Назад в СССР

Глава 14

Гоша смотрел на меня с интересом. Жилка предпринимателя не давала ему отмахнуться от студента, предложившего отыграться. Очередной лох в его копилку. Почему нет. Денег много не бывает. Хотя нормальную сумму с него (с меня) не срубишь, но с паршивой овцы хоть копытце в суп. Курочка по зернышку клюет, а если стадо таких баранов окучивать, то денег можно заработать немало.

Уверен, что так рассуждал катала. Я заметил, как на его лице мелькали тени сомнений. Стою ли я его внимания, стоит ли из-за меня ему шевелиться? Он не знал это наверняка.

Но после секундных раздумий жадность и профессиональная жажда наживы взяли верх над врожденной Гошиной осторожностью. В том, что он был хитер и осторожен, сомнений не было. Иначе как бы он удержался столько времени на плаву? Одними взятками не откупишься. Но, возможно, есть и другая причина, о которой я пока не знаю.

— Это кто? — Гоша кивнул Быкову, указав на меня.

— Это мой одноклассник, — проговорил Антон. — Друг…

— Друг, говоришь… — Гоша снова уставился на меня немигающим взглядом удава.

Его волчья чуйка уловила в моем взгляде и жестах ментовские замашки. Как ни старался я их скрыть, прожженный барыга видел людей насквозь. Что-то его во мне зацепило. Обычного вчерашнего школьника он бы сразу послал. Денег с таких много не срубишь, больше возни. А меня он сканировал уже с нескрываемым интересом. И не мог понять, то ли меня менты подослали, то ли я действительно очередной лопух.

— Какую музыку любишь слушать? — неожиданно спросил меня Гоша.

Я вначале не понял, к чему такой нелепый вопрос, а потом до меня дошло. Проверяет гад. Думает, что я мент (внешне я уже не выглядел так по-пацанячьи молодо, как раньше, и вполне бы себе сошел за младшего лейтенанта).

Я лихорадочно стал думать над ответом. Буквально за несколько секунд прокрутил в голове популярных исполнителей. Цой еще не выступает, Высоцкий в самом расцвете, но он пользуется популярностью у ментов. Надо что-то поэкзотичнее придумать. Например, «Роллинг Стоунз». Эти зубры до сих пор и в моем времени играют. Я в рок-музыке разбираюсь, как таежный пчеловод в балете, но этих ребят я прекрасно помнил. Любимая группа моего «стажера» Бори (интересно, как он там без меня?) Боря мне все уши про них прожужжал. Хочешь не хочешь, а в памяти у меня каждая их песня отложилась.

— «Роллинг Стоунз» слушаю, — ответил я.

Такую группу вряд ли милиция семидесятых жалует, да и массовый советский любитель музыки предпочитал отечественную эстраду и комсомольские ВИА.

Гоша приподнял на меня подстриженную бровь, такого ответа он явно не ожидал. Наверное, ожидал услышать знакомые до боли каждому советскому гражданину названия: «Песняры», «Сябры», «Самоцветы» и прочие «Веселые ребята».

— Неплохая группа, — кивнул Гоша. — Какая песня любимая?

— Paint It Black, — ответил я.

Английским я не владел, но с произношением еще со школы и института дружил, да и Боре спасибо, это вообще-то его любимая песня была, много раз он ее в машине включал.

Гоша окончательно убедился, что я не подсадная утка и после моего ответа даже потерял немного ко мне интерес. Он поморщился и небрежно бросил:

— А деньги у тебя есть, студент? Входная такса двадцать пять рублей?

— Найдем, — кивнул я.

Мы вышли из ресторана. Лишь когда спустились с крыльца Быков, выпучив глаза, затараторил, оглядываясь назад:

— Ты что творишь, Андрюха? Ты зачем на игру подвязался?

— Спокойно, — я сжимал в руках входную фишку из красного пластика, что вручил мне Гоша. — Есть у меня одна мыслишка.

— Что ты задумал? — Антон всплеснул руками. — Не лез бы ты в это дело. Спасибо, конечно, но как ты сможешь выиграть профессиональных шулеров?

— Иногда, чтобы победить, — я многозначительно улыбнулся, — можно и проиграть партию.

