Назад в СССР

Глава 24

— Ты прав, Аристарх, — Дубов подошел к стене. — И гвоздик торчит. Что-то здесь явно было.

— Глеб Львович, — обратился к Дубову участковый, — я сейчас соседей приглашу, кто вхож сюда был. Они должны вспомнить, что там висело.

— Давай.

Через минуту в комнату с выпученными глазищами заглянула соседка. Женщина предпенсионного возраста в ситцевом халате и фартуке. Ее явно оторвали от домашних дел, но она совсем была не против. Хотя, стояла и тряслась, как осиновый лист, боясь переступить порог. Зайти так и не решилась, высунулась из-за дверного косяка.

Участковый заблаговременно предупредил ее не таращиться в сторону кровати, где лежали трупы, а лишь глянуть на противоположную стену.

Соседка, естественно, не выдержала и бросила беглый взгляд на убиенных.

— Ой, божечки! — схватилась она за сердце и отпрянула обратно в коридор, — Это что за ироды сотворили? Что делается-то, люди добрые? Паша, Шура! Никому плохого ничего не сделали. Шура верующая была, а Паша выпивал по-тихому. Но это же не преступление!

— Прошу вас, Клавдия Степановна, — участковый встал между трупами и соседкой, его широкая фигура вкупе с фуражкой надежно прикрыли страшную картину от ее глаз. — Посмотрите, пожалуйста, ничего со стены не пропало. Все на месте?

Поохав и повздыхав, соседка, наконец выдала:

— Как же! Иконы нет! Икона там висела на гвоздике с Богородицей. Нет ее теперь. Украли! Мало того, что людей на тот свет отправили, так еще и икону украли. Грех-то какой! И как только земля таких нечестивцев носит? Прости господи.

Женщина перекрестилась несколько раз. На ее глазах навернулись слезы. Она вытерла лицо передником.

— Спасибо, Клавдия Степановна, — сказал участковый, — Пойдемте, я с вас объяснение возьму, расскажете, что за икона. Откуда она у потерпевших. Когда вы в последний раз ее видели.

Милиционер уволок причитающую соседку, а Дубов дал указание Гале:

— Опиши в протоколе подробнее место с гвоздиком.

— Уже сделала, Глеб Львович, — отчиталась она.

— Молодец, — Дубов задумался, — А почему свидетель, который милицию вызвал, ничего про икону не сказал? Что нет ее.

— Может не заметил? — предположил Аристарх Бенедиктович.

Пока его подопечный Витя искал следы рук на стаканах и бутылке (занятие заведомо пустое, скорее всего, там будут отпечатки лишь потерпевших и собутыльника-свидетеля, но отрабатывать улики надо), Паутов имел возможность выдвигать следственные версии и помогать Дубову. За того, в свою очередь, протокол осмотра писала подопечная Галина. А два опытных мозга в это время могли покумекать над раскрытием, не отвлекаясь на процессуальные технические работы.

— А ну, пригласи свидетеля, — Дубов кивнул мне. — Все равно без дела стоишь. У него комната напротив.

Я действительно фотографировать пока не торопился. Слушал и вникал. Глаза загорелись, и старое оперское сердце защемила ностальгия. Поручение старшего следователя прокуратуры воспринял, как подарок. Мне самому очень не терпелось лично позадавать вопросы свидетелю. Конечно, опера его уже отработали, но хотелось вникнуть в процесс. Быть в гуще событий, так сказать.

Я почувствовал себя старой охотничьей собакой, которая еще не потеряла хватку, и наконец, дождалась открытия сезона охоты.

Я метнулся к соседу. Его как раз заканчивал мурыжить молоденький опер. Как самого неопытного его старшие напарники оставили брать объяснение, а сами уже рыскали в поисках скупщиков антиквариата.

Свидетель оказался под стать своим убитым соседям. Вид неряшливо-небритый. Под глазом отдающий желтизной застарелый фингал, рядом на скуле кусок лейкопластыря. Одет в подранные на коленях трико и майку-алкоголичку.

В советское время любой алкаш ассоциировался с такой майкой на лямках. Поскольку она в те годы являлась элементом нижнего белья и была у каждого мужчины. Приличный человек на улицу в таком виде, конечно же, не пойдет, а алкаш — запросто.

