Незабудки для бывшего. Настоящая семья

Глава 28

Михаил

— Миша, он единственный, кто способен тебе помочь. Марат Сафин — доктор наук, ведущий психиатр из Москвы и….

— Шарлатан, — хмуро перебиваю Алю, потирая пульсирующие от острой боли виски. — Руками водит, погружает в транс, а толку ноль. Как я не помнил ни хрена, так ничего и не всплыло, только череп раскалывается.

— Было мало сеансов. Нужно запастись терпением, Миш, — шепотом уговаривает она, будто подрабатывает на полставки у этого московского психиатра. Заходит мне за спину, массирует напряженные плечи, но легче не становится. Наоборот, появляется желание сбросить с себя ее руки. — Гипноз — одна из самых действенных лечебных методик в психиатрии. Особенно при работе с травматическими воспоминаниями, которые были вытеснены из сознания. Но владеют им далеко не все врачи. Нам повезло, что Сафин согласился прилететь на консультацию. Он лучший в этом деле, но говорит, что ты подсознательно сопротивляешься, — отмечает с укором.

— Значит, хреновый специалист, потому что я слишком слаб и разбит, чтобы бороться.

Я резко встаю, чтобы избавиться от душащей близости Альбины. После сеанса меня все раздражает. В голове вертолеты.

Из комнаты, которую мы временно выделили Сафину под кабинет, раздаются шаги. Дверь открывается, на пороге появляется «светило медицины» и окидывает меня препарирующим взглядом.

— Не буду лукавить, случай тяжелый, — припечатывает меня приговором. — Наша первоочередная задача — устранить депрессивное состояние, а также наладить здоровый сон.

— Сны не трогайте, — грубо выплевываю, будто инстинктивно пытаюсь защитить образ блондинки, что преследует меня по ночам. — Они мне не мешают. Верните мне память.

— Если бы это было так легко, — криво усмехается. — Однако я сделаю все возможное.

— Спасибо, Марат, — улыбается Аля.

Я молчу. Этот баклан в белом халате ни чёрта не сделал полезного, чтобы благодарить его. На сны мои покушается, а у меня ничего не осталось кроме них.

— Михаил, под гипнозом вы бредите какими-то детьми. Можете это объяснить?

— Понятия не имею. У меня есть лишь воспитанники спортивной секции, которых я тренирую, а так я одинок.

— Возможно, в этом дело, — вслух размышляет Сафин, двигая стул и важно присаживаясь напротив меня.

Лицом к лицу. Взгляд цепкий, протягивает щупальца в мозг и душу.

Непроизвольно закрываюсь. И чувствую прилив неконтролируемой ярости.

Если он решит продолжить сеанс прямо здесь и сейчас, я ему по морде дам. Скорее всего, потом меня упекут в психушку, где мне самое место.

— Не понял? — коротко бросаю, погасив эмоции.

— Вы слишком сосредоточены на утраченных воспоминаниях и своем одиночестве. Это мешает вам жить дальше. Попробуйте отпустить ситуацию, начать все с чистого листа.

— Мы не за этим вас вызвали, — оскаливаюсь, как бешеный пес. Как бы не посадили на цепь.

— Миш-ша, — шелестит сбоку. Не успокаивает, а сильнее нервирует. Мне бы незнакомку из снов, но ее не существует.

— Михаил, вы застряли в этом состоянии на несколько лет, поэтому мне сложно вас вытащить. Нужно что-то менять, сделать шаг вперед, чтобы разблокировать прошлое. Это действительно может помочь.

— Что вы предлагаете?

— Разрешите себе жить. Работайте, женитесь, в конце концов, заведите детей, на которых так зациклены…

— И ты согласился? — вырывает меня из мрачных воспоминаний Настя.

Я беру ее за руку, веду пальцами по бархатной коже. Смотрю в глаза.… чистые и голубые, как незабудки. Хочу убедиться, что она настоящая, из плоти и крови, а не очередной плод моего больного воображения. Из безысходного прошлого возвращаюсь в живое, яркое настоящее.

Со мной моя семья, которой мне так не хватало для исцеления. Жена, дети, будущее…

Даже если это сон, я не хочу просыпаться.

— Не сразу, — сжав хрупкую ладонь, я продолжаю рассказывать. Откровения даются мне с трудом, но с каждым словом становится легче, будто я на исповеди. — Лечение не приносило результатов, время шло, надежда таяла. В конце концов, я сдался.

