Назад в СССР

Глава 21

Я зашел в кабинет Трошкина, тот сидел на скрипучем потертом стуле с сонным видом. Девять утра, а он не проснулся. Странно. Что он ночью делал? Ботаники обычно по ночам не шастают.

Увидев меня, кадровик оживился и вскочил, бодро выкинув мне навстречу рукопожатие:

— Андрей! Привет! Заходи, чай будешь?

— Нет, Илья, я по делу. Серьезному.

— Что случилось? — Трошкин перестал суетиться и застыл.

— Ничего, увольняюсь. Вот, пришел заявление написать…

— Увольняешься? Но почему? — Трошкин ссутулился, улыбка исчезла с его лица, он вдруг стал похож на брошенного щенка. — Тебе что, у нас не понравилось?.. А-а… Я понял! Зарплата маленькая, да?

— Дело не в этом. Мне предложили другое место. И зарплата там ничуть не больше. А, может, даже и меньше.

— А куда? Расскажи.

— В милицию пойду, — естественно, я собирался всей фабрике растрепать о новой вехе в своей карьере.

Чем больше людей узнает, тем раньше дойдут слухи до Гоши. Почему-то мне кажется, что этот гаденыш меня так просто в покое не оставит. Это для него теперь дело принципа.

Но и я не лыком шит. Буду думать, как ему хвост прищемить. Город у нас не слишком большой. Вдвоем тесно будет. Тут или он меня, или я вырасту «большим» и кислород попробую ему перекрыть, в обход КГБ-шникам. В ментовке возможностей все-таки побольше будет.

— Как в милицию? — на лице Трошкина отобразилась тревога, сменившись затем на грусть. — Почему в милицию? Это же опасно.

— Илья, о службе в милиции ты судишь по советским детективам с перестрелками, погонями и лечением в госпитале. В жизни не так все плохо и романтично. Много работы с бумажками, отчетами и профилактикой. А с алкашами и кухонными дебоширами чуть ли не каждый день придется тесно общаться. А опасность и на производстве существует. Вон, у Петровича мизинца нет. Наверняка станком оторвало.

— Это у него с фронта, — замотал головой Трошкин.

Я не сразу заметил, что в кадровике изменилось кроме одежды. Теперь только дошло: смотрит мне Трошкин прямо в глаза и взгляд не отводит. Пальцы не заламывает и при разговоре не суетится.

— А я в самодеятельность сходил. На КВН-е побывал, как ты мне посоветовал, — радостно сообщил Илья. — Меня даже в команду взяли. И роль дали.

— Какую роль? — улыбнулся я. — Дерево изображать или камень?

— Не-е, я там играю школьного учителя. Правда, слов у меня не много: «Здравствуйте, дети, я ваш новый учитель ботаники…». Пока все…

— Похож, похож… И взгляд у тебя стал тверже, и спину стал ровнее держать. Сцена так повлияла?

— Не знаю, Андрей, но спасибо, что помогаешь мне. Прости, но я всегда хотел спросить. Почему ты это делаешь?

— Что?

— Возишься со мной.

— Раньше у меня тоже не было друзей. Как говорится: «Рыбак рыбака…» Короче, давай мне бланк. Заявление напишу и в цех бежать надо. А то Петрович сожрет. Сегодня я последний день работаю. Сказал ему уже, что сваливаю, не в духе он с утра. Ходит, как медведь-шатун, бурчит что-то и добычу ищет.

— Да, конечно, но обычно надо отработать после заявления несколько дней. Не представляю, как ты сможешь так сразу уволиться.

Дверь без стука распахнулась. В кабинет уверенным шагом вторглась Раиса Робертовна.

— Трошкин! — с порога командным голосом обратилась она к подчиненному, но зацепившись взглядом за его джинсы и голубую рубашку в клетку, расстегнутую на почти треть безволосой груди, чуть замешкалась, а потом неожиданно выдала:

— Илья, а ты на человека стал похож. Похвально. Не ожидала…

— Здравствуйте, Раиса Робертовна, — Трошкин шагнул ей навстречу и смотрел, не мигая прямо в «змеиные» глаза. Взгляда не отводил (красавчик). — Как ваш сынишка, Раиса Робертовна? Не болеет?