— Привет, — кивнул я оперу. — Там со свидетелем еще раз Дубов хочет переговорить.

Опер и Петр Васильевич Березкин (так звали алкаша) встали и направились за мной. В комнате убитых Березкин остался в дверях, не решаясь проходить дальше. Топтался и, поглядывая на трупы, торопливо отводил взгляд в сторону. В его красных глазах сквозило беспокойство. Понять можно, не каждый день твоих соседей убивают. А еще он косился на недопитую бутылку водки, что Витя старательно мазал дактилоскопической кистью. Горбатого могила исправит.

— Товарищ, — Дубов глянул на алкашика, как строгий профессор на нерадивого студента, — Что же вы нам про икону ничего не сказали?

Глеб Львович кивнул на пустующий угол:

— Давно ее нет?

— Так, эт самое, — Петр зашмыгал носом и почесал плечо с татуировкой. — Кто ее знает? Ну висела и висела, а куда делась понятия не имею, товарищ следователь.

Синюшно-зеленый узор на плече Березкина с натяжкой можно было назвать татуировкой. Голая наливная женщина с нечеткими очертаниями и текстом внизу: «Наташа».

— Куда делась икона, это мы разберемся, — сказал Дубов. — Вы лучше скажите, когда она пропала?

— Так, эт самое, сегодня была еще, вроде…

— Точно?

— Да, точно, вспомнил, — закивал поклонник Наташи и часто заморгал. — Покойница тетя Шура сегодня крестилась в обед, когда я у них был. Что-то там прощения просила и на икону при этом смотрела. Ругнулась на сына и сразу за непотребство прощение попросила.

— Ясно, а потерпевшие вам ничего про эту икону не рассказывали, не говорили о ее ценности? И откуда она у них появилась?

— Как же не рассказывали? Рассказывали, — Петр провел глазами вверх влево и поскреб щетину на опухшей морде. — Тетя Шура говорила, что от бабки ей икона досталась. А той от ее бабки. Получается, эт самое, старинная штука. А про стоимость не скажу. Но один момент запомнил, когда Пашка похмелиться хотел, а денег на беленькую не было, он собирался обменять икону на самогон в соседнем бараке. Так тетя Шура его скалкой отходила так, что он два дня у меня жил, боялся дома появляться.

— Я смотрю, тетя Шура была боевая женщина, — задумчиво проговорил Дубов. — А что у вас с лицом?

— Так с братом своим повздорили, еще неделю назад. Он долг мне не хотел отдавать. Трешку уже второй месяц не возвращает.

— Я не про синяк, а про пластырь.

— А-а… Так это я в погреб спускался сегодня за закуской и морду ободрал. Там гвоздок торчит, эт самое, вечно я за него цепляюсь. Все никак руки не дойдут молоточком его загнуть.

Петр Березкин волновался и оттягивал вниз майку, будто хотел казаться презентабельнее, но напоминал деревенского худого поросенка, что наелся крапивы и загорал в грязной луже.

Пока они разговаривали, я все внимательно слушал и при этом успел отснять на Зенит обстановку в квартире, щелкнул положение тел крупным планом. Ножевые ранения сфотографировал с масштабной линейкой.

— Аристарх Бенедиктович, — обратился я к начальнику (мне в голову вдруг пришла гениальная мысль, как побеседовать с Березкиным наедине). — Давайте я свидетеля здесь дактилоскопирую, все равно уже освободился.

Потом повернулся к Дубову:

— Глеб Львович, он вам больше не нужен?

Тот замотал головой, Паутов тоже был не против моего предложения.

Я вытащил из чемодана Вити коробочку, заляпанную черными мазками. Бланк дактокарты и кивнул Березкину:

— Пройдемте, гражданин, я пальцы ваши откатаю. Если можно, то лучше у вас в комнате. Чтобы здесь никому не мешать.

— Пальцы? Зачем? — удивился Петр.

— Стандартная процедура, — пояснил Паутов. — Вы были вхожи в жилье потерпевших и сегодня здесь находились. Нам нужно отсечь ваши следы от улик, оставленных преступниками.

— Ну надо, так надо, — пожал худыми плечами Петр.

Мы прошли в его комнату. Я поплотнее закрыл дверь. Раскрыл коробочку, извлек оттуда маленький валик, тюбик с черной краской и раскатное стеклышко, покрытое тысячами слоев черноты.

