Наследники. Экстравагантная история

Глава шестая

Была суббота, и министр иностранных дел, как было у него заведено, удалился от дел до понедельника в свой небольшой загородный домик неподалеку от Лондона. Я отправился туда с письмом от Фокса в кармане и уже во второй половине дня обнаружил, что безо всякого стеснения беседую с тетей министра — пожилой стройной дамой с внимательным взглядом и обширными познаниями в европейской политике. У нее были довольно резкие манеры, одежду она носила деловых коричневых оттенков. Она смотрела мне прямо в лицо со всей той проницательностью, благодаря которой, гласили слухи, имела тайное, но очень существенное влияние на формирование нашей внешней политики. Не успел я задать и первого своего вопроса, как она словно меня взвесила, нацепила ярлык и положила на полку.

— Вы наверняка хорошо знаете эту часть страны, — сказала она.

Я было решил, что она подумывает взять меня в политические агитаторы ее племянника — мелочь, но это все-таки стоило иметь в виду ближе к следующим выборам.

— Нет, — сказал я, — никогда здесь не бывал.

— Ведь Этчингем всего в пяти километрах отсюда.

Было необычно слышать, как обо мне судят по фамилии. Я вдруг понял, что мисс Черчилль терпит меня только из-за этого — что меня считают одним из этчингемских Грейнджеров, который увлекся литературой.

— Встречала намедни вашу тетушку, — продолжила мисс Черчилль.

Она со всеми встречалась намедни.

— Да, — откликнулся я без особого интереса.

Любопытно, о чем они могли говорить. Мы с тетушкой никогда не ладили. Она была большим именем в своем уголке мира, великой вдовствующей помещицей — бедной как мышь и респектабельной как несушка. К тому же увлекалась политикой в духе мисс Черчилль. А я — ни помещик, ни респектабельная личность, ни политик — признания не заслуживал, хотя и знал, что ради нашей фамилии она бы не стала распространяться о моих недостатках.

— Тетушка уже нашла себе компаньонку? — спросил я рассеянно.

Вспомнился давний рассказ моей матери. Мисс Черчилль снова посмотрела мне прямо между глаз. Думаю, она готовилась наклеить на меня новый ярлык. Только что я стал язвительным шутником. Возможно, сгожусь для политической сатиры.

— Разумеется, — сказала она с еле заметной искоркой в глазах, — миссис Грейнджер приняла в семью племянницу.

То мамино предание гласило, что во время весьма сомнительных выборов, в которых тетушка сыграла важную роль, стены города украсил радужный плакат. «Кто заморил голодом ее экономку?» — гласил он.

Упоминание о тех выборах выставило меня в новом, лестном свете в глазах мисс Черчилль. Я и не заметил, как показал себя равным ей, не каким-то обычным журнальным писакой. Собственно, я стал теперь не представителем «Часа», а этчингемским Грейнджером, которого сила обстоятельств толкнула на поприще журналистики. Так начал проясняться мой подход для будущих интервью. С одной стороны, я «свой», лишь временно сбившийся с пути; с другой, я этакий прислужник великого писателя.

Позади мисс Черчилль мягко отворилась боковая дверь. Эта тактичность многое сообщала. Дверь словно говорила: «К чему шум и напор?» Ее словно толкнул глубокомысленный человек, чей разум отягощен заботами. На пороге стоял высокий седой мужчина, опершись на ручку. Он задумчиво смотрел на письмо в другой руке. Лицо, достаточно знакомое по карикатурам, вдруг обрело для меня реальность — реальнее лиц ближайших друзей, но при этом неожиданно старше, чем можно было — и хотелось — ожидать. Как будто я внимательней вгляделся в знакомого, которого встречал каждый день, и обнаружил, что он старше и седее, чем казался ранее; как будто я начал понимать, что мир не стоит на месте.

Он произнес слабо, даже с жалобой:

— И что мне делать с герцогом де Мершем?