Раиса даже потерялась на пару секунд. Черные дуги ее бровей встали домиком:

— Я тебя не узнаю, Трошкин. Думала ты разговаривать не умеешь, только кивать в ответ можешь.

— Ну, что вы, Раиса Робертовна, это я раньше осваивался просто.

— Осваивался? — брови Зверевой поднялись еще выше. — Два года? Ну, ну… Я, что зашла-то… — начальник кадров наморщила лоб, вспоминая цель своего визита. — А-а… Из исполкома только что звонили, просили оказать содействие в скорейшем увольнении Петрова. Так что сделай все по-быстрому и без лишних проволочек.

— Уже, — улыбнулся Трошкин и кивнул на меня. — Вот, как раз товарищ Петров пришел увольняться. Я этим и занимаюсь.

Только сейчас Зверева бросила на меня оценивающий взгляд. До этого она не обращала на меня никакого внимания, наверное, принимала за тумбочку или фикус:

— Что же тебе, Петров у нас не работается? Мастер столько сил и времени в тебя вложил, выучил, воспитал, а ты сбегаешь.

— Мастера мне будет не хватать, — улыбнулся я. — Придется наведываться на фабрику. И Трошкин Илья парень неплохой. Проведывать его тоже буду.

Я подмигнул кадровику.

— Трошкин? — Зверева не переставала удивляться.

Похоже, что сегодня она открыла в своем подчиненном человека, а не безликое «принеси-подай».

— Работай, Илья, — кивнула она Трошкину и направилась к выходу.

Когда стук ее каблуков затих, Трошкин восхищенно выдохнул:

— Ты видел? Она со мной нормально поговорила.

— Молодец, Илюха, вот так должно быть всегда. Так и держи себя, не роняй марку. И КВН не бросай. Чувствую, он тебе на пользу идет.

Я написал заявление по собственному и спустился в цех. Петрович ждал меня, уже уткнув руки в широкие бока:

— Явился, — проворчал он. — Я уже думал, прогул тебе ставить или на венок деньги собирать. Думал, машина сбила…

— В кадрах был, — отмахнулся я.

— Вот молодежь пошла, — распалялся мастер. — Чуть, что сразу в тепленькое местечко сбежать норовит. Ты здесь и месяца не отработал, а уже ищешь, где потеплее жопу пристроить.

— Не бухти, Петрович, — улыбался я. — Не думаю, что милиция — это тепленькое местечко. И потом. Это мечта детства. А балалайки делать — это не мое, честно. Не умею я, как ты — руками из дерева шедевры ваять.

Петрович вдруг перестал язвить и серьезно спросил (в первый раз его видел таким, без шуток и подколов):

— Может, останешься? Разряд получишь. Женишься и квартиру от фабрики выбить можно. Сколько я еще коптить небо буду? На кого я цех оставлю? Каждый второй у меня с беленькой дружит. Нет надежды на них. А ты парень с головой. Не пьющий…

— Нет, Петрович. Спасибо, конечно, что не заплевал и не проклял, но я уже все решил. Причем очень давно. Так давно, будто в прошлой жизни произошло это.

— Тьфу, ты! Заплевать никогда не поздно. Только толкового помощника себе нашел, как он убегать намылился!

— Вообще-то, я сам нашелся.

— Иди уже… Работай. Гитары сами себя не склеят. Найденыш.

Я поспешил к станине склеечного пресса. Старая чугуняка, тронутая ржавчиной, судя по всему, вросла в бетонный пол цеха еще со времен царя Гороха и напомнила мне Петровича. Такая же незыблемая и «древняя» твердь, на которой и держалась вся советская промышленность.

Мне будет не хватать фабрики, ее людей, ее порядков. Никогда не думал, что удастся соприкоснуться с жизнью простого рабочего, никогда не думал, что это может понравиться.

— Петров! — сзади раздался знакомый девичий голос.

Я обернулся. Передо мной стояла Зина. На лице маска строгого комсорга:

— Слышала, ты увольняешься. Зайди ко мне, распишись в акте. Ты теперь не в нашей ячейке.

— Хорошо, — кивнул я и отвернулся, делая вид, будто занят очень важным делом, минимум, как сборкой космического корабля.

Краем уха услышал, как Зина испарилась. Ко мне подошел Петрович, приглаживая торчащие в разные стороны кустистые брови. От его цепкого взгляда ничего не скрылось. Он хитро прищурился:

— Из-за бабы уходишь?