Разложил все это на столе, сдвинув в стророну грязную посуду и засохшие хлебные корки.

Но дактилоскопировать не торопился. Осмотрелся. Комната хозяину под стать. Замызганная, бедная и аскетичная. В углу кирпичная печка. На листе жести, прибитом к полу перед топкой — еле заметная бороздка золы. Печку с весны никто не топит, откуда она взялась?

Я подошел и потрогал облезлые бока кирпичной топки. На ощупь комнатной температуры. Но это снаружи. Открыл дверцу и засунул руку внутрь. В топке горстка чуть теплой золы. Еще минут тридцать, и она совсем бы остыла.

— Что вы делаете? — удивился Березкин.

На вопрос ответил вопросом:

— Что же вы, Петр Васильевич, печку в такое тепло топите?

— Так, эт самое, не топил я. Так, мусор жег, — Петр опять повел глазами вверх влево.

Признак того, что фантазирует и придумывает на ходу. Что ж… Сделаю вид, что поверил. Я выдавил на стеклышко немного черной, как вакса краски и неспешно раскатывал его по стеклу валиком. Заполнил шапку бланка дактокарты с анкетными данными свидетеля и пригласил Петю на процедуру.

Тот подошел ко мне и выставил вперед плохо гнущиеся узловатые пальцы. Я взял его указательный палец правой руки и начал откатку по порядку. Краска на бумагу ложилась плохо — признак того, что поры выделяют незаметное количество пота. На ощупь почти не ощущается, а на качестве дактокарты сказывается. Значит, волнуется Петя. Это хорошо. Работаем дальше.

Я не торопясь марал ему пальцы, а сам поглядывал по сторонам, подмечая детали.

На подоконнике стояла трехлитровая банка соленых груздей. Очевидно, та, за которой он в погреб лазил.

— А где грибочки собираете? — поинтересовался я, кивнув на банку.

— Так, эт самое, в леске, что за кирпичным заводом. Отсюда недалеко. Люблю я это дело, — оживился Березкин, обрадовавшись возможности поговорить на отвлеченные темы.

— Обожаю грибы, — улыбнулся я. — Бабушка всегда их солила. С детства помню их вкус. Хрустящие, с укропчиком и перцем-горошком. А у вас еще есть в погребе грибы? Может продадите мне? Я вам хорошо заплачу.

— Так берите эту банку, — ответил Петя.

— Как-то не хочется, — поморщился я. — Пока вы за ней в погреб отлучались, ваших соседей убили. Не полезут мне в горло такие грибочки. Пять рублей за банку вам даю. Согласны?

— Идет, — радостно закивал Березкин.

— Только, если можно я сам выберу банку. Чтобы без лишней мути и взвеси был рассольчик, и люблю, когда укропа внутри побольше.

— Так мне что же, все банки вам вытаскивать?

— Ну зачем, я с вами в погреб спущусь. Вы же не против?

— Нет, конечно, он тут недалеко. Во дворе в сарае выкопан.

— Вот и отлично, — я закончил откатывать, — мойте руки и пойдемте за грибочками.

Пыльный и ветхий сарай встретил нас завалами хлама и обломками старых досок. В углу виднелся лаз. Березкин вручил мне фонарик в прямоугольном корпусе из штампованного металла с выдавленной надписью «Ленинград», а сам взялся за ручку деревянного люка. Приподнял и откинул крышку в сторону. Из черных недр пахнуло сыростью и прохладой. Мы спустились по приставной лестнице. Пара ступенек отсутствовала. Вместо них лишь прогнившие обломки. Я осторожно спустился за алкашом и осмотрелся. Обычный погреб. Стены выложены белесым от плесени кирпичом. Вдоль стен полки под разносол. Но сейчас, как, впрочем, и всегда, они почти пустые. Только на одной примостились пузатые банки с грибами.

— Вот, выбирайте, — Березкин с довольным видом широким жестом указал на соленья, будто это были золотые слитки, как минимум.

Но грибы меня мало интересовали. Я щупал лучом стены и лестницу. Вот и гвоздик. Торчит из лиственной балки.

— Об этот гвоздь вы поцарапались? — будто бы из любопытства спросил я, осветив ржавое острие.

— Об него заразу, — закивал Березкин. — Осторожнее, сами не напоритесь.

