Назад в СССР

Глава 15

Нетрезвый пролетарий явно хотел смыться от Осинкина. Метнулся кабанчиком, но тут же напоролся на мою подножку. Бах! — с грохотом расстелился на полу в коридоре.

Рухнул, как срубленный дуб. С шумом и сочными матами. Падая, вспомнил всех моих предков от питекантропа до родной матери.

Но в одном он ошибся. Питекантроп не мой предок, а скорее его. Матрос (раз полосатый, значит, матрос) застонал и сел на пол, почесывая на лбу свеже-вспухшую шишку (трезвый был бы, убился на фиг).

— Ты кто? — озадаченно пробормотал беглец, уставившись на меня.

Я собирался было сказать, что бдительный гражданин, который случайно проходил мимо кабинета участкового, но подоспевший Осинкин меня опередил.

— Это член добровольной народной дружины, — на ходу придумал для меня подходящую легенду участковый. — Помогает нам отлавливать таких дебоширов, как ты, Зюзин. Зря бегаешь. Органы тебя везде найдут. Чего расселся? Вставай пошли в кабинет. Оформляться будем.

— Да не виноват я, начальник, — пробасил Зюзин, пошатываясь (то ли хмель из него еще не вышел, то ли от падения еще не очухался). — Я из командировки вернулся, а она с Борькой! С соседом. Вот я и дал в глаз.

— Какая, к черту командировка, Зюзин? — негодовал Осинкин. — Ты же сантехник в ЖЭКе!

А я-то думаю, кого он мне напоминает. Точно. Сантехника после удачного калыма. Вечно молодой и вечно пьяный. Чуть помятая одежда, переходящая в такое же лицо. Недельная щетина и широкая душа, вынужденная томиться в оболочке трубопроводчика и страждущая гаражных приключений с такими же не понятыми обществом и женами маргиналами.

— Командировкой мы называем аварийные выезды на другой конец города, когда сильные прорывы случаются, — пояснил Зюзин. — Там можно на всю ночь застрять.

Участковый подхватил его под руку и завел в кабинет:

— Ну дал бы в морду Борьке, зачем жене тумака отвесил?

Я зашел следом за ними. В по-ментовски уютном кабинете участкового на скрипучем стуле прикорнула чуть сгорбившаяся женщина. Под ее глазом красовался наливной синяк. Она шмыгала носом, то и дело промакивая глаза и щеки носовым платком.

Антураж кабинета Осинкина показался до боли родным. До эпохи «евроремонтов» в мою молодую бытность много таких кабинетов повидал. Простенькая неброская мебель из неубиваемой советской «полировки», старый насыпной сейф, покрытый бесчисленными слоями краски, деревянные стулья. На окне кривой фикус, на столе светильник с металлическим колпаком. Все выглядело точно так же и в девяностых, когда я только пришел в милицию. Лишь только початых пачек от «Доширака» в мусорной корзине нет.

Бич-пакет, майонез, кусок сала и кружка крепкого черного чая с тремя кубиками рафинада — вот самое распространенное обеденное меню участкового и опера тех времен. Плюс иногда пятьдесят грамм фронтовых. Но не водки. Водка дорогая, участковые спиртом делились. Много его в те времена по стране ходило. Заводы технарь гнали из опилок и налево продавали. Предприимчивые граждане торговали горячительным прямо из дома. Продавали только постоянным клиентам, либо колоритным личностям, по неряшливому виду и неполнозубым опухшим мордам которых, сразу было видно, что ни в каких в органах они не работают.

Но участковые тоже не лыком шиты. За литрушку изъятого спирта подсылали на закуп этих же самых алкашей и ловили за руку торговцев. Спирт изымался и направлялся на экспертизу. Естественно, до экспертов он доходил уже не первоначальной крепости, а после них становился еще более разбодяженным и после подписания соответствующего акта шел на «уничтожение».

Спиртоторговцы исправно платили штраф, участковый выполнял план по административке, а спиртовик продолжал продавать дальше. Прибыльное это было дело. Выручка все штрафы перекрывала. Особенно навариться можно было, если клиент шатался, как тополь на ветру, и ему, естественно, продавали разбавленный шмурдяк. Все равно вылакает и не поймет. Ему и так уже хорошо.

Я закрыл дверь кабинета изнутри и с интересом наблюдал за «криминальной» семейной драмой.

— Как бы я Борьке врезал? — негодовал обманутый муж. — Если этот гад рванул так, что тапки потерял. Не догнал я его! Медузу ему в портки!

Оу… А Зюзин морские ругательства использует. Может, и вправду на флоте служил. Не зря в тельняшке ходит.

