Назад в СССР

Глава 12

На проходной Новоульяновской фабрики музыкальных инструментов пахло лаком и свежей древесиной. Я остановился возле вертушки.

— Вы к кому? — из стеклянного «скворечника» высунулся престарелый вахтер.

Судя по седине и морщинам работает он здесь со времен сотворения мира и каждую собаку в лицо знает. Поэтому чужака сразу вычислил. Тем более, фабрика всего-то на три-четыре сотни рабочих мест. За годы служения привратником можно всех выучить.

Находилась эта небольшая фабрика почти в центре города. Раньше с расположением подобных учреждений не заморачивались. Часто они обрастали жилыми кварталами и превращались в города. Как Пермь или Барнаул, например.

— Добрый день, — я вытащил паспорт, дабы ключник внес мои данные в журнал посетителей. — На работу пришел устраиваться.

Но вахтер отмахнулся и даже в книжицу не заглянул (эпоха террористов здесь еще не настала):

— Отдел кадров — второй этаж налево. На двери увидишь табличку: Зверева Раиса Робертовна. Это наша главная кадровичка, тебе к ней.

— Спасибо, отец, — я засунул паспорт в карман и крутнул вертушку.

Какое интересное имя. Рычащее. И в имени, и в отчестве, и в фамилии буква «р». Я шагал по направлению к длинному двухэтажному бетонному зданию серо-грустного цвета. Единственным его украшением был огромный красный транспарант над входом, который гласил: «Борись за честь фабричной марки».

В руках я нес журнал «Работница» (его выписывала мать) с вложенными в него нехитрым набором документов: школьный аттестат, характеристика со школы и медицинская справка.

Характеристика меня особенно радовала. Марь Андревна написала от души. Всю правду. Особенно мне нравилась фраза: «По характеру спокойный, уравновешенный, избегает конфликтных ситуаций. Проявляет скромность и сдержанность. Со сверстниками немного замкнут. Со старшими вежлив и тактичен».

С такой характеристикой мне везде зеленый свет. Вот только в космонавты не возьмут. Судя по бумажке — стержня во мне нет. Даже самого тонюсенького. Эх, Петров… Как же ты жил?

Административные помещения фабрики располагались прямо в том же здании, что и цеха, только этажом выше. Я вошел внутрь и очутился в просторном полутемном коридоре. По его ответвлениям шнырял рабочий люд в производственных халатах темно-синего цвета. Слышалось жужжание механизмов и стук молоточков. В воздухе висел резкий запах скипидара и краски.

Фабрику эту мне соседка тетя Клава посоветовала. Сюда без разряда легко устроиться учеником мастера. Платят здесь поменьше, чем на более серьезных производствах, поэтому очереди за вакансиями сюда не выстраивались. Ну, и нагрузка здесь не такая, как в плавильном цехе или другой хлебопекарне.

Бетонная лестница с перилами, выкрашенными в цвет пола, привела меня на второй этаж. Серые стены здесь уже были намного чище и почти без закопченных разводов и пятен.

Я нашел нужную дверь с табличкой «Начальник отдела кадров» и постучал. Никто не ответил. Я потянул за ручку и вошел внутрь. За огромным письменным столом из советской полировки сидела дама неопределенного возраста. Навскидку лет сорок пять примерно. Но ее фабричный внешний вид не позволял достоверно определить возраст.

Типичная производственная мышь. Обсосыш-хвостик вместо прически, непонятного фасона блузка из ткани, больше похожей на мешковину. Но черты лица чуть заострены и веет от них совсем не мышкиным характером. Фигура подтянутая и без лишних отложений. Ее бы приодеть да макияж с прической навести, вполне была бы ничего. А так, будто в запоздалом декрете сидит.

Дама усердно водила перьевой ручкой по желтому листу производственного бланка. А она еще и консерватор. Перьевыми ручками уже пользовались мало. Они остались только в некоторых школах. Многие учителя считали, что шариковой ручкой невозможно выработать красивый почерк. Вот и заставляли детей до сих пор писать чернилами.

— Здравствуйте, — сказал я погромче, хотя и так знал, что мое присутствие не осталось незамеченным.

Но товарищ Зверева продолжала делать вид, что я воздух, и что она очень занята.

Наконец женщина соизволила оторвать хмурый взгляд от бумаг и перевести его на меня:

— Вам что?