Мисс Черчилль тут же обернулась, чуть ли не с опасением. Назвала мое имя — и министр едва заметно раздраженно вздрогнул, словно бы вопрошая: «Почему меня не предупредили раньше?» Это меня рассердило; я и так отлично знал о его отношениях с де Мершем, а он, выходит, принял меня за любителя подслушивать. Выражения лица Черчилля казались жутко преувеличенными — такие прощают только птицам его полета. Он сдвинул очки на кончик носа, близоруко взглянул на меня, снял их и пригляделся вновь. Он производил такое впечатление, будто смотрит с большого расстояния — будто ему нужен телескоп.

— А, э-э… полагаю, вы сын миссис Грейнджер… Я не знал…

Из-за этой его сдержанности показалось, будто мы ни за что не поладим, даже если будем общаться годами.

— Нет, — ответил я довольно резко. — Я всего лишь из «Часа».

Тогда он принял меня за простого посланца от Фокса, сказал, что Фокс мог бы и написать:

— Поберегли бы свое время… или…

Казалось, он хотел вести себя радушно, порадовать меня тем, что, конечно же, узнал, кто я.

— О, — возразил я несколько надменно. — У меня нет никаких посланий. Я пришел всего лишь взять у вас интервью.

И тогда черты его лица заострило смятение.

— Интервью… — начал он, — но я же не разрешал… — Он резко оправился и энергично вернул очки на нос: наконец-таки нащупал нужное настроение. — Ах да, теперь вспомнил, — сказал он. — Я и не представлял, что это пройдет так.

Весь наш танец задел мое самолюбие, и я еле сдерживал гнев. Меня уже убедили, что этот человек — только марионетка в руках Фокса, де Мерша и прочей шайки. А теперь он напускает на себя этакую неприступность. У меня, по крайней мере, не запачканы руки, не было тайных личных целей.

— Ах да, — прибавил он спешно, — вы напишете мой портрет — как это называет Фокс. Он присылал ваш очерк о Дженкинсе. Я читал, вы нашли очень удачную интонацию. Итак…

Он сел в удивительно низкое кресло, так что его колени оказались чуть ли не вровень с подбородком. Я пробормотал об опасениях, что ему процесс интервью покажется ужасно скучным.

— Не больше, чем вам, — ответил он серьезно. — Но ничего не поделать.

— Вы правы, — отозвался я, — ничего не поделать.

Я вдруг понял, что он об этом жалеет — жалеет всей душой; что он произнес это с горечью.

— И… какова процедура? — спросил он после паузы. — Для меня все это внове.

Он говорил как с мастером, к которому обращаются только в крайнем случае, — известным ростовщиком, главой менее благородной иерархии.

— О, раз уж на то пошло, то и для меня, — ответил я. — Я должен, как выражается Кэллан, передать вашу атмосферу.

— Понимаю, — ответил он рассеянно и прибавил после паузы: — Так вы знакомы с Кэлланом?

Я испугался, что паду в его глазах.

— Ничего не поделать, — повторил я. — Я как раз недавно передавал его атмосферу.

Он снова взглянул на письмо в руке, пригладил галстук, но промолчал. Тут я понял, что помешал ему, но так смутился, что и забыл, как сформулировать извинение.

— Возможно… — начал я.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Я хочу сказать, я вам помешал, — выпалил я.

— Что ж, — ответил он, — это пустяки. Но если вы хотите передать мою атмосферу, выйдем на свежий воздух. — Он помолчал, довольный своим остроумием. — Если только вы не устали, — добавил он.

— Я пока поднимусь и приготовлюсь, — сказал я, словно дама, которой надо повязать чепец.

Меня проводили в комнату, где я прилег на достаточно приличное время. Спустившись, я увидел, что мистер Черчилль прогуливался по комнате с руками в карманах, повесив голову.