За круглую плоскую фишку мне пришлось выложить двадцать пять рублей. Это все мои накопления. Дикая потребность в еде в последнее время от меня отстала (обмен веществ стабилизировался, наверное) и мне удавалось экономить, да и питаться я стал в столовой. Комплексный обед обходился мне в сущие копейки. Мать, конечно, обижалась, что дома не ем. Ворчала и искала причины в себе:

— Что тебе, Андрюша, не нравится? Может, невкусно? Что тебе приготовить?

Я отмахивался и старался ее успокоить:

— Ничего, мам, не надо. Тебе и так некогда. Не до готовки. В советских столовых неплохо кормят. И порции большие. Какой смысл тебе еще у плиты торчать?

Но она лишь вздыхала и пробовала себя в других нехитрых блюдах. Я понял, что спорить с ней бесполезно. Самокопание — черта большинства женщин. Но я мог сделать для нее кое-что другое. Когда буду нормально зарабатывать на фабрике, заставлю ее уволиться со ставки уборщицы. Надеюсь, это случится уже скоро. Завтра у меня первый рабочий день.

На фабрику я пришел к восьми утра. Заскочил в отдел кадров и забрал у Трошкина свой свеже-изготовленный пропуск. Фотка на нем получилась грозная. Фотограф в ателье в Доме быта оказался алкашом-халтурщиком. Не додержал или перепроявил или сделал еще что-то с фотографией, что никак было уже не исправить. Ну и ладно. Половина советских людей ходила с документами, на которых они смотрелись, как зомби или другие безумные людоеды.

Илья искренне обрадовался моему приходу. Торжественно вручил мне пропуск. Я расписался за его получение в каком-то журнальчике и собирался уже уйти, но Трошкин меня окликнул:

— Андрей, подождите…

Он стоял и мялся, словно правильная пионерка на своей первой дискотеке. А я смотрел на него и ждал, когда воин созреет. Но не дождался и решил ему помочь:

— Что, Илья?

— Можно вашего совета?

— Конечно, — пожал я плечами, — обычно советы дают не чужие люди. Раз мы уже знакомы, могу и подсказать.

— Вот… Андрей. Посмотрите.

Кадровик открыл шкаф. Там, в глубине его темных недр желтел букет мимоз.

— Как вам? Такие цветы подойдут?

— Это лучше, чем гвоздики, — кивнул я. — Хотелось бы разбавить их красными розами. Но их не достать. И так нормально. А почему букет в шкафу, а не в кабинете вашей избранницы?

— Я жду обеденного перерыва, — заговорчески проговорил Илья. — Положу ей на стол.

— Эх, Илья… Когда вы уже решитесь. А если она подумает, что это Петька из шлифовального цеха подарил букет?

— Какой Петька? — всполошился Трошкин, тряхнув головой так, что очки съехали на нос. — Нет у нас таких. И цеха такого нет.

— Ну, это я так, к слову. Но мысль вам понятна?

— Понятна, — вздохнул влюбленный. — Но я пока не готов.

— Ясно, не буду вас мучить, но рубашку лучше расстегнуть. Верхнюю пуговицу.

— Зачем? — удивился Трошкин.

— Так вы похожи на школьника.

Илья подошел к висящему на стене зеркалу и расстегнул пуговицу. Еще бы рубашку выпустить поверх брюк и совсем бы смотрелся оторвой. Но на такое я даже не пытался его подбить. Сейчас такой тренд далеко не все оценят.

Я вышел от Трошкина и спустился в цех, куда меня определили работать. Работа нехитрая. Укладывать под склеечные пресса детали корпуса гитары. Обечайку и другую деку. Следить за распределением нагрузки и смотреть, чтобы не было перекосов. Это любой дурак сможет. Хорошо, что я не дурак, а обычный рукожоп. Кран починить или розетку поменять — я, конечно, могу. Но не более. Нет во мне пролетарской жилки. Но я быстро учусь и быстро адаптируюсь.

Многолетняя служба приучила выживать в любых условиях. Даже без денег, как в девяностые, когда месяцами не платили зарплату. Приходилось периодически нырять в отдел к коллегам участковым. У них всегда было, чем поживиться.

В эпоху «разгула» предпринимательства каждый мнил себя челноком и бизнесменом. Людей понять можно. Торгуя на рынке нехитрым набором бакалеи, любой «бизнесмен» имел доход раза в два-три побольше, чем у сотрудника милиции.

Но при этом, естественно, нарушал (раньше все так делали) наше ушлое законодательство. Сертификатов соответствия на продукцию у «лавочников» зачастую не было и в помине.