Я прикинул рост Пети и высоту расположения гвоздика. Не сходится. Об гвоздь можно макушку только оцарапать, но никак не скулу.

Я посветил в лицо Березкину и шагнул, придвинувшись к нему в плотную.

— Покажи рану, — неожиданно проговорил я голосом, полным металла.

— Зачем это? — Петя попятился. — Берите грибочки и уходите…

Я уцепился за кусочек пластыря на его лице и резким движением оторвал.

Березкин ойкнул и схватился за скулу. Там действительно была царапина.

— Руки убрал! — рявкнул я и схватил одной рукой его морду, а второй светил на повреждение. — Темнишь, ты товарищ Березкин, гвоздик высоковато расположен, да и царапина не линейная, как от острия. Смазанная, будто ногтем заехали. Значит, говоришь, баба Шура боевая была? У нее под ногтями судмедэксперт чью-то засохшая кровь нашел (наверняка этого я не знал и выдал предположение за факт), на экспертизу возьмем. И посмотрим, чья там кровь. Куда икону дел, падла? В печке сжег, чтобы подозрения на старьевщиков напустить? Хитро придумал. Неслабо для алкаша. Видно раньше ты не всегда таким был, может, даже и высшее образование у тебя есть. Опустился просто.

Я не давал опомниться подозреваемому и продолжал его прессовать:

— Только одного ты не учел, Петя, — я, когда тебе пальцы откатывал узор папиллярный больно знакомый увидел на твоем указательном. Такой же узор обнаружен на запястьях у убитой. За руки ты ее хватал получается.

Тут я, конечно, накидал немного фантастики. С кожных покровов трупа криминалистика семидесятых изымать следы рук пока не научилась. Да и в полевых условиях это трудно сделать, и тем более навскидку определить совпадение узоров.

— Я не хотел! — Петя поплыл и задергался. — Это все ведьма виновата. Карга старая! Тетя Шура! Она нас с Пашкой гоняла! Житья не давала. А он друг мой был!

Я отпустил Березкина и процедил:

— Рассказывай, как было.

— Пашка позвал меня получку отметить, — Петя всхлипывал. — Мы сидели выпивали. Тут заявилась его мать и давай меня костерить, что, мол, паскуда такая, его сына спаиваю. Слово за слово, я выпивши был, не выдержал и послал ее подальше. А Пашка, дурень, вступился вдруг за нее. За табурет схватился и махать им начал. Он, когда пьяный, дурак совсем. Но мать любит и слушается, хотя она ему всю жизнь испортила. Всех баб отвадила, хотела, чтобы до самой смерти сынок только ее был. На меня злость такая накатила. Он из-за ведьмы на друга с табуреткой кинулся. Голову проломить грозился! Не знаю, что на меня нашло, только я нож со стола схватил и первым его ткнул. Он не падал, что-то кричал, я бил еще и еще. Тут карга старая на меня кинулась, в морду вцепиться хотела. Я и ее ударил. Сколько раз не помню. Она на кровать упала и захрипела, а я убежал…

В комнате своей заперся и трясся. Потом в себя пришел, в коридор вышел. Тишина. Никто из соседей не прибежал на шум. На работе все были. Тогда я подумал, что можно на старьевщиков все свалить. Пашка рассказывал, что недавно приходили к нему двое и икону просили продать. Он бы и рад был от нее избавиться, да мать побоялся.

Я икону схватил и в печку. Щепок немного подкинул и газетки. А потом побежал и милицию вызвал.

— Молодец, Березкин, что признался, чистосердечное зачтется тебе, — успокоил я его, хотя знал, что ему вышка корячится. — А нож куда дел?

— Дома спрятал. В печке он все равно бы не сгорел.

— А теперь, Петр Васильевич, иди и расскажи все то же самое следователю. Скажи, что совесть замучила и решил сам сдаться. Явку с повинной оформят. И покажешь им, где нож спрятал. Понял?

— Понял, — кивнул Березкин, размазывая слезы. — А как вы догадались?

— Про что?

— Что у меня высшее образование? Я ведь раньше инженером работал. Пока водка не сгубила.

— У тебя в комнате шахматы есть, и схему ты хорошо продумал. Обычный пьяница до такого не додумается. А грибочки я все-таки возьму. Можно? Они теперь тебе не понадобятся…