— А! — сказал он при виде меня так, будто и забыл о моем существовании. Надолго замер, задумчиво глядясь в зеркало над камином, потом оживился. — Идемте.

Мы отправились на долгую прогулку по пышным лугам. Мы говорили на множество тем — начал он с того самого инфернального очерка о Дженкинсе. Я уже дошел до стадии, когда от него с души воротило, даже от самой мысли о нем, и изысканно любезные похвалы мистера Черчилля не спасали.

— Вы знаете, кто прообраз Дженкинса? — спросил я. Мне хотелось поскорее покончить с пустяками.

— О, я решил, что это NN, — ответил Черчилль.

Говорят, он любил школу живописи, чьим последним представителем являлся Дженкинс. Черчилль принялся расспрашивать о художнике. Пишет ли еще? Жив ли?

— В прошлом я видел несколько его картин, — вспоминал он. — Мне приглянулось его творчество… да, определенно приглянулось. Я имею в виду, в те времена… но всего в голове не удержишь, что-то да забывается.

Казалось, этими бессвязными фразами он показывал, что на его плечах лежит тяжесть целого королевства, а то и нескольких; что он мог уделить повседневности не больше секунды своего внимания.

— Обязательно как-нибудь свозите меня к нему, — сказал он вдруг. — Хочу приобрести что-нибудь из его работ.

Я вспомнил седовласого беднягу Дженкинса, его затяжную битву с критиками. Казалось даже жестоким, если Черчилль говорит не всерьез, если его слова — не больше чем вежливая формальность.

— Ничто не принесет мне радости больше, — ответил я и добавил: — Ничто во всем мире.

Он спрашивал, видел ли я такую-то и сякую-то картину, разглагольствовал о художниках и расхваливал то одного, то другого — уместно, но с некой скромностью, которая в конце концов вернула меня к привычной самоуверенности. В таких-то вопросах я больше привык слышать собственный голос. Я умел переговорить кого угодно — и сейчас поставил на место самого Черчилля. Даже тогда это казалось ужасно смешным. Будто бесконечно малая зверушка облаяла колосса среди зверей. Я в этом мире ничего из себя не представлял, а к нему прислушивались олимпийцы. И все-таки я говорил свысока, будто школьный директор, а он это терпел.

Мы дошли до широкого рынка в маленьком красно-сером городке, состоящем всего из одной улицы, где господствовала огромная вывеска гостиницы на неохватном белом столбе. Над головой, поскрипывая, болталось изображение некой Личности.

— А вот и Этчингем, — сказал Черчилль.

Это посещение дома моих предков навело на приятные размышления о течении времени. Я так давно пробыл вдали, что и не знал сей ауры древнего покоя. Они мало чем занимались, Грейнджеры из Этчингема, — разве что жили в Этчингеме, и ссорились в Этчингеме, и умирали в Этчингеме, и были чудовищно важными Грейнджерами из Этчингема. У моего отца была не лучшая репутация — представителя богемы, но при этом не гения. Поэтому Грейнджеры из Этчингема не приняли его в свою гавань, и в конце концов ему пришлось отчалить в другие моря и пойти там ко дну. Теперь я остался последним из Грейнджеров — и, судя по всему, самым известным. Они обеднели; они были обречены на падение, а я, казалось, был обречен взлететь, — и вот я вернулся на родину под руку с одним из светочей нашей земли. Я задался вопросом, что думает о нынешних временах нынешняя властительница Этчингема — самовлюбленная старуха, которая, говорят, правит железной рукой; которая стала до того невыносима для всех своих знакомых, что ей пришлось взять к себе незадачливую племянницу. Интересно, что это за племянница такая, задумался я отстраненно; уж явно не Грейнджер из Этчингема, раз я последний из рода. Вероятнее всего, одна из племянниц со стороны тети. Черчилль вошел в здание почтамта, оставив меня ждать под вывеской. День был летний и приятный, воздух очень ясный, а окрестности — сонными. Я взглянул на тяжелые воротные столбы из серого камня — по-своему царственные, заметно отстоящие от домов простолюдинов, потрепанные погодой, покрытые пятнами лишайника. На вершине каждой колонны восседала скульптура волка — насколько мне было известно, наш фамильный герб. Мне вдруг стало приятно от мысли, что это, должно быть, вход в наше поместье.

