Наследники. Экстравагантная история

Глава третья

Видимо, чтобы взбодрить меня, Кэллан дал почитать на ночь гранки своей следующей вещи. Вещи такой ужасной, что мне чуть не опротивели и он, и все его предложения. Я пытался читать; читать честно, чтобы уснуть под текст. Я был обязан старине Кэлу и хотел ему отплатить хоть чем-то — но это было невозможно. Я разобрал сюжет. История братоубийства с налетом адюльтера; на заднем плане проступала Великая Мораль. Без нее роман был бы скучным, но с ней — вовсе невыносимым. Поразительно, что Кэл заставлял себя писать такие вещи; что ему хватало наглости. Он же все-таки не дурак, никак не дурак. Я пришел в немалое отвращение.

Тогда я взглянул на текст с другой точки зрения. Может, я и не умею писать — или умею; но я все-таки умею различать откровенно, неприлично дурное, и клянусь, мысль, что и мне, чтобы продаваться десятитысячными тиражами, нужно цинично выдавать такие вещи, чуть не загнала меня обратно в затворничество. Кэллан начинал приблизительно с того же, с чего теперь начинал я; уверен, в молодости и у него были идеалы — он даже немножко поголодал. Тяжело становилось от мысли, что, возможно, и я не больше чем очередной Кэллан; что, на исходе дней моих окинув взглядом жизнь, я увижу такой послужной список. На душе стало противно, и, когда я выключил свет, меня захватили кошмары.

Проснулся я, весь дрожа и стыдясь взглянуть Кэллану в глаза. Будто он узнает о моих ночных мыслях, будто примет меня за глупца, который осуждает собственный способ заработка. Но он ничем не обнаружил такую прозорливость — вел себя прилично и радушно; со смаком рассказывал о своем завтраке, вскрывал письма и так далее. Анемичная секретарша записывала за ним уместные ответы. Как тут сказать такому человеку, что я не согласен на предложенную работу, что я слишком горд и все такое прочее? Он бы принял меня за дурака и ожесточился, а я бы остался без своего последнего шанса. И при свете дня мне этого уже отнюдь не хотелось.

Он заговорил о пустяках; мы вышли на течение посредственной беседы. Переломный момент, если и был, уже ускользнул.

Какой-то мой однофамилец написал с просьбой лично засвидетельствовать писателю почтение в тот же день. Эта перспектива немало обрадовала великого Кэла. Он привык к подобному — видел, пожалуй, в этом награду. Мы походя затронули вероятность, что автор письма — мой родственник; я в этом сомневался. У меня не было известных мне родственников; разве что удивительная тетушка, унаследовавшая акры и респектабельность Этчингем-Грейнджеров, но и она не из тех, кто восхищается романистами. Я, последний представитель своей семьи, находился вне подозрений, поскольку сам был писателем. Я все это объяснил, а Кэллан ответил что-то в духе того, как бывает тесен мир — или широк, уже не помню. После его апофеоза о своем родстве заявили целые стаи Кэлланов.

Я позавтракал. Потом мы заговорили о статье — меня до сих пор с души воротит от самой мысли о ней. Вы можете найти ее вместе с остальными; увидеть, как я бродил по жилищу Кэллана, его кабинету, столовой, романтическому саду, где ему было легче писать любовные сцены, — среди деревьев, подстриженных в виде павлинов, и деревьев, подстриженных в виде медведей, и прочего заднего фона для его уместных видов. Кэллана устраивал любой набор слов, в котором сквозило кроткое благоговение автора перед ним.

— Да-да, — говорил он не раз, — отличный штришок, отличный — очень славно. Но не думаешь ли…

Через какое-то время мы отобедали.

Я был счастлив. Счастлив довольно жалким счастьем. Мне это давалось так легко. Я сомневался, что умею писать подобное — но оно писалось само собой, как, бывает, сами собой тратятся деньги, — и я собирался зарабатывать таким способом. Все мое прошлое казалось ошибкой — ребячеством. Я держался подальше от такого рода работы, потому что полагал ее ниже моего достоинства; я держался от нее подальше — и в итоге голодал и искалечил разум. Быть может, только навредил затворничеством своему творчеству. Чтобы понимать жизнь, нужно жить — а я лишь томился. Но, богом клянусь, теперь я собирался пожить.