— Нет, конечно, Петрович, ты что несешь!

— Правильно, — одобрительно закивал фронтовик. — Без баб никак нельзя, но думать лучше без них. Чтобы мысли в правильных местах рождались.

Мастер постучал пальцем себе по лбу и продолжил:

— Под всех баб не подстроишься, вот будет у тебя одна, тогда другой разговор. Но это уже не баба, а семья называется.

— Ох, любишь ты учить, — отмахнулся я. — Мне до семьи, как русалке до шпагата.

— Молодец, — мастер одобрительно крякнул. — Не торопись. Детей всегда настрогать успеешь, самому вначале человеком стать надобно.

Он вдруг извлек из недр рабочего халата фронтовую закопчённую фляжку и поманил меня заскорузлым пальцем:

— Айда, по пятьдесят грамм фронтовых. Чтобы не пожалел, что ушел…

— Ты что Петрович? — зашипел я, озираясь. — Нельзя же. Ладно, я последний день работаю, а ты?

— А меня-то, кто выгонит? — усмехнулся старик. — Кто работать будет? Я дело передать хочу, а нет никого. Вот, на тебя надежда была. Пошли, смоем горюшко мое.

Мы зашли в закуток, что использовался, как угол для перекура, где можно было посидеть на замасленном продавленном диване и чайку попить. Иногда рабочие умудрялись перекинуться здесь в картишки. Но Петрович их нещадно гонял, а карты забирал.

Мастер извлек из самосшитой лоскутной сумки банку кильки в томатном соусе с красной этикеткой, пучок зеленого лука, краюху черного хлеба и шмат сала, густо облепленный кристаллами крупной соли и дольками чеснока.

Ловко вскрыл немецким трофейным ножом консерву, порезал сало, расстелив в несколько слоев газету, и плеснул на дно двух граненых стаканов граммов по пятьдесят коричневатой жидкости.

Я взял стакан и понюхал. Запах сивушных масел тронул ноздри. Я чуть поморщился.

— Не криви рожу, — Петрович протянул мне кусок хлеба с нарезкой сала сверху, от него пахло чесночком, укропом и домашним уютом. — Самогон добрый, сам делал. На кедровых орешках. Это тебе не водка промышленная, а напиток живой. Его чувствовать надо. Будем! Чтобы девки любили и корешок твердости не терял. Как гриф гитарный.

Дзинь. — Мы чокнулись. Я опрокинул стакан в глотку и закашлялся. Градусов пятьдесят, не меньше. Ядреный. Но зашел хорошо. Фу-ух…

— Да закусывай ты, — похлопал меня по спине мастер. — Тебе еще смену дорабатывать.

Сам он закусил не сразу. Смачно занюхал куском хлеба, втягивая широкими ноздрями черный кисловатый мякиш. Затем плеснул себе еще, а мой стакан отодвинул в сторону:

— Тебе хватит. Мал еще, веса в тебе нет, как у батьки. Вот будешь под центнер, тогда по две сможешь пить.

Петрович хлопнул еще «рюмашку» и зажевал ее красной, как Советский флаг, килькой.

— У-ух… Хорошо. — выдохнул он.

Я постучал в дверь дальнего кабинета и, не дожидаясь ответа, вошел.

Зина сидела за столом и старательно выводила каракули в каких-то бумажках. Делала очень занятой вид. Вот зараза, даже бровью не повела.

Я кашлянул. Она подняла глаза:

— А, Петров, молодец, что зашел. На, распишись.

Я молча черкнул в каком-то комсомольском журнале и наблюдал за ее реакцией. Она с подчеркнутым официозом взяла журнал у меня из рук, захлопнула его и сказала:

— Вот и все, Петров, теперь ты больше не наш. Удачи на новом месте.

— Спасибо, — ответил я, повернулся и направился к двери.

— Куда хоть уходишь? — не выдержала и бросила вдогонку Зина.

Я остановился в дверях, скрыв улыбку, обернулся:

— В ментовку.

— А-а-а… — кивнула Зина. — Нормально.

Голос ее в этот раз чуть дрогнул, а в глазах промелькнула то ли обида, то ли грусть. Не успел понять. Комсорг быстро взяла себя в руки и уткнулась в лежащие на столе бумаги.