Высокие железные ворота распахнулись внутрь, и я увидел, как на солнечную улицу на велосипеде выезжает девушка. Она наклонилась для поворота, такая четкая и маленькая на фоне стены света, и понеслась в мою сторону. Сердце екнуло: она вдруг свела отдельные элементы в единую композицию — в эту дремлющую, залитую солнцем улицу. Встали на место светлое небо, красные крыши, голубые тени, красно-голубая вывеска, сизые голуби, гуляющие у моих ног, ярко-красная тележка почтальона. Девушка скользила ко мне, разрастаясь в центральную фигуру пейзажа. Она спешилась и подошла.

— Ты? — спросил я. — Что за счастливый случай привел тебя сюда?

— О, я компаньонка твоей тетушки, — ответила она, — ее племянница.

— Так, значит, ты правда моя двоюродная сестра! — воскликнул я.

— Нет, просто сестра, — поправила она. — Уверяю, я твоя сестра. Спроси кого угодно, хоть свою тетю.

Я оставался в добродушном недоумении.

— Но, право, — сказал я.

Она улыбалась, стоя прямо передо мной, чуть отклонившись назад и покачиваясь на велосипеде.

— Нелепо, да? — спросила она.

— Весьма, — ответил я, — но все равно, я не понимаю… А я ведь не феноменальный дурак.

— Не феноменальный, — согласилась она.

— Не феноменальный, с учетом, что я не… не из Четвертого измерения, — отшутился я. — Но, выходит, ты и правда охмурила мою тетушку?

— Правда, — подтвердила она. — Та ни о чем не подозревает. Верит мне бесконечно. Я настолько Грейнджер, что типичнее не бывает. И мы вместе цокаем языками из-за твоего поведения.

Мое изумление было бескрайним, но я бы не назвал его неприятным.

— Мне можно навестить тетушку? — спросил я. — Обещаю, это не помешает твоим…

— О, не помешает, — ответила она. — Но завтра мы отбываем в Париж. Мы очень заняты. У нас — я имею в виду, у тетушки; я-то слишком юна и слишком, слишком прилична — есть свой маленький салончик, где мы строим интриги против половины европейских режимов. Ты и представления не имеешь, какие мы легитимистки[8].

— Ни малейшего, — сказал я, — ни малейшего.

— Если хочешь понять, меня нужно воспринимать буквально, — ответила она, — но только ты этого никогда не сделаешь. Я тебе открыто заявляю, что строю свое благосостояние на волнениях в государствах — и что я их устраиваю. Всюду. Еще увидишь.

Она говорила с прежней чудовищной бесстрастностью, и тут я очень отчетливо почувствовал, как по моей спине пробежали мурашки. Я гадал, на что она способна, если возьмется за дело всерьез и если я когда-нибудь окажусь на ее стороне — скажем, в качестве мужа.

— Вот бы ты хоть одну минуту говорила понятно, — сказал я. — Я хочу, чтобы все уложилось в голове.

— Но я и говорю понятно, — возразила она. — Причем постоянно, только ты не слушаешь. Взять твоего друга Черчилля. Ему мы положим конец. Я тебе на это намекала — и все же…

— Но это же чистое безумие, — ответил я.

— О нет, простой факт, — сказала она.

— Но я не понимаю как.

— Поможет твоя же статья в «Часе». Поможет любая мелочь, — сказала она. — И то, что ты понимаешь, и то, чего не понимаешь… Черчилль — на стороне герцога де Мерша. Кажется, это ерунда, но она-то его и погубит. Впереди будут союзы… и предательства.