— Да не слушайте вы его, Петр Валерьевич! — всплеснула руками женщина. — Не было ничего. Борис за солью зашел, а эта пьянь и слова сказать не дал. Сразу с кулаками в драку кинулся.

— Знаю я вашу соль, — прошипел сантехник-моряк. — От такой соли полстраны потом не своих ребятишек растят.

— Уймись, Зюзин, — поморщился участковый. — Прижми задницу.

Осинкин повернулся ко мне:

— Петров, возьми стул, сядь у двери. Вдруг этот архаровец опять на волю рванет. Пристегнуть его нечем. Ключ от наручников не могу найти. А я пока гражданку Зюзину опрошу, заявление с нее возьму.

Я кивнул, приставил к внутренней стороне двери стул и уселся на него, как охранник на проходной. Вернее, как сторож. У охранников оружие имеется.

Не знаю, зачем Зюзин драпанул. Побои на почве ревности — обычное дело. И в моем времени и здесь таких случаев масса. Эпохи разные, а люди одинаковые. Мужики ревнуют, когда любят. Бабы ревнуют, когда всегда.

Бывшая жена меня почему-то не ревновала. Разве что к работе. Пропадал, как гончий пес днями и ночами на службе. Поначалу она тихо всхлипывала в подушку, потом скандалы начались. А потом развод. Развод прошел тихо-мирно. Как в той песне. На кухне записка: «Не жди, останусь у Гали». Потом только узнал, что не Галя это вовсе, а ее новый начальник.

А вот что такое настоящая ревность я узнал позже. Спустя примерно год у меня подруга появилась. Я познакомился с ней на происшествии. Она потерпевшей проходила по квартирной краже. Бабенка видная, в разводе, дети взрослые. Когда я ее опрашивал, все вздыхала и сетовала на одинокую женскую долю, а сами глазками стреляла, и чаем с печеньками меня поила. Пожалел я ее. Остался в тот вечер с ней. А потом пожалел себя. Сначала, вроде, все нормально было. Как у людей. Поход в кино, пару раз в кафе посидели. Букетик даже прикупил. Секс. Хотя нет, секс вначале был, но неважно. А потом началось… Ревнивая оказалась до ужаса.

Когда ко мне домой приходила, в нее будто бес вселялся. Рыскала по квартире, искала следы соперниц. Первым делом проверяла сливы во всех раковинах на предмет наличия женских волос. Копалась в корзине с грязным бельем, изучала полотенца и простыни. Мыло рассматривала чуть ли не под увеличительным стеклом в поисках борозд от женских ногтей. В прихожей с пола на белые салфетки оттиски следов снимала. Шампунь свой женский (которым может воспользоваться моя потенциальная любовница) строго отмеряла. Всегда знала его остаточный уровень. Знала, где я храню презервативы и на телефон их снимала. Не только количество, но и даты выпуска, чтобы исключить подмену. Думала, что я этого всего не замечаю. Но я все подмечал и отправил я ее куда подальше… К психологу. Не знаю, дошла или нет.

— Какое заявление, товарищ участковый? — встрепенулась потерпевшая.

Женщина больше не шмыгала носом. Ее страдальческое лицо вытянулась, а глаза вмиг перестали мокреть.

— Обычное, — Петр Валерьевич чинно уселся за свой обшарпанный стол и стал, не торопясь выискивать нужные бланки из лежащей рядом кипы бумаг. — Заявление о привлечении супруга вашего к уголовной ответственности.

— За что? Валерич? — тут уже лицо вытянулось у Зюзина. — За фингал под глазом? Так дело-то житейское! Сам знаешь, всякое бывает.

— Знаю, — закивал дядя Петя, мне ли не знать, — только сегодня фингал под глазом, завтра ребра сломанные, а послезавтра труп? Так Зюзин? Лучше я тебя сразу в кутузку упеку. Фингал тоже преступление. Статья сто двенадцатая. Побои называется. Наказывается лишением свободы на срок до одного года или исправительными работами на тот же срок.

— Да ты что такое говоришь, Валерич? Какая статья? Мы же семья! Вера! Ну скажи ты ему! Я же просто не разобрался. Да черт с ней, с солью этой. Теперь что? Человека из-за соли в тюрьму сажать.

А Зюзин артист. Хорошо сказал. В точку. Но бывало людей и за меньшее садили. За украденные пару мешков угля, например. Страна просто будет потом другая. Главное, не мелочиться. Потому что если воруешь миллионами, то из уголовника автоматически превращаешься в уважаемого человека.

