Незабудки для бывшего. Настоящая семья

Глава 26

Анастасия

— Ты влезла в нашу семью, дрянь! До твоего появления все было хорошо! Я слишком поздно поняла, кто ты такая….

Обезумевшей фурией на меня летит та, что совсем недавно изображала из себя милую, добропорядочную невесту. Маски сброшены. На ее лице гримаса ненависти, на моем — равнодушие. Я смело смотрю ей в глаза, не двигаюсь с места.

В мозгу раненой птицей бьется мысль, что с Мишей что-то случилось, и я не могу думать ни о чем другом в этот момент. Не осталось ни обиды, ни боли, ни ревности — лишь страх за любимого мужчину, который пострадал однажды и едва не погиб. Я не переживу, если это повторится.

— Скажи, что с ним? — повышаю тон.

Простой вопрос вгоняет ее в состояние бешенства. Альбина замахивается, чтобы дать мне пощечину, и я теряюсь на мгновение. Детский плач раздается на весь зал, как сигнал тревоги. Я зажмуриваюсь в ожидании удара, но.… ничего не происходит.

— Аля, спокойно, — раздается холодный, гипнотизирующий голос Германа.

Он перехватывает ее руку в жалких сантиметрах от моего лица, безжалостно врезается пальцами в запястье — и становится между нами, заслоняя меня широкой спиной. Миша поступил бы точно так же. Брат за брата.

— Что он тебе сказал? — невозмутимо продолжает, будто ведет допрос.

— Миша отменил свадьбу, — заупокойным тоном произносит Аля, растягивая слова, будто они даются ей с трудом. Тонкие губы, слегка тронутые помадой, кривятся, как при инсульте.

— Какую причину озвучил?

Тишина.

— Знамо, какую, — вклинивается бабушка, покачивая и успокаивая Мишиного сына. — Одумался.

Альбина хмурится, молча высвобождает руку из хватки Германа, отходит к столику. Медленно, заторможено, как чумная. Срывает декоративные цветы со спинки стула, зло топчет их каблуком, а затем обессиленно садится, уронив голову на скрещённые руки.

— После всего, что мы пережили вместе, — бубнит обреченно. — Столько лет. Все зря…

Я импульсивно делаю шаг к ней, но Герман останавливает меня. Предупреждающе покашливает, отрицательно качает головой. Мои вопросы, которые копились годами, так и остаются не озвученными.

— Настя, тебе лучше уехать сейчас. Как только что-то станет известно, я тебе сообщу.

— Но…

— Савва, присмотри за сестрой, — приказывает Демин одному из гостей. — Если надо, вызови скорую.

Не сводя глаз с бледной невесты, я задумчиво хмурюсь. Вокруг нее суетится незнакомый мне мужчина, подает стакан воды, выслушивает ее причитания, говорит что-то тихо, но убедительно.

Что если это всё-таки она? Та самая Альбина из списка контактов Мишиного телефона?

— Анастасия, брат меня прибьет за тебя, — рычит Герман, взяв меня за локоть, и настойчиво ведет к выходу. — Притащил, подставил, не уберег. Так что давай домой, пока цела и невредима. Прости, что так получилось.

— Нет, — стопорюсь на месте. Взглядом ищу бабушку с малышом. — А как же Мишаня? Она же явно не в себе, — киваю на Альбину. Ловлю ее мутный взгляд на себе, читаю по губам проклятия, передергиваю плечами, пытаясь сбросить с себя пелену негатива и тьмы. — Я не оставлю ребёнка рядом с ней. Миша не простит, если с его сыном что-нибудь случится.

— Ты права. Я отвезу их к себе в отель, а тебя — куда скажешь, — соглашается Демин. — Баба Стефа, собирайтесь.

Мы выходим из зала под прицелом чужих взглядов, самый злой и мрачный из которых принадлежит Але. В машине маленький Мишаня начинает капризничать и тянет ко мне крохотные ладошки, имитируя жест «Дай!»

— Можно? — прошу шепотом.

Бабушка мягко улыбается, морщины расходятся паутинкой по ее доброму лицу. Она передает мне Мишаню, и он мгновенно затихает, прижавшись щечкой к моей груди. Прикрывает глазки, причмокивает во сне.