— Раиса Робертовна, — как можно вежливее проговорил я (с кадрами лучше дружить). — Я пришел узнать о вакансиях. Говорят, к вам можно устроиться на работу. Я в этом году закончил десять классов. Готов трудиться на благо Родины.

Мой дружелюбный тон, и то, что я назвал ее по имени, не произвели на кадровичку никакого впечатления. Она смерила меня надменным взглядом, словно выбирала раба на невольничьем рынке, и небрежно бросила:

— Давай документы.

Я развернул «Работницу» и вывалил на стол свои бумажки. Зверева взяла книжицу с серой ледериновой обложкой и надписью: «Аттестат о среднем образовании», развернула и, постукивая «хищным когтем» по глянцу столешни, стала внимательно его изучать. Ногти — это единственное, что было в ее марафете на пять балов. Красные, наточенные, как зубы василиска.

А еще я разглядел на ее талии красный поясок. По цвету он никак не сочетался с блузкой. Я задумался… Где же я видел этот поясок раньше? Хм-м… Да где угодно. Мало ли красных ленточек в Советском союзе. Красный — пока один из модных цветов.

Зверева водила взглядом по строкам аттестата. Что она там хочет такого найти? Ищет, за что зацепиться? Оценки у меня вполне стандартные. Полный комплект: от «международной» до пятерки. Не отличник, но и не Форрест или другой какой-нибудь Гамп. Твердый советский середняк — основа рабочего класса.

Характеристику кадровичка пробежала мельком. Видно, что текст ее не зацепил. Понимаю. Нечему там цеплять. Ни рыба, ни мясо.

В дверь тихо постучали.

— Войдите! — недовольно крикнула Зверева, оторвавшись от изучения моей медицинской справки.

— Раиса Робертовна, — дверь несмело скрипнула. — В образовавшуюся щель протиснулся худой мужичок в нелепых очках с лицом сотрудника НИИ.

Несмотря на жару, пуговица на его рубашке была застегнута под самое горло. Мышиного цвета брюки подрезаны чуть короче стандартной длины и открывали при каждом его шаге серые в белую полоску носки.

— Что тебе, Трошкин? — женщина уставилась на него немигающим взглядом кобры.

Очкарик засеменил к столу начальницы и протянул ей ворох бумаг:

— Подпишите, пожалуйста.

Зверева поморщилась, полистала документы. И стала проставлять свои визы четкими и отточенными росчерками.

Через минуту, словно вспомнив обо мне, подняла на меня наморщенный лоб:

— Что стоишь? Приходи завтра. Сегодня мне некогда. Отчет.

Я на секунду задумался. То ли действительно мне нужна эта работа, то ли душевно ей изложить все, что думаю о бюрократии кадровых клерков? Зарплаты грузчика мне хватало лишь на еду. И то, только для себя. Значит, сейчас мне нужно притвориться хорошим мальчиком. И налаживать контакт с серпентарием.

— Хорошо, — кивнул я. — Во сколько завтра можно подойти?

— Приходи с утра, — пробормотала кадровичка, зарывшись глазами в бумаги. — А лучше с обеда… Не знаю я… Все, иди.

Я собрал со стола свои документы. Очкарик сочувственно на меня посмотрел. Ну вот… Дожился. Даже додики мне соболезнуют.

Тем временем Трошкин перевел взгляд на начальницу. Следил с придыханием за каждым ее движением, не отрываясь, как котенок за рыбкой в аквариуме. Даже шею вытянул, пытаясь заглянуть в чуть оттопырившийся на груди вырез блузки. Рот его невольно приоткрылся, он замер в позе легавой, что увидела дичь и забыла про мое существование.

Ну Трошкин, ну молодец. Сам далеко не хищник (больше на зайца похож или другое жвачно-травоядное), а на альфа-самку заглядывается. Интересно, а мама ему разрешит женщину в дом привести? Сколько ему лет? Под сорок? Где-то так. Но судя по поведению и внешнему виду — с мамой до сих пор живет.

Я сунул документы обратно в «Работницу», но уходить не торопился. Если хочешь победить своего противника, нужно знать его лучше себя самого. Украдкой огляделся.

