его порог.

— Здравствуй! — воскликнул он. — Что тебя привело? Принес рукопись? — он неопределенно обвел рукой комнату. — Найди где присесть.

На полу рядом с ним стояла бутылка кларета. Он взял ее за горлышко и передал мне.

Затем снова опустил глаза и продолжил чтение. Я снял с кресла три увесистые стопки формата фолио и уселся позади него. Он читал дальше.

— Этого жилья я еще не видел, — сказал я, лишь бы сказать хоть что-нибудь.

Мебели было не то чтобы много, но стояла она где попало. Большой сервант красного дерева; обычный стол; удивительный складной умывальник; книжный шкаф, плетеное кресло и еще три сиденья, все — из разных гарнитуров. На мраморной каминной полке стояли три репродукции голландских мастеров; на окнах — полосатые шторы. Между ними висело дешевое зеркало квадратной формы, над ним бритва. На полу, на креслах, на серванте, на незаправленной постели — изобилие рукописей.

Он что-то накорябал на голубой бумажке и начал скручивать сигарету. Снял очки, протер, зажмурил глаза.

— Что ж, а как дела в Сассексе? — спросил он.

Меня вдруг захлестнула, по сути, ностальгия. Стало ошеломительно ясно, что я действительно схожу со старой колеи, окончательно разрываю с прежней жизнью. Понимаете, Ли символизировал все самое лучшее в образе мыслей, который я теперь отбрасывал. Он символизировал благородные устремления. Мрачность, тяжелые думы — все эти ребячьи свойства привнесены мной. Было даже совестно признаваться ему, что… что я собирался начать жить. Привлекательность настоящей жизни поблекла, будто погасла одна из двух свечей, при свете коих я читал. Но я все-таки сказал, что наконец нашел работу.

— О, поздравляю, — ответил он.

— Понимаешь, — начал я оправдываться прежде возражений, которые он и не успел еще сформулировать, — это будет полезно даже для моего творчества: я еще толком не повидал жизнь, чтобы…

— О, ну конечно, — ответил он, — это полезно. Должно быть, тебе пришлось совсем непросто.

Это мне показалось отвратительно несправедливым. Я пошел в «Час» не потому, что устал от бедности, а по другим причинам: я чувствовал, как гибнет моя душа.

— Тут ты ошибаешься, — сказал я. И все объяснил.

— Да-да, — ответил он, но я так и представлял, как про себя он добавляет: «Все так говорят».

И я рассердился. В какой-то мере я всегда жил с оглядкой на мнение Ли. Много лет я писал не только на свой вкус, но и на его, и его холодность остудила мой пыл. Он думал, я не вкладываю в работу душу, а я не хотел, чтобы Ли так обо мне думал. Я попытался это объяснить, но было трудно, а он не шел навстречу.

Я знал, что он помогал подняться на крыло и другим, только чтобы в конце концов увидеть, как они растворяются в безвестности. А теперь он так думал и обо мне…

— Послушай, — сказал он, вдруг меняя тему, — взгляни-ка на это.

Он бросил мне на колени тяжелую, перевязанную ленточкой стопку бумаги и продолжил готовить отчет о продаваемости книги. По его мнению, она была слишком утонченна и хороша, чтобы заинтересовать целевую аудиторию его издателя. Я принялся читать, чтобы отвлечься от своих мыслей. Перед мысленным взором до сих пор стоят тот жирный почерк и черные буквы. Видимо, вещь была неплоха, но, наверное, не настолько, как мне показалось тогда — я уже не помню из нее ни слова, зато помню, как мы потом повздорили: я стоял за публикацию, а он — против. Я думал о несчастном авторе, чья судьба зависла на волоске. Его потенциал так и остался жалким зернышком, скрытым в сердце белой бумаги со слишком хорошим текстом, чтобы его издавать. Пренебрежительность Ли даже ужасала: «О, это слишком хорошо!» Он к такому уже привык, но я, отстаивая неизвестного писателя, вдруг почувствовал, что отстаиваю самого себя, заверяю в качестве своих лучших работ. Все, что Ли говорил об этом произведении, об этом человеке, относилось и к моему творчеству, и ко мне самому.

— Для подобных вещей нет рынка, нет публики; эта книга уже обошла все издательства. Я на подобное насмотрелся. Он никогда не добьется известности, он уже открыл свою гостиницу — и это его убьет.

Так он сказал, и говорил словно бы обо мне. Кто-то стучался в дверь — робкий стук пухлых костяшек. Звук из тех, что замечаешь не сразу. Гость, должно быть, простоял у дверей минут десять. Оказалось, это работодатель Ли — издатель моей первой книги. Наконец он открыл дверь и вошел с довольно важным видом. Чувствовалось, он собирался с духом, устрашенный интеллектом Ли, но твердо настроенный не пасовать перед ним.

Когда я представился — мы никогда не встречались лично, — прервав его начатую фразу, я словно сбил его с курса, но он, смутно признав возможность моего существования, начал заново.

Дело было довольно деликатным. Лично я сомневался бы, стоит ли о нем говорить в присутствии постороннего, даже такого недостойного внимания, как я. Но мистер Поулхэмптон не сомневался. Ему еще надо было успеть на почту до закрытия.