— Наверное, он уже кушать хочет, — веду пальцем по носику-кнопке, а малыш важно выпячивает губы. Удивительно, как сильно он похож на Мишу. — Медвежонок, — ласково нашептываю.

— Мамку он хочет, а ему всякий суррогат подкладывали, поэтому и психовал мужичонка, — фыркает Стефа в свойственной ей грубоватой манере. С заботой поправляет тонкое одеяльце, в которое мы укутали малыша. — Он уж поумнее старшого будет.

Герман наблюдает за нами через зеркало заднего вида, усмехается. Я не ощущаю неловкости, будто нахожусь в кругу семьи. Если бы Миша познакомил нас семь лет назад, все могло сложиться иначе.

Если бы….

— Мишаню я переодела, покормила, и он опять уснул, — отчитываюсь я, когда мы оказываемся в просторном номере отеля.

Прикрываю дверь в комнату, которую временно выделили под детскую, оставляю зазор, чтобы было слышно малыша, и цепляюсь взглядом за Германа. Он взволнован, крутит телефон в руке, хмурится.

— Не удалось дозвониться?

— Абонент вне зоны действия сети, — раздраженно чеканит он. — Возможно, у Миши телефон разрядился. Вот баран! Мы тут переживаем за него, а он…

— Не понимаю, куда он уехал и зачем? — недоуменно сокрушаюсь.

Герман разводит руками. Из небольшой кухоньки выглядывает бабушка Стефа, вытирая руки о полотенце.

— Ужинать будете? Я сейчас их пресную еду из ресторана доделаю, а то у них соль, видать, по талонам, а перец украли. Тьфу!

— Нет, спасибо. Мне пора. Близняшек надо забрать, поздно уже, — смущенно дергаю плечом.

— Я тебя подброшу, а потом, пожалуй, наведаюсь к Мише домой, — вскидывается с места Герман. — Подожду его там. Да и с Альбиной пообщаться надо. Слишком странно она себя ведет для фиктивной невесты.

— Ба-а, насмешил! Фиктивная, надо же! Дефективная тогда уж, — ворчит бабуля и, смерив меня хмурым, сочувственным взглядом, добавляет серьёзнее: — Ты кролик, а она удав. Такая сожрет и не подавится. Змеюку на груди Миша пригрел, поплюется она ещё ядом, ждите. Так что ты, Настенька, бери дочек в охапку — и скройтесь из поля зрения. Сидите тише воды, ниже травы. Пусть Миша с этой гидрой сам разберется, а потом уж к тебе со своими чувствами лезет. Ясно? — грозит пальцем. — Не пущай его!

Не спорю, но и не соглашаюсь. Знаю, что если Миша придет, я не смогу его прогнать.

Слабая. И люблю….

Домой мы с девочками возвращаемся поздним вечером. Заходим в парадную.

— Мам, мы уже взрослые! Сами откроем, — командует Аришка, протягивая мне ладошку.

Улыбнувшись, отдаю ей ключи, и она тут же берет Полю за руку. Неразлучные сестренки. Вместе они вприпрыжку бегут на наш этаж, хихикая и переступая через две ступеньки. Лифта девочки боятся — однажды мы застряли на несколько часов, и с тех пор ходим пешком по лестнице.

— Не спешите, Незабудки, — смеюсь им вслед. — Торопыжки мои.

Отчетливо слышу, как рычит и гавкает Рыжик, скребется в дверь, требуя его выпустить. Обычно он тихо ждет нас дома, а сегодня расшумелся на всю площадку.

— Незабудки! — с тревогой зову детей.

Не слышат из-за громкого лая. Невольно вспоминаю наставление бабули, и мне становится не по себе. Я в панике ускоряю шаг, преодолеваю лестничный пролет и застываю напротив нашей квартиры.

Кровь приливает к вискам, дыхание перехватывает. Сердце больше не принадлежит мне — вырывается из груди, тянется.… к нему.

На пороге, прислонившись спиной к закрытой двери, сидит Миша, согнув одну ногу в колене и свободно свесив руку. Увидев дочек, он поднимается с места и выпрямляется в полный рост. Великан на фоне двух крошек.