— А! — воскликнул я.

О чем-то подобном я уже подозревал и теперь невольно зауважал ее за знание отечественной политики. Должно быть, она имела в виду Гарнарда, доверие к которому все так старательно разыгрывали — из страха, быть может. Она посмотрела на меня и снова улыбнулась. И улыбка ее всегда была одной и той же; не так, что сегодня сияющая, а завтра задумчивая.

— Ты знаешь, как я не люблю об этом слушать?.. — начал я.

— О, здесь есть и ирония, и пафос, и тому подобное, — сказала она с намеком на ледяную насмешку в голосе. — Он действует с чистыми руками и недолюбливает это предприятие. Но все-таки поймет, что это его последний шанс. Не то чтобы он устарел — но все-таки чувствует, что его час близок, если чего-то срочно не сделать. А значит, он обязательно что-то сделает. Понимаешь?

— Ничуть, — сказал я легкомысленно.

— О, речь о Системе Возрождения Арктических Регионов — гренландском начинании моего знакомца де Мерша. Это для Черчилля будет большой успех — чтобы не свалиться со своего места и, конечно же, укрепить национальный престиж. Но Черчилль только отчасти видит, кто такой на самом деле де Мерш — и кем он не является.

— Для меня все это какая-то тарабарщина, — пробормотал я ей назло.

— О, знаю-знаю, — сказала она. — Но ничего не поделать: мне нужно, чтобы ты разобрался. Так вот, Черчиллю это предприятие нисколько не нравится. Но он на грани. В последнее время все чаще задумывается, что его время прошло — и скоро я тебе это даже покажу, — и потому… о, в отчаянном рывке он постарается ухватить дух времени, которое ему не нравится и которого он не понимает. Вот ради чего он разрешил тебе передать его атмосферу. Только и всего.

— Ах, только и всего, — иронично повторил я.

— Конечно, ему бы хотелось и дальше противостоять таким людям, как ты и я, — она передразнила интонацию и слова Фокса.

— Это колдовство какое-то, — сказал я. — Откуда ты можешь знать, что мне сказал Фокс?

— Уж я-то знаю, — ответила она.

Мне показалось, она только играет со мной в эту ерунду — словно понимает, что я испытываю к ней чувства, и потому дурачит как захочет. Я попытался проявить твердость.

— Так, слушай, — сказал я, — пора кое с чем разобраться. Ты…

Она перехватила речь прямо у меня из-под носа.

— О, у тебя нет шансов меня разоблачить, — сказала она, — не больше, чем раньше; и причин множество. Обязательно будет сцена, а ты боишься сцен — да и твоя тетушка скорее поддержит меня. Ей придется. Это мои деньги воскрешают прежнюю славу Грейнджеров. Ты же видишь: ворота золотят заново.

Я почти невольно взглянул на высокие железные ворота, через которые она показалась в моем поле зрения. И в самом деле, некоторые завитушки уже сияли новой позолотой.

— Что ж, — сказал я. — Отдаю тебе должное за то, что ты не… наживаешься на тете. Но все-таки…

Я пытался взять все это в толк. Мне вдруг пришло в голову, что она американка из тех, что вкладываются в восстановление домов вроде этчингемского поместья. Возможно, тетя даже заставила ее принять нашу фамилию ради видимости. Старуха способна на все — даже обеспечить безвестного племянника великолепной сестрой. И если я тут вмешаюсь, меня не отблагодарят. Эти зачаточные мысли промелькнули в уме всего за мгновение между парой слов…

— Все-таки ты мне не сестра! — заключил я довольно дружелюбно.

Тут ее лицо просияло, приветствуя кого-то за моей спиной.

— Нет, вы его слышали? — спросила она. — Вы его слышали, мистер Черчилль? Он от меня отрекается — гонит. Какой строгий брат! И ссорились-то из-за пустяка.