Я вышел и захлопнул дверь. Железная девка. Молодец… И я молодец. Удержал дистанцию.

После смены вечером вернулся домой. Зайдя во двор, осмотрел по привычке территорию. Все как всегда. Ребятишки в песочнице, бабульки на лавочке семечки лузгают и прохожим кости моют. Воробышки дерутся за корочку хлеба, брошенную им на пропитание с балкона.

Никаких левых машин, никаких подозрительных субъектов. Никто меня не караулит и не пасет. Во всяком случае, не заметил…

После тех двоих я теперь не уверен в своей наблюдательности на сто процентов. Профессионально сработали. Я их не срисовал. Сомневаюсь, что после вынужденного контакта со мной, они выпустят меня из поля зрения. Но присутствие конторы в моей жизни пока на руку. Так безопаснее. Я же не шпион. А то, что я из другого времени, хрен докажут. Генсеков и генералов я поучать не собираюсь. В жизни такое не пройдет. Либо дурка, либо Сибирь. Либо еще хуже, из комсомола исключат и с работы уволят.

Я зашел в подъезд и машинально нащупал в кармане куртки кастет. Сжал его твердь. Сверху раздались осторожные, но тяжелые шаги. Обычные люди так не ходят. Я чуть замедлился и глянул наверх.

По ступенькам спускался монтер в синей спецовке. Вроде ничего необычного. Мятая кепка и мятое лицо. Но спецовка с иголочки, будто совсем не ношенная. В руках металлический ящик с инструментами. На плече моток кабеля. Он поздоровался со мной и прошел мимо. Странный монтер. Без перегара, еще и здоровается. Советские монтеры так себя не ведут. Интересно, откуда он вышел?

Я постучал в дверь своей квартиры. Щелкнула щеколда и в проеме появилась мать. Она была уже дома. Со второй работы, наконец, уволилась и теперь приходила домой пораньше.

— Привет, сынок, — чмокнула меня в щеку. — Представляешь, нам телефон поставили.

— Какой телефон? — не понял я.

— Обычный, дисковый. Белый, совсем новенький. Вот смотри.

В прихожке на тумбочке красовался белый телефонный аппарат. Один в один, как был у меня в той жизни в кабинете.

Мать суетилась вокруг него, как кошка возле новорожденного котенка:

— Сказали, что мы попали под какую-то льготу, как неполная семья, и к подключению полагается аппарат. Смотри! Какой красивый. Не то, что у меня на работе.

— Замечательно, — поморщился я. — Люди годами в очереди на телефон стоят, а тут вдруг с неба упал.

— Ну почему с неба? — сияла мать. — Два года в очереди стояли.

— Ага, — кивнул я, — только Катя рассказывала, что они семь лет стоят, но до сих пор от связистов получают стандартную отписку: «В ближайшей перспективе установка новых телефонов в вашем районе не предвидится».

— У нас район другой, — не унималась мать. — И почему ты не рад?

— Рад, мама, только странно все это. Мы не военные и не начальство, чтобы в приоритете на связи быть. Вот что. Ты по телефону этому лишнего не болтай. Ладно?

— Ты что сынок? Мне даже и звонить-то некому. Тетя Клава и без звонка приходит, а у подруг моих нет телефона. Но все равно приятно, что есть он теперь. И на переговорный пункт теперь не надо ходить, когда на вызов на межгород телеграмма придет от родственников. Звонят они не часто, но все-таки. Будем из дома с ними разговаривать. Хорошо ведь? Даже сами сможем межгород заказывать.

— Межгород — это отлично, — улыбнулся я. — А по городу, если будешь звонить, то сильно никому не рассказывай, где я и что делаю.

— Сынок, ты меня пугаешь, ты опять куда-то влип?

— Все нормально, мама, наоборот, твой сын устраивается в милицию. А за сотрудниками, сама понимаешь, контроль строгий может быть. Со стороны властей и прочих органов.

— Что ты имеешь ввиду? Нас подслушивать могут? Это же неприлично! Пусть слушают, если надо. Нам нечего скрывать.

— Вот это правильно, мама. Хорошо, что нечего. Кстати, я с фабрики сегодня уволился, трудовую забрал. Завтра в городское УВД пойду.

— Совсем ты у меня взрослый стал, сын…

Мать обняла меня. Я прижал ее голову к груди.