Как оказалось, Ли рекомендовал издать рукопись некоего Хаудена — умеренно известного писателя…

— Но от своей дочери я с тревогой слышу, мистер Ли, что рукопись… вовсе не годится… Более того, она на самом деле… и… э-э… Полагаю, уже поздно идти на попятный?

— О, для этого уже совсем поздно, — небрежно ответил Ли. — К тому же теории Хаудена продаются всегда.

— О да, конечно-конечно, — спешно перебил мистер Поулхэмптон, — но вы не думаете ли… Я имею в виду, если учесть, какой вред это может принести нашей репутации… что нам стоит уговорить мистера Хаудена принять, скажем, на пятьдесят фунтов меньше, чем…

— Полагаю, это прекрасная мысль, — сказал Ли. Мистер Поулхэмптон посмотрел на него с подозрением, потом обернулся ко мне.

— Понимаете, — начал объяснять он, — в таких вещах нужно быть очень осторожными.

— О, я все понимаю, — ответил я.

Было что-то наивное в его убежденности, будто я ему посочувствую. И он наконец преподал мне урок, как набожные тучнеют за счет неправедных. Впрочем, мистер Поулхэмптон тучным не был. Вообще-то он был довольно худым, а его седые волосы выглядели всклокоченными, несмотря на следы тщательной укладки. С его лица никогда не сходило нервное выражение. Говорили, он спекулировал на каких-то акциях, и я могу подтвердить, что говорили правильно.

— Я… э-э… полагаю, я издавал вашу первую книгу… Я на ней потерял, но уверяю, что не держу обиды… почти сотню фунтов. Но я не держу обиды…

Он был совершенно искренен. Он и понятия не имел, что меня это может оскорбить; он правда хотел быть любезным, и снисходительным, и всепрощающим. Я не почувствовал себя оскорбленным. Одежда была ему мала — по крайней мере, такое создавалось впечатление, — и он носил черные лайковые перчатки. Его взгляд не отрывался от лепнины на потолке. С того вечера я видел его довольно часто, но никогда без перчаток или с опущенными глазами.

— И… э-э… — начал он, — чем занимаетесь нынче, мистер Грейнджер?

Ли ответил, что меня принял к себе Фокс, что я далеко пойду. Я вдруг вспомнил, как говорили о Фоксе: все, кого он к себе принимал, «далеко пошли». По крайней мере, это явно видел мистер Поулхэмптон. С удивительной внезапностью он распрямился; мне это напомнило, как резко закрывается непослушный зонтик. Он стал комично и неумело учтивым — выразил надежду, что мы еще посотрудничаем в будущем; вновь напомнил, что издавал мою первую книгу (но теперь уже совсем другим тоном), и обрадовался, что в Сассексе мы соседи. Мой коттедж оказался в шести километрах от его виллы, мы даже состояли в одном гольф-клубе.

— Нужно как-нибудь выбраться на игру, а то и несколько, — сказал он. Он казался человеком, которому непросто найти с кем играть.

Затем он удалился. Как я уже сказал, он не стоил того, чтобы о нем и задумываться; но его образ мыслей, внезапная их смена меня растревожили. Это уже с абсолютной ясностью доказывало, что я «далеко пойду», а я этого не хотел — не в этом смысле. Это не так-то просто объяснить: я нуждался в работе — ненадолго, на год-другой, — потому что нуждался в деньгах, но если пойти «далеко», то искушение продолжать станет слишком сильным, а я не был уверен, что с ним справлюсь. Столь многие уже ему поддались. А что, если написать Фоксу об отказе?.. Ли снова с головой погрузился в рукопись.

— Мне отказаться? — спросил я вдруг. Хотелось решить раз и навсегда.

— О, да соглашайся, непременно соглашайся, — ответил Ли.

— И?.. — спросил я робко.

— Это твой шанс передохнуть, — подсказал он, — тебе же было тяжело.

— Наверное, если мне уже не хватило стойкости отказаться, — задумался я, — я мало что из себя представляю.

— И с этим не поспоришь, — заметил Ли. — Игра может не стоить свеч. — Я молчал. — Но все-таки надо хватать свой шанс, когда он выпадает, — добавил он.

Он продолжил читать, но снова поднял глаза, когда после размышлений я все-таки сдался.

— Ну конечно, — сказал он. — Да все будет в порядке. Ты отлично справишься. Это хорошо… и может даже быть для тебя полезно.

Так и было принято решение. Уходя, я вдруг вспомнил:

— Кстати говоря, а ты ничего не знаешь о кружке «Измерение» — «Четвертое измерение»?

— Впервые слышу, — покачал головой он. — А чем они занимаются?

— Собираются унаследовать землю, — ответил я.

— О, удачи им в этом деле, — сказал он.

— А ты сам, случаем, не из них? Как я понимаю, это тайное общество.

Но он уже не слышал. Я ушел молча.

Ночь в этом конкретном районе всегда действовала на меня угнетающе. В этот раз она меня растревожила — растревожила так же, так же подействовала на нервы, как та долина, где я шел с непонятной девушкой. Вспомнилось, как она говорила, что несет с собой будущее, что она символ моей собственной погибели — словом, вспомнилась вся ее чепуха. Я успокаивал себя тем, что просто устал, не в своей тарелке и тому подобное, что я открыт на милость любого кошмара. Я нырнул в Саутгемптон-роу. Прохожие, толпа, даже когда толкали меня, приносили с собой чувство безопасности.