Ее дерзость — ее самообладание — лишили меня дара речи.

Черчилль любезно улыбнулся.

— А, люди вечно ссорятся по пустякам, — ответил он.

Он перебросился с девушкой парой слов: о моей тетушке, о велосипеде и тому подобном. Он обращался с ней как с избалованным дитятей, любимым, несмотря на все капризы. Сам он напоминал близорукого, но доброго и очень куцего льва, что смотрит на единорога с другой стороны сливового пирога[9].

— Значит, возвращаетесь в Париж, — сказал он. — Мисс Черчилль будет очень жаль это слышать. И вы продолжите… баламутить вселенную?

— О да, — ответила она, — продолжаем, тетушка никак не уймется. Просто не сможет, сами понимаете.

— Напроситесь на неприятности, — сказал Черчилль так, будто говорил с ребенком, решившим украсть яблоко. — А когда придет наш черед? Что, вернете династию Стюартов?

Так он себе представлял подколки — добродушные и без последствий.

— О, не совсем, — ответила она. — Не совсем.

Интересно было видеть ее в разговоре с другим мужчиной — мужчиной, а не пройдохой вроде Кэллана. Она спрятала то лицо, что всегда показывала мне, и мигом стала той, за кого ее принимал Черчилль, — балованной девчонкой. Временами в ней угадывалась американка определенного сорта: казалось, что она близко знакома с именами, но никогда — с духом традиций. Так и ждешь, что она вот-вот заведет рапсодии о донжонах.

— О, знаете, — произнесла она, разыгрывая надменность, — мы вас не пожалеем; уничтожим…

Черчилль тем временем рассеянно водил тростью по пыли дороги, начертив большие буквы «Ч Е Р». Она стерла их носком туфли.

— …вот так, — договорила она.

Он откинул голову и рассмеялся от всей души.

— Боже мой, — сказал он, — я и не представлял, что в самом деле стою на пути… у вас и миссис Грейнджер.

— О, дело не только в этом, — ответила она с улыбочкой, скосив взгляд на меня. — Но вам придется уступить дорогу будущему.

Вдруг Черчилль изменился в лице. Он показался очень старым, и седым, и сумрачным, и даже хрупким. Тогда я понял, что она хочет мне показать, и отнюдь этого не одобрил. Казалось ненужной жестокостью напоминать человеку о том, что он всеми силами хочет забыть.

— Ах да, — сказал он с мягкой печалью старика. — Смею заметить, в ваших словах больше истины, чем вы думаете. Даже вам придется такое узнать.

— Но нескоро, — прервала она дерзко.

— Надеюсь, — ответил он. — Надеюсь.

Она кивнула и укатила на велосипеде прочь.

Мы продолжили путь в молчании. Мистер Черчилль раз или два улыбнулся собственным мыслям.

— Весьма забавно… — произнес он наконец. — Беседы с ней идут мне на пользу, весьма.

Думаю, он имел в виду, что она отвлекала его от размышлений.

— И она всегда так разговаривает? — спросил я.

Он почти ко мне не обращался, и мне даже показалось, что я ему навязываюсь; но мне хотелось знать.

— Пожалуй, да, — ответил он. — Пожалуй, да. Но мисс Черчилль утверждает, что она настоящий организационный гений. Перед тем как они отправились в Париж, она там уже всех знала.

— Чем они там занимаются? — Я словно вытягивал тайны у лунатика.

— О, у них там место встречи, у всяких претендентов-легитимистов — французских, испанских и тому подобных. Кажется, миссис Грейнджер относится к этому очень серьезно. — Он вдруг посмотрел на меня. — Но вы-то должны об этом знать больше меня.

— О, мы очень редко видимся, — ответил я. — Нас едва ли можно называть братом и сестрой.

— Ах, понимаю, — сказал он. Не знаю, что он понимал. Сам я не понимал ничего.