Кэллан удалился на свою привычную сиесту, а я курил трубку за трубкой над умопомрачительно плохим французским романом, найденным на его полках. Должно быть, я задремал. Голос у меня за спиной объявил:

— Мисс Этчингем-Грейнджер! — и добавил: — Мистер Кэллан сейчас выйдет.

Я отложил трубку, гадая, стоит ли курить, когда Кэл принимает гостей, и встал.

— Ты! — резко сказал я.

— Как видишь, — ответила она. Она улыбалась. Она настолько не выходила у меня из головы, что я почти не удивился ее появлению — даже чувствовал приятную неизбежность.

— Так, значит, это ты моя двоюродная сестра, — сказал я. — Моя фамилия…

— О, зови меня просто сестрой, — ответила она.

Я был в подходящем настроении для фарса, раз уж его подбрасывал блаженный случай. Понимаете, я наконец собирался пожить — а жизнь для меня означала безответственность.

— Ах! — ответил я с иронией. — Ты, как говорится, будешь мне сестрой.

Может, вчера ночью, под лунным светом, она и вызывала у меня мурашки, но теперь… Чувствовалась по-прежнему и щекочущая нервы примесь опасности — таилась где-то в глубине. Нo девушка была миловидна и стройна, и я не понимал, что могло мне навредить. Если бы и навредило, если бы я и угодил в неприятности, у меня не было ни родственников, ни единого друга, чтобы за меня волноваться. Я был один как перст, и потому меня даже отчасти радовала мысль о неприятностях — это тоже та жизнь, о которой я мечтал. Меня как раз ждал заработок, а она возбудила мое любопытство. Мне не терпелось узнать, чего она добивалась на самом деле.

— Сам собой напрашивается вопрос, — сказал я, — что ты делаешь в этой… в этой… — Я не мог найти слова для этой комнаты — этого воплощения самодовольства под маской профессиональной богемности.

— О, я здесь по своим делам, — ответила она. — Я же рассказывала вчера вечером, или ты забыл?

— Вчера вечером ты собиралась унаследовать землю, — напомнил я, — и в таком случае с подобных мест не начинают. Тогда стоило навестить… ну… стоило навестить какого-нибудь политика… министра… скажем, Гарнарда. Вот он метит высоко, верно?

— Разумеется, — ответила она, — он метит высоко.

Вы, конечно, помните, что в те дни Гарнард считался не более чем темной лошадкой. Я плохо в этом разбирался и презирал политику в целом; она меня попросту не интересовала. Гарнарда я не любил беспричинно; быть может, из-за его малость загадочного лица — малость неприятного. Короче говоря, в стране тогда не существовало оппозиции, а в кабинете боролись два течения — черчиллевское и гарнардское — и Гарнард был темной лошадкой.

— О, что-то у тебя не сходится, — сказал я любезно. — Если он метит высоко, что же тогда с тобой?.. Разве что и он из Четвертого измерения.

— О, мы оба — оба, — ответила она.

Я поневоле восхитился безмятежностью, с которой она превратила мои доводы в свои. И был очень доволен — мне-то все это казалось приятным дурачеством…

— Надеюсь, однажды ты скажешь, кто ты? — спросил я.

— Говорила, уже несколько раз, — ответила она.

— О, сегодня ты меня не напугаешь, — заверил я, — только не здесь, да и зачем тебе это?

— Я уже говорила, — повторила она.

— Ты сказала, что ты моя сестра, — сказал я. — Но моя сестра скончалась много лет назад. Впрочем, если тебе так нравится, если так хочется быть чьей-то сестрой…

— Хочется, — ответила она. — Понимаешь, мне же нужно место в этом мире.

Я знал, что с моей фамилией можно иметь очень хорошее место в мире. Мы были Грейнджерами из Этчингема… о, да со времен потопа. И если эта девушка так хочет стать моей сестрой и Грейнджер, какого черта ей мешать, коль это позволит нам продолжать нынешние отношения? Я уже целую вечность не разговаривал с женщиной — по крайней мере, с такой красивой. Я словно вернулся из тех мест, куда пропадают младшие сыновья, — и кто знает, может, в наше время девушкам полагается выбирать себе даже братьев.