— Ма-ма! — хором визжат они, отскакивают от него, как два озорных мячика, и врезаются мне в ноги. — Там дядя Медведь! Драться будет?

— Он нас не обидит, — уверенно отвечаю, обнимая их. Не могу оторвать взгляд от Миши. Боюсь, что он исчезнет, стоит мне моргнуть. — Давно ты здесь? Замерз, наверное?

Он устало улыбается, разминает затекшую шею, небрежно проводит широкой ладонью по коротким волосам на затылке и тихо, хрипло выдыхает:

— Неважно. Главное, что дождался. Пустишь?

— Проходи, — шепчу, облизнув пересохшие губы.

Руки дрожат, и я с трудом попадаю ключом в замочную скважину. Миша стоит за моей спиной, не говоря ни слова и не касаясь, но я чувствую жар его дыхания, близость тела и обволакивающее тепло. Он заходит следом за нами в тесный коридор — и мигом заполняет собой все помещение. Квартира, в которой до этого момента не хватало чего-то важного, теперь кажется по-настоящему уютной и семейной.

Торопливые перешептывания дочек, привычные домашние ароматы, к которым гармонично примешивается мужской брутальный запах, придавая ощущение безопасности и защиты, заливистый лай нашей собаки.…

— Рыжик, фу! — испуганно отгоняю его. — Место!

Не слушается. Пролетает мимо девочек, едва не сбив их с ног, мчится к нам, скользя лапами по ламинату. Я пытаюсь схватить его за шкирку, но он выкручивается, оставляя в моей ладони клок рыжей шерсти. Целенаправленно бежит к Мише, в последний момент останавливается напротив и садится, уткнувшись носом в его колени. По коридору разносится тихий скулеж.

— Признал? — недоверчиво шепчу. — Ты молодец, Рыжик! — смеюсь, приседая к нему. — Принял хозяина. Свои, Рыжик, свои.

Я треплю пса по холке, Миша опускает руку, чтобы почесать его за ухом. В какой-то момент мы сталкиваемся пальцами. Рыжик облизывает наши ладони, виляет хвостом и крутится на месте. Обнюхав Мишину сумку с вещами, хватает зубами ручку и, рыча, тащит вглубь коридора.

— Миш, это же наш Рыжик! Тот самый щенок, который приблудился в новогоднюю ночь, — рассказываю воодушевленно. — Я забрала его из Мурманской области. Не смогла оставить в съемном доме, привезла с собой в Питер.

Я тараторю без остановки, а у самой слёзы наворачиваются на глазах. У нас с Мишей так мало общих воспоминаний, что их ценность неизмерима. Каждая деталь как бусинка, которую я аккуратно нанизываю на тонкую, хрупкую нить, собирая ожерелье нашего прошлого.

Улыбаюсь сквозь слёзы, запрокидываю голову — и спотыкаюсь о стеклянный, абсолютно пустой взгляд Миши.

— Не помнишь?

Он виновато пожимает плечами.

Ожерелье рассыпается.

— Ничего страшного, — убеждаю сама себя, пытаясь скрыть досаду. — Он вырос за семь лет и сильно изменился.

Миша слушает внимательно, впитывает каждое слово, но молчит. Подает мне ладонь, помогая подняться, и уже не отпускает мою руку. Ноги ватные, не слушаются. Прячу глаза, чтобы он не прочитал в них мою боль. Ему своей достаточно.

Пес носится вокруг, поскуливая и дергая нас зубами за одежду.

— Место, Рыжик! Девочки, закройте его в комнате.

Ариша и Поля с трудом и пыхтением уводят обиженную собаку, которая порывается облизнуть нас напоследок, а мы с Мишей остаемся наедине. Ненадолго, но минуты кажутся вечностью.

Мы будто знакомимся заново. Извилистый путь навстречу друг другу пролегает по битому стеклу. Каждый шаг отзывается болью.

Мне так много хочется рассказать ему, но я не знаю, с чего начать.

Я столько раз представляла нашу встречу. В моих снах Миша выглядел именно таким — уставшим, помятым и разбитым. Он как потерпевший крушение, сбившийся с курса корабль, который после долгих скитаний наконец-то вернулся в родную гавань. Но теперь здесь все по-другому, и он изменился за семь лет.