Кабинет номенклатурщицы заставлен шкафами и завален бумагами. Стены обшиты панелями в человеческий рост из листов «полировки». На окне скукоженный кактус в глиняном горшке. Видно, что его давно никто не поливал. На стене плакат с надписью: «Товарищ! Твой завод — твоя гордость!» На плакате великан-рабочий держит в руках молот. Был еще портрет Брежнева. Леонид Ильич стоял на фоне Кремля и глубокомысленно смотрел куда-то вдаль, чуть вскинув кустистую бровь. На портретах он выглядел гораздо лучше, чем в телевизоре.

Оценив пристанище противника, я вышел в коридор. Все ясно. Клерк, погрязла в работе. Мужа и детей нет. Трошкин это, естественно, знает и вожделеет госпожу. Вот только никогда ей не откроется. Так его мама воспитала.

— Молодой человек! — кто-то меня окрикнул. — Подождите.

По коридору за мной семенил Трошкин:

— Это ваше, вы забыли.

Кадровик протянул мне мою характеристику. Вот паразит. Заметил-таки. Характеристику я специально оставил на столе «василиска», чтобы глаза ей мозолила, и не забывала, что встречу мне на завтра перенесла. А то, как-то блеска в ее взгляде от предстоящей встречи со мной я не увидел.

Таких характеристик я взял в школе сразу три штуки. Уговорил директрису под копирку их сделать, но подписи и печати на них были «живые». Я собирался их разнести по разным местам. Здесь пока еще не знали, что такое резюме.

Я легонько хлопнул себя по лбу:

— О, точно! Спасибо, что вернули. Скажите… Э-э..

— Илья, — кивнул Трошкин, — меня зовут Илья.

— Скажите, Илья, а Раиса Робертовна всегда такая занятая и невеселая?

— К ней просто подход нужен, — охотно ответил кадровик, видно было, что я зацепил для него архиважную тему. — Вообще она женщина хорошая, когда не сердится.

— А сердится она всегда, — закончил я за него фразу.

— Ну… Один раз я видел, как она улыбается, — Илья наморщил лоб и поднял глаза к потолку, силясь вспомнить эту знаменательную дату. — Во вторник это было. Да, точно…

— И что же ее порадовало? — хитро прищурился я.

— Я не знаю, — Илья опустил глаза и поправил очки.

Потом он принялся вдруг чесать кончик носа, оттянул горловину рубахи, будто она душила его тонкую шею. В общем, собрал весь набор знаков из языка телодвижений, который кричал: «Я бессовестный врушка».

— Вы правда не знаете, что ее порадовало?

— Я могу предположить, что… А вам это зачем? — вдруг насторожился кадровик.

— Кадры решают все. Мне нужно устроиться на фабрику.

— А знаете, что? — Илья поправил очки, — А давайте, я у вас заявление приму.

— Так что же вы сразу молчали? Вы тоже можете меня оформить?

— Да, — пробормотал Трошкин. — Просто надо было вам сначала поговорить с начальницей, но формально, вы же поговорили?

— Конечно, — закивал я. — Очень душевно. Я рассказал ей о своей семье и увлечениях. И том, что боюсь уколов.

— Странно… — не понял сарказма Илья. — Обычно она спрашивает только о наличии судимости и беременности.

— Не судим, не беременен… Готов трудиться на благо родины. Кстати, что у вас у на фабрике производят? Балалайки?

— Нет, что вы, балалайки в Ленинграде делают, а мы — гитары.

— Отлично, я их все равно не различаю.

Мы прошли в кабинет Ильи. По сравнению с хоромами начальницы, он оказался крохотным, словно нора хоббита. К тому же там стояло два стола и два стула. Он явно сидел там не один.

— Присаживайтесь, — Илья кивнул на свободный стул.

Я еле протиснулся между столом и стулом. Хозяин этого рабочего места явно похудее меня будет. Скорее всего, девушка. Судя по огрызку косметического черного карандаша, затерявшегося среди бумаг на столе, мои предположения верны. Довольно-таки стройная и скорее всего молодая девушка здесь сидит. А Трошкина на зрелую даму потянуло. Наверное, подсознательно выбирает себе вторую маму.

— А что напарница ваша, — спросил я. — Не будет против, если я ее место займу?

— Да нет, она в отпуске. Нас трое всего кадровиков на весь завод. А сейчас вообще вдвоем. Вот и зашиваемся. Поэтому Раиса Робертовна такая злая.

Илья мечтательно возвел глаза к потолку, когда произносил имя Зверевой. Потом он заговорчески посмотрел на меня и вполголоса проговорил:

— Цветам она радовалась.