— О, расскажи еще, — сказал я, — кому не захочется узнать собственную сестру получше. Ты и достопочтенный Чарльз Гарнард — из Четвертого измерения. Кто еще будет из вашей братии?

— Только еще один, — ответила она.

И подумать только! Им оказался Фокс, редактор моего журнала.

— Ты выбираешь персонажей с очаровательной неразборчивостью, — сказал я. — Фокс, знаешь ли, болван; он-то далеко не уйдет.

— О, он уйдет очень далеко, — ответила она, — но только не дойдет. Фокс сражается против нас.

— О, так между вами вражда? — спросил я. — Вы сражаетесь со своими же.

— Мы сражаемся со своими же, — ответила она. — Я буду загребать жар руками Гарнарда, а потом избавлюсь от него.

Это уже начинало утомлять. Понимаете, я-то в этой сцене видел завуалированное заигрывание — и хотел перейти к следующему шагу. Но приходилось выслушивать ее фантастические мысли об устройстве мира. Выходило, что идет дуэль между учредителем газет Фоксом и министром финансов Гарнардом. Фокс — вместе с министром иностранных дел Черчиллем и их сторонниками в качестве пешек — ставил, как он это называл, на Старую Нравственность против Гарнарда — циничного и аморального политика.

Я терял терпение. Хотелось покончить с этим и перейти к более тесному знакомству. Мне казалось, она выдумывает эти глупости, чтобы не дать расспрашивать о ее делах с Кэлланом. Но меня не интересовали ее дела; меня интересовала только любовь. Что до Фокса, Гарнарда и Черчилля — министра иностранных дел, который в самом деле был мне симпатичен и отстаивал политическую добросовестность, — возможно, на их примере она хотела аллегорически донести какие-то истины, но меня это не интересовало. Хотелось найти тему, которая могла бы уже увести от этого фарса с Четвертым измерением.

— Дорогая моя сестра, — начал я.

Но проклятый Кэллан передвигался, как чертов любитель подслушивать, носил мягкие тапочки и выскакивал из-за ширм. Наверняка у него и об этом был роман.

— Так, значит, она твоя сестра? — внезапно раздался его голос позади меня. — Как странно, что ты не узнал почерка…

— О, а мы не переписываемся, — легкомысленно ответил я. — Мы такие разные.

Мне захотелось подразнить это жуткое животное. Он равнодушно посмотрел на нее.

— Должно быть, ты та маленькая девочка, что я помню, — сказал он. Целую вечность назад он знал моих родителей. Так мы, собственно, и познакомились; сам бы я такого друга не выбрал. — Мне казалось, Грейнджер говорил, что ты скончалась… но так легко что-то спутать…

— О, мы очень редко видимся, — ответила она. — Артур мог ляпнуть и о том, что я скончалась, — от него всего можно ждать.

Она говорила с совершенно удивительной сестринской непринужденностью. Я начал видеть в ней гениальную актрису, так хорошо ей это давалось. Она в самом деле была благопристойной сестрой, а я — непутевым братом, чьи выходки утомляют родичей. Такой она выбрала подход — и сохраняла его. Не знаю, какую пакость она в итоге задумала, да меня это и не волновало. Меня даже привлекало безумие этих сцен. Я собирался жить — и вот, пожалуйста, уже повстречал женщину. К тому же она выставляла Кэллана дураком, и мне это было по душе. Его снисходительные манеры действовали на нервы.

Помалкивая, я ей подыгрывал. Они заговорили об общих знакомых — всё как заведено. Казалось, оба знают всех на свете. Она напустила на себя вид «своей»; подтверждала знакомство с самыми невозможными людьми: моей напыщенной тетушкой, министрами и тому подобными персонажами. Они поговорили о них: она — так, будто вращалась в их кругах; он — так, будто вращался поблизости.