При проверке такой товар подлежал изъятию, а участковым инспектором составлялся соответствующий административный протокол с направлением на рассмотрение на административную комиссию, после решения которой, предприниматель мог явиться в органы и забрать свой товар. Но, естественно, никто никогда не приходил. Невыгодно ему мотаться по комиссиям и ментовкам. За это время он выручку сделает, которая с лихвой все окупит и нервы сохранит.

Комиссия выносила решение заочно и символический штраф приходил по почте. А «добыча» в виде продуктов питания и прочих куриных яиц пылилась в кабинете начальника участковых. Складывать такие трофеи было больше некуда. Только у него был такой просторный кабинет.

Вот и наведывались туда периодически сотрудники «перехватить до зарплаты» натурой. Все равно потом продукты на помойку выбрасывать. Уж лучше в дело пустить. Вот такое времечко было…

На фабрике меня прикрепили к старому заскорузлому, как кирзовый сапог мастеру гитарных дел Петровичу. Ветерану войны.

Мужик он оказался здравый, но ворчливый и придирчивый. Непременным своим долгом считал прикрепленных к нему ПТУ-шных желторотиков ткнуть носом (или клювом) в недочеты работы и тяп-ляпы.

Ко мне Петрович отнесся настороженно. Вчерашний школьник без разряда училища и с руками без единой мозоли, как у кисейной барышни и по-барски чистыми ногтями, похож был на засланного казачка, которого отправили влиятельные родители в фабричную ссылку в воспитательных и других разъяснительных целях.

Но я скоренько этот миф развеял: не брыкался и не ерепенился. Нет у меня привычки перед уважаемыми людьми, что заслужили свой авторитет кровью, выкаблучиваться.

— Шибче держи, — ворчал на меня Петрович, когда я вытаскивал из-под лекал гитарные заготовки. — Рассыпешь, уронишь на пол, и поведет дерево. Оно же живое. С ним, как с девкой на сеновале надобно. Ласково, но держать крепко, чтоб не выскользнула и до утра тебя грела.

— Не бухти, Петрович, — отмахивался я (я единственный из «подмастерьев», кто был с ним на ты, он не возражал). — Я второй день только работаю. Руки пока крюки и пальцы не заточены … Вот освоюсь и будешь меня ругать.

— А с девкой ты тоже осваиваться будешь? — не унимался Петрович. — Тут то же самое, либо сразу, либо и пальцы не помогут.

Работать с дедком было не скучно, и рабочий день пролетал, как один миг. До пятницы еще было далеко и я немного расслабился. «Билет» на игру в покер у меня был именно на пятницу. Не знаю по каким дням они собираются, но скорее всего в пятницу будет аншлаг.

Время еще есть, чтобы успеть провернуть одно щекотливое дельце. Играл я в покер хорошо, можно, даже сказать отлично. Не только в шумной компании под вискарик с колой (как теперь дико звучат эти названия буржуазных напитков), но и на сайтах онлайн баловался. Признаюсь, был грешок.

Это для обычного человека сыграть партейку в покер через компьютер и выиграть (или проиграть) пару сотен — обычное дело. А для полицейского — пятнышко на мундире. Небольшое, но все же. И даже когда я проходил полиграф перед тем, как старшего опера получить, на целый блок вопросов пришлось ответить: где играл в азартные игры, когда, сколько раз, с кем. Естественно ответом было: никогда и нигде. Обманывать шайтан-машину я умел. Не вчера родился. Пофиг, что она пульс считывает, потоотделение анализирует и другие ритмы. За жизнь столько пришлось притворяться, что меня без экзаменов хоть сейчас в Щукинское бы взяли. Ну или в депутаты…

Опорный пункт милиции и профилактики правонарушений располагался в здании ЖЭКа на первом этаже многоквартирного дома в моем районе.

Такие пункты были раскиданы по всему Новоульяновску. Это в мое время пункт полиции — норма. А здесь это было пока ноу-хау.

Подобные заведения появились не так давно. В начале 70-ых. Это была доселе невиданная форма взаимодействия милиции с общественностью — опорные пункты стали центром воспитательной и профилактической работы с правонарушителями по месту их жительства.

Если в большинстве своём в современной полицейской действительности они являются рабочим местом участкового уполномоченного и сотрудника ПДН на закреплённой территории, то в советское время там же находились штаб ДНД, товарищеский суд, общественники детской комнаты милиции, совет ветеранов и ещё много чего из этого же разряда.