— Каким цветам? — не понял я.

— Ну, вы спросили, что ее радует. Гвоздики у себя на столе нашла. И настроение у нее весь день хорошее было.

Желание выговориться у Трошкина пересилило скрытность и осторожность. Зачастую, выговориться перед незнакомцем гораздо легче. Если он осудит, это не так заденет. Поэтому самая разрушающая критика — это со стороны близких. Похоже, я единственная живая душа, с кем он мог поделиться своими эмоциями.

— Эх, Илья, Илья, — покачал я головой. — Кто же женщине гвоздики дарит?

— С чего вы взяли, что это я? — кадровик густо покраснел.

— Я говорю, тюльпаны бы лучше купили или другие мимозы.

— Гвоздики — красивые цветы. У меня мама их любит.

— Мама-то, понятно. Только репутация у цветка испорчена.

— Как это? — Илья удивленно уставился на меня и даже наскоро протер очки носовым платком, чтобы лучше меня «слышать».

— Гвоздика — это цветок не романтики, а протокольных мероприятий. Ими памятники обкладывают, ветеранам дарят, а если женщинам, то на торжественных собраниях.

— Я об этом как-то не задумывался, — озадаченно пробормотал кадровик. — Я всегда считал гвоздику символом революции. К тому же, ее в петличке Ленин носил.

— Вот именно, революция — это кровь и битва, а женщина — это любовь и красота. Улавливаете разницу?

— Я понял, — закивал воздыхатель. — В следующий раз я подарю другие цветы.

— Да, и самое главное, дарить надо в открытую…

— Я так не могу, — Илья опустил голову и сделал вид, что вновь изучает мои бумажки. — Вот, возьмите бланк заявления. Заполните пожалуйста.

— Андрей! — всплеснула руками Маша. — Ты где потерялся? Машина уже двадцать минут ждет. Водитель ворчит. Разгружаться надо.

— Прости, Маш, на работу устраивался, — ответил я.

— На работу? — брови Маши встали домиком. — А здесь тебе чем не нравится? Не работа, а сказка. Три-четыре часа отработал, и свободен. Ты от меня уйти хочешь?

— Не хочу, но придется. Прости Маша, за большой деньгой подамся.

— И много платить обещали? — скептически спросила Маша.

— Не особо, но побольше, чем здесь. Да ты не горюй. Я к тебе забегать буду. Навещать.

— Так мне вообще-то грузчик нужен! — чуть не плача проговорила девушка. — Опять водителю переплачивать за разгрузку. И самой потом все расставлять…

— Я тебе помогу найти замену.

— Как?

— Давай объявления на столбах по кварталу расклею. А пока ты не найдешь мне замену, мой знакомый поработает. Одноклассник. Он пока на завод не устроился, все равно без дела болтается.

— А потом, как ты сбежит?

— Ну, а что делать? — развел я руками. — Молодым везде у нас дорога. На одном месте мы не усидим. Его берут на ружейный завод. Там процедура трудоустройства посложнее. Пока проверки и запросы всякие на человека придут. Еще месяц может протянуться. Так что, у тебя пока поработает.

— А он ящик-то хоть поднимет? — насупилась Маша.

— Кто? Быков-то? Он сразу три унести может. Из него грузчик получше меня будет.

— Мне не надо лучше, я к тебе уже привыкла.

— Он тоже парень неплохой. Наверное… И вот еще, что, Маш. Дело есть. Вопрос жизни и смерти. Займи денег. Много надо. Сотни две.

— Ого! Зачем тебе?

— Не могу сказать, но на благое дело. Поверь…

— Да где ж я тебе столько возьму?

— Ты говорила, что на холодильник копишь, значит есть у тебя заначка.

— Ох, Петров, ну и хорошая же у тебя память. Ладно, займу… Когда вернешь?

— Месяц-два, может раньше получится. Если дело выгорит.

— Какое дело? — Маша вскинула черную бровь.

— Говорю же, не могу сказать… Но вопрос жизни и смерти. Поверь.

— Да верю я тебе, — отмахнулась Маша. — Привыкла дура, всю жизнь мужикам верить. Эх. Правильно мама говорила. Все вы одинаковые.

— Спасибо, Маш. Выручила. Я подскочил к ней и хотел чмокнуть в щеку. Но девушка в это время повернула голову и наши губы встретились. Убирать их Маша не торопилась.