— Помолчи, Зюзин. Все. Допрыгался, — Осинкин с серьезным видом (лицо у него было такое, будто он банду опасных рецидивистов накрыл) повернулся к потерпевшей. — А вы, гражданочка, пишите. Вот вам листок, ручка. Заявление на имя начальника РОВД. Сейчас я вам образец дам.

— Не буду я ничего писать! — женщина, встав со стула, уткнула руки в бока. — Виданное ли дело, на мужа родного писать? А кто детей растить будет?

— Ну, дело ваше, Вера Сергеевна, — в глазах милиционера промелькнула хитринка. — Но вы всегда можете прийти ко мне и написать заявление. Время на раздумье у вас есть. Два месяца законом предусмотрено.

Участковый повернулся к сантехнику:

— А ты, командировочный, смотри мне. Не первый раз уже за тобой такое водится. Еще раз жену ударишь, уже другая статья будет. Истязание называется. Там заявления не требуется. По факту дело возбуждается.

Это, конечно, Осинкин немного приукрасил. Заявление по истязанию тоже писать нужно. Тяжкий вред здоровью, разбой и другие опасные преступления без заявления потерпевшего возбуждаются. Но ход он сделал мастерский. Заставил «морячка» призадуматься.

— Да, богом клянусь, Петр Валерич. Я больше ни-ни. Да чтоб мне… — не веря своему счастью, выдохнул Зюзин.

— Иди домой и проспись. Завтра на работу. И побрейся, а то ходишь, как Бармалей.

— Есть, побриться, товарищ старший лейтенант!

Парочка взялась под руки и зашагала к двери. Я отодвинулся, освободив проход.

— Ты прости меня, Вера, — хлопнул себя в грудь Зюзин. — Люблю я тебя дуру, вот и ударил.

— Пошли уже, — подтолкнула его к выходу жена. — Дома поговорим. Месяц никаких тебе рыбалок и гулянок в гараже.

— Но Вера?

— Или ты хочешь, чтобы я заявление написала? Я же вернуться могу…

— Да ладно, — поник Зюзин. — Понял я…

Парочка обнялась и побрела домой.

Осинкин убрал обратно в кипу бумаг бланк заявления. Бланк истрепался по краям еле заметной махрой и немного пожелтел. Видно было, что его часто в руках перебирали, но так ни разу по назначению не использовали. Настоящий мент. Разрулил все без шума и пыли и профилактику провел.

— Ловко ты, дядя Петя, помирил их, — я подсел к нему поближе. — И овцы целы, и семью сохранил.

— Ох, Петров, — Осинкин вытащил носовой платок и смахнул капли со лба. — Тебе-то, что надо? Только не говори, что тоже заявление писать пришел. У меня еще сход граждан сегодня вечером. Там бабульки недовольны, что молодежь во дворе собирается и на гитарах брякает. Чувствую, всю кровь мне сегодня выпьют. Завтра с утра совещание в исполкоме по бытовым преступлениям. А вчера на моем участке аж три велосипеда украли! Это уже серия. Завелся у меня велосипедист, чтоб ему пусто было. Теперь надо сегодня пройтись по округе, все соседние дворы проверить, да людей поспрашивать. Чувствую, домой сегодня ночью только попаду. Не до тебя сейчас…

— За советом я к тебе, дядь Петь, — я вытащил красную фишку, что купил в ресторане у Гоши. — Знаешь, что это?

В глазах участкового промелькнула еле заметная тревога, он взял фишку, повертел ее в пальцах:

— Занятная вещица, откуда она у тебя?

— Так знаешь или нет?

— Понятия не имею, — участковый отложил фишку, изобразив вдруг скучающий вид.

— Это фишка для игры в покер. На деньги. Номинальная стоимость двадцать пять рублей. Ты в курсе, что в городе подпольное казино есть? В подвале городской кочегарки.

— В первый раз слышу, — пожал плечами старлей. — Это не мой участок.

— Знаю, что не твой. Я с его владельцем лично договорился, что приду поиграть туда. Он директором кочегарки числится. Так вот, предлагаю спланировать мероприятие, чтобы накрыть эту шарашку. Сведи меня с толковыми операми. Я туда проникну под видом игрока, а потом дверь вам открою незаметно. Сам внутри останусь, чтобы себя не спалить. Ворветесь внутрь и хлопнете всех об пол. И меня вместе со всеми, чтобы подозрения отвести.

— Не мели чушь, Петров! Какое подпольное казино! У нас советский город. Нет в СССР никаких подпольных казино. Иди уже… И к операм не суйся. Тоже самое тебе скажут.

— Боишься, дядя Петя? Эх… Ладно. Чай пить не буду, пойду. Сам как-нибудь справлюсь.