Всё удобно и компактно: участковый инспектор в определённые часы вёл приём граждан, время от времени отрываясь на инструктаж народной дружины или заседания общественных формирований; тут же инспектор детской комнаты милиции разбирался с малолетними подопечными, перекидываясь профессиональными вопросами со своим коллегой — участковым. В общем, в одном флаконе было собрано несколько субъектов профилактики, удачно дополнявших друг друга, что позволяло объединить усилия милиции и общественности.

В одно из таких учреждений с отдельным входом, расположившемся в здании моего ЖЭКа, я и направился.

Выщербленное бетонное крыльцо вело к неказистой деревянной двери, по виду больше напоминавшей фанеру, обитую штакетником.

Эпоха железных дверей и тотального распространения сигнализаций еще не настала. Почти каждую вторую дверь в муниципальных помещениях и квартирах граждан можно было вынести хорошим пинком. Но никто этого не делал. Проще было поднять коврик, что имелся перед входом в квартиру, и извлечь оттуда ключ от квартиры, где деньги лежат. Но и этого почти никто не делал.

Уровень преступности в семидесятые был в разы меньше. С детства человека учили быть порядочным октябренком, пионером и комсомольцем. Отклонения в поведении разбирались на товарищеских судах и порицались общественностью.

Возможно, в этом и была причина низкого уровня преступности, а возможно, многие просто не знали (до появления западного телевидения и интернета), что вообще можно жить как-то по-другому.

В провинциальных городках и селах даже наркоманов не было. Часто конопля вырастала на окраинах и пустырях до высоты кустов черемухи. Использовали ее лишь ребятишки, чтобы изготавливать из прямых, как струна, стеблей «шпаги» Д’Артаньяна.

Над дверью висела невзрачная табличка, намазанная с помощью самодельного трафарета: «Опорный пункт милиции и профилактики правонарушений».

Я вошел внутрь. Пахнуло мокрыми тряпками. Бетонный пол с еще не высохшими разводами свидетельствовал о том, что здесь недавно прошлась уборщица, которая как всегда умудрилась вымыть полы в соседнем ЖЭКе и здесь ни разу не поменянной водой из одного железного ведра.

В небольшом, выкрашенном в синий цвет коридорчике, висел стенд с фотографиями «Их разыскивает милиция». В черно-белых, напечатанных абы как местным криминалистом, фотокарточках еле угадывались контрастные лица людей. Они напоминали больше жителей прошлого века из провинции, занимающейся добычей угля вручную: закопченные не по годам физиономии, грустные глаза и отсутствие осмысленности во взгляде.

Рядом со стендом висел плакат, на котором статный и ладный милиционер с безупречным лицом молодого Алена Делона и плечами (впрочем, руками тоже) Юрия Власова принимал заявление от сияющей от счастья бабульки. Под плакатом надпись гласила: «Советская милиция — слуга народа!».

Все правильно написано. Первое слово если убрать, то данный лозунг я бы распространил на года вперед, даже на века. Но скоро милиции не станет. А на полицию плакаты не действуют.

От коридора отпочковывались несколько дверей: одна вела в детскую комнату милиции, другая в комнату заседаний товарищеского суда (она же комната ЖЭКовских сходок квартиросъемщиков), а третья в самый главный и центральный кабинет всего этого «вертепа». Табличка гласила:

Выцветшая табличка прибита гвоздями с заржавевшими шляпками. Сразу видно, делалось на века. Это потом появятся сменные вывески, когда можно будет менять бумажное содержание таблички хоть каждые пять минут, извлекая из-за прозрачного пластика фрагмент распечатанного на принтере листка.

Милиционеры семидесятых были сродни этим ржавым гвоздям на табличке. Потрепанные службой и невзгодами они не считали дни до пенсии и своей стойкостью и терпением уничтожали такое явления, как текучка кадров. Не удивлюсь, если эта табличка, была прибита к двери еще во времена Сталина, когда молодой Осинкин только пришел на службу.

Я постучал в давно некрашеную и потертую временем и посетителями дверь. Никто не ответил. Я прислушался. За дверью доносились какие-то женские всхлипы и причитания. Участковый явно был не один. Я дернул ручку двери и отпрянул назад. Прямо на меня выскочил небритый детина в тельняшке. Он пахнул на меня перегаром и попытался проскочить мимо.

— Держи его, Петров! — раздался из кабинета голос участкового.