Она изображала уважение к нему, расточала комплименты, которые он проглатывал не глядя — даже не задумываясь. Я мысленно содрогнулся: трагично было видеть этого маленького великого человека перед такой женщиной. Меня поражала мысль, что на деле и я похож на него — вчера был в точности как он. Мне казалось, он нервничает, раскрывает небольшие секреты вопреки себе — небольшие секреты о «Часе», том новом издании, куда я теперь писал. Похоже, им заправляла разношерстная компания со многими интересами. Был среди них зарубежный финансист — влиятельный человек и ее знакомый (благороден в лучшем смысле этого слова, сказал Кэллан); некий политик (она знала и его, и он не менее прекрасен, как сказал Кэллан), мистер Черчилль, какой-то художник, какая-то актриса — и сам Кэллан. Похоже, всем требовалась общественная поддержка. Кэллан, разумеется, выражался иначе. Подвернулась в разговоре и Великая — Нравственная — Цель, сам не знаю как. Не мог же он верить, что одурачит меня, а она, очевидно, знала всех этих людей получше него. Но вот, пожалуйста, заговорили и о Цели, каким бы фарсом это ни было. Зарубежный финансист — его они называли герцогом де Мершем — был филантропом масштабов мегаломаньяка. По каким-то международным причинам ему отдали во владение благоприятный край — Гренландию. Там были и золото, и ворвань, и что угодно прочее, приносившее доход, — но не доход был на уме у герцога де Мерша. Прежде всего он — основатель государства; по крайней мере, это его второй титул после правителя какого-то мелкого немецкого великого герцогства. Ни одна великая держава не хотела отдавать Гренландию другой, вот ее и отдали герцогу де Мершу, у которого, по словам Кэла, имелась великая мечта: создать образцовое государство — самое образцовое, где отмытые и одетые эскимосы, возрожденные, озолочённые, будут жить бок о бок как равные с лучшими младшими сыновьями любого западного народа. Что-то в этом духе. Даже я не мог не впечатлиться, несмотря на то что расхваливал эту идею Кэллан; звучало в этой задумке что-то славное, а поддержка Черчилля, казалось, гарантировала честность ее воплощения.

Герцог де Мерш хотел проложить железную дорогу через Гренландию и потому нуждался в деньгах. Он предлагал британской общественности вложиться, а британскому правительству — поддержать дорогу, как было с не столь филантропическим Суэцким каналом. За это де Мерш предлагал отдать достойный порт и побережье на конце железнодорожной линии; британская общественность была бы вознаграждена бочками ворвани, золотом и сознанием того, что она пролила свет на темный уголок земли. Для того герцог де Мерш и открыл «Час». В «Часе» бы превозносили его высоконравственные цели, расхваливали правительство, воздействовали на общественное мнение и в целом продвигали дело Системы Возрождения Арктических Регионов.

Я рассказываю об этом так легкомысленно потому, что услышал от Кэллана, а его невозможно воспринимать всерьез. К тому же меня это не очень-то увлекало. Что меня увлекало, так это наблюдать, как она вила из него веревки — выжимала все тайны досуха.

Я даже немного испугался за старину Кэла. В конце концов, он пошел мне навстречу, подыскал мне работу. А она казалась потенциально опасным человеком. С виду не поймешь — вдруг она какая-нибудь авантюристка, а в лучшем случае спекулянтка и может навредить каким бы то ни было планам Кэла. Так я и сказал ей об этом без обиняков, когда вез на вокзал; был так суров, как мог. Должно быть, она произвела на Кэллана большое впечатление, иначе бы он ничего при ней не выболтал.

— Знаешь, — начал я, — я не потерплю, если ты задумала сыграть с Кэлланом злую шутку, особенно пользуясь моим именем. Пока дело касается меня, оно в твоем распоряжении — но, черт подери, если собираешься причинить ему вред, мне придется тебе помешать — рассказать ему.

— Не получится, — ответила она совершенно спокойно. — Ты уже подставил свою шею. Ему не понравится, что ты позволил этому зайти так далеко. Ты лишишься работы и будешь жить… ну знаешь, будешь жить…

Меня поразила завуалированная угроза среди наших любезностей. Это было нечестно — совершенно нечестно. Отчасти вернулась прежняя тревога, вспомнилось, что на самом деле она опасна; что…

— Но Кэллану я ничего не сделаю, — сказала она вдруг, — можешь не волноваться.

— Правда не сделаешь? — спросил я.

— Правда.

Я поверил ей с большим облегчением. Не хотелось с ней ссориться. Понимаете, она меня интриговала, действовала на меня тонизирующе, будоражила — и ставила в тупик… И к тому же в ее словах имелось зерно истины. Я уже подставил шею и не хотел остаться без работы, признавшись Кэллану в том, что одурачил его.

— Тогда больше меня ничего не волнует, — сказал я.

Она улыбнулась.