Я встал и направился к выходу. Главное, не оборачиваться. Шаг, другой, третий. Потянул за ручку двери. Уже наполовину в коридоре и готовлюсь завернуть за угол.

— Андрей, — сзади послышался усталый голос Осинкина. — Вернись.

Есть контакт. Я захлопнул дверь поплотнее и сел рядом со столом.

— Не лез бы ты туда… — Осинкин вертел в руках шариковую ручку. — Опасные это люди.

— Знаю, — кивнул я. — Потому к тебе и пришел. Прикрыть их лавочку хочу. У них мой друг на долговом крючке сидит.

— Не все так просто, Андрей, — вздохнул Осинкин. — В милиции тебе никто не поможет. Гоша Индия нужен кому-то. Не трогаем мы его, начальство по рукам бьет, лишь только в его сторону посмотрим.

— Как же так? В центре города банда процветает.

— Ну не банда, а организованная группа, — поправил участковый. — Не грабят, не убивают. Тихо мирно предоставляют гражданам не совсем законный досуг. Сильно не наглеют, но на должников, кто сразу рассчитаться не смог, процент вешают, это да. Но заявлений пока на них прямых не было. Находят люди деньги, чтобы с Гошей рассчитаться.

— Кто их крышует?

— Что? — не понял Осинкин.

— Прикрывает кто?

— Честно, Петров, не знаю. Я и так тебе лишнего наговорил. Но только для того, чтобы ты дальше не лез. Не твоя эта битва, не по зубам тебе такой противник. Забудь, а фишку выкинь. Деньги же ты свои за нее заплатил. Если что, скажешь, что потерял. А играть передумал. Никто ж силой играть не заставляет.

— Не заставляет, — кивнул я. — Только Гоша использует слабости людей. Азарт называется. Многие за игру последнюю рубаху готовы отдать. Но даже потом не останавливаются. В долги залазят. Неправильно это…

— Иди домой, Петров. Я на сход граждан уже опаздываю. И это… Береги себя. Тебе еще в школу милиции поступать. Курсант.

— Ладно, дядь Петь, спасибо не буду говорить, не помог ты мне, но все понимаю. Против системы не попрешь, особенно когда погоны жмут.

— Откуда ты такой взялся, Петров? Все ты знаешь.

— Книжек много читал, дядь Петь.

Я вышел от Осинкина с двояким чувством. С одной стороны, мой план по пресечению игорного бизнеса Гоши провалился, и милиция Новоульяновска в лице участкового Осинкина не оправдала моих надежд. С другой стороны, все оказалось гораздо сложнее, чем я предполагал, но тем больше во мне просыпался охотничий азарт опера. Тот, кто их крышует, явно птица высокого полета. Кроме милиции еще, в конце концов, есть КГБ. Но туда точно соваться не стоит. Эти меня самого раскусить могут. Не может вчерашний советский школьник планировать операцию, чтобы накрыть подпольное казино.

Бабушку через дорогу перевести, огород ветерану полить, или другие тимуровские подвиги совершить — это пожалуйста. А с организованной преступностью бороться — диво дивное. Большинство советских граждан даже не знает о ее существовании. В газетах о таком не пишут. В фильмах только про банды грабителей показывают, а зарождение мафиозной структуры и разрастание теневой экономики остается за кадром.

Я брел по улице и размышлял. Вертел в руках фишку. Что дальше? Реально отыграться в подпольном казино невозможно. Скорее русалка на шпагат сядет. Там подсадные в тандеме играют. Если клиент денежный, то обирают его не сразу. Дают сначала крылья расправить и почувствовать себя полубогом. А потом р-раз. И пустой. Клиент не верит. Как так? Это, наверное, случайность. Он же весь вечер выигрывал. Помаленьку, но выигрывал и вперед шел. За большим кушем. Значит, надо играть дальше. На то и расчёт, что человек вовремя не всегда остановиться может.

Ладно… Завтра уже пятница. На игру все-таки схожу. Разнюхаю, что к чему. Присмотрюсь. Может мысль какая появится, как их за жабры взять. В худшем случае двадцать пять кровных проиграю. А может повезет и на подъеме сольюсь. Если меня по схеме разводить будут, с этой суммы я еще чуть-чуть навариться должен прежде, чем ее лишусь. Чтобы желание не отбивалось снова прийти.

Я не заметил, как очутился в своем подъезде. Поднялся на этаж и постучал. Дверь открыла обеспокоенная мать:

— Андрюша, ты где ходишь? Ужин остыл. Я тебя потеряла. Тебе, кстати, письмо пришло…