Я покрываюсь мурашками от желания обнять его, но не понимаю, насколько это уместно сейчас, когда напротив меня — каменный истукан без тени эмоций на лице.

Мы родные, но бесконечно чужие.

В полной тишине я слышу, как сбивается наше дыхание. Отмерев, Миша поднимает руку к моей щеке, кончиками пальцев касается кожи. Невесомо, будто боится обжечь… или обжечься.

— Настенька, дай мне шанс, — тихо просит, тыльной стороной ладони вытирая мои слёзы. — И время.

Время для нас непозволительная роскошь — мы и так потеряли много лет. Поэтому я сдаюсь. Отбросив сомнения, прикрываю глаза и, рвано кивнув, упираюсь лбом в его плечо. Руки плетьми повисают вдоль тела, кажутся свинцовыми канатами. Между нашими застывшими телами — тонкая прослойка воздуха.

Сантиметр до объятий, но нас будто парализовало. Никто не решается первым преодолеть невидимую границу.

Кислорода не хватает, и я жадно глотаю его запах.

Море после шторма.

Как я скучала, Боже! Как мне его не хватало. Я будто все это время жила с дырой в груди.

— Не плачь, — тихо приказывает он. Я тепло улыбаюсь: командир даже в отношениях. Но в его строгом тоне кроются страх и горечь. — Прости меня.

Тяжелая ладонь ложится на мой затылок, пальцы зарываются в волосы — и я млею от ощущений.

Барьеры опускаются. Сметаются возрождающимися из морской пены чувствами.

Миша обнимает меня. Порывисто, крепко. Как в последнюю ночь перед роковым рейсом.

— Я не отпущу тебя больше, — выдыхаю ему в грудь, цепляясь пальцами за смятую ткань несвежей рубашки.

Он прижимается к моей макушке губами, шумно вбирает носом запах волос. Целует хаотично: в висок, за ушком, спускается к шее. Жарко выдыхает, стиснув меня в своих руках.

— Мам, а дядя голодный? Мы его кормить будем? — вкрадчиво интересуется жалостливая Поля.

— Да, чтобы добрый был, — поддакивает Ариша. — Если Рыжику дать собачий корм, он перестает рычать.

Я смеюсь от аналогии, целую Мишу в небритую щеку, задерживаюсь над приподнятым уголком его губ. Он тоже улыбается, и это так непривычно.

— Незабудки гостеприимнее своей непутевой мамы! — игриво восклицаю. Жестом приглашаю Мишу пройти в квартиру, ведь все это время мы стояли у дверей.

— Ты так красиво их называешь, — хрипло отмечает он, с теплом рассматривая дочек. Любуется ими на расстоянии.

После случая в ресторане они не рискуют подойти ближе, а Миша боится снова их испугать. Так и стоят, изучая друг друга. Я между ними как миротворец.

— Скоро будем ужинать. Но сначала — в душ! — важно командую, указывая на нужную дверь. Нахмурившись, чуть слышно добавляю. — Ты пахнешь дорогой и… алкоголем? — уточняю с сомнением, ведь у Миши раньше не было вредных привычек. — Где ты был?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- В Карелии. У старого друга из прошлой жизни. Он помог мне многое вспомнить, но…. - сглатывает, посмотрев мне в глаза, и с сожалением заканчивает: — до встречи с тобой.

— Значит, ты меня не…. - осекаюсь на половине фразы, встряхиваю головой. — Ладно, это мы с тобой потом обсудим. Иди в душ. Мы с девочками пока ужин приготовим.

Я ухаживаю за ним, как настоящая жена, встречающая мужа из командировки. Неосознанно проявляю заботу, хочу обогреть его, накормить, дать отдохнуть. Я будто пытаюсь наверстать упущенное.

Семь лет. У нас украли целых семь лет.

— Полотенца в шкафчике. У тебя есть чистая одежда? — щебечу непринужденно. — Я могу посмотреть, не осталось ли чего-нибудь из Валькиных вещей, но его футболки тебе вряд ли подойдут.

— Не надо! — сухо бросает. — Обойдусь тем, что взял с собой. Спасибо.

Хватает сумку и закрывается в ванной, хлопнув дверью.

Трещина между нами становится пропастью.

Какая же я дура!