— Твой психиатр был отчасти прав, — неожиданно заявляет Настя, но я не злюсь на нее. Наоборот, внимательно слушаю. — Когда мы с тобой встретились, ты мечтал о сыне. Отцовство было для тебя чем-то вроде боевого задания, которое ты обязан был выполнить, иначе случится катастрофа вселенского масштаба. Ты боялся уйти и ничего не оставить в этом мире после себя. Как будто предчувствовал…

Она осекается, всхлипывает надрывно и прикрывает рот ладонью. Давится слезами, и я обнимаю ее, поглаживая по содрогающейся спине.

— Тише, Настенька, я здесь. С тобой. Я же поклялся, что вернусь к тебе, и сдержал слово, — произношу на автомате, не задумываясь.

— Обещал, — удивленно отзывается она. — Ты так и сказал перед тем, как уйти в море.

Поднимает на меня заплаканный взгляд, улыбается и касается солеными губами уголка моего рта. Невинным поцелуем сносит барьеры.

Каждая клетка моего заскорузлого организма оживает. Кровь пульсирует в жилах.

Я обхватываю рукой её затылок, зарываюсь пальцами в шелковистые волосы и дурею. Врываюсь языком в сладкий рот, толкаюсь неистово, съедаю тихий, ошеломленный стон.

Я помню эти ощущения. Помню, чёрт бы меня побрал!

Вкус зимних ягод, запах незабудок, сорванное дыхание.

Настя отвечает нежностью на мою грубость. Я углубляю поцелуй, она подчиняется. При этом ее власть надо мной безграничная и непрекословная.

Когда она мягко отстраняется, я слушаюсь, как старшего по званию.

Моя командирша.

— Расскажи, что было дальше, — просит сипло.

На мимолетном просвете в моей памяти мы внимания не акцентируем, чтобы не спугнуть.

— О полноценной семье речи быть не могло, — отчеканиваю убедительно. — Я ни одну женщину не видел рядом с собой, кроме воображаемой блондинки, которой нет на свете, как мне внушали, — касаюсь ее вспыхнувшей щеки пальцами, провожу костяшками по скуле, и Настя прикрывает глаза. Невесомо целую ее за ушком, шепотом продолжаю: — Мне казалось, что мужик сдох во мне. Я никого не хотел. До момента, когда встретил тебя в свадебном агентстве….

— Миш, — укоризненно шипит она и краснеет до корней волос.

Рассматриваю её, любуюсь. Помню это смущенное выражение лица, дрожащие ресницы, ласковый, но стыдливый взгляд.

Дежавю. Или отголоски прошлого.

Сминаю пальцем розовую, припухшую губу, теряю нить разговора и дар речи. Ещё раз целую, на этот раз аккуратнее и нежнее.

Хочу касаться. Надышаться ей не могу.

Реальная. Моя. Настенька.

— Ты поэтому решил оплатить услуги суррогатной матери? Где ты её нашел?

— Сафин «помог», — рычу и завожусь, стоит лишь подумать о мозгоправе, который залез ко мне в голову, преследуя свои цели. — Он узнал, кто я на самом деле, но вида не подавал. Манипулировал мной, чтобы отомстить Герману.

— Его же Альбина вызвала? — уточняет Настя с подозрением.

— Да, она вышла на Сафина через своих знакомых, его рекомендовали как лучшего психиатра в стране. Когда я отчаялся вернуть себе воспоминания, он стал моей последней надеждой. Сразу приехал без энтузиазма и провел сеанс за баснословную сумму, зато спустя время сам изъявил желание продолжить терапию, причем бесплатно. Альбина предположила, что его как специалиста заинтересовал мой тяжелый случай.

— Хмм.…

— Как только Сафин узнал о моей одержимости детьми, то порекомендовал небольшую клинику под Москвой, специализирующуюся на донорстве и суррогатном материнстве. Я не хотел афишировать, поэтому искал врача и…. «исполнительницу» как можно дальше от своего места жительства, чтобы ребёнок никогда узнал, каким способом появился на свет.

— Донором яйцеклеток стала… Альбина? — через силу цедит Настя. В васильковых глазах вспыхивает ревность.

— Нет, конечно, — возмущенно отмахиваюсь. — Я бы не стал ее использовать, — отрезаю безапелляционно. — Это не по-дружески.

— Миш, она влюблена в тебя — и могла сделать это по собственной инициативе.

— Глупости. Не могла, — приглушенно перебиваю. — В юности она перенесла операцию после несчастного случая и осталась бесплодной, посвятила себя медицине. Наверное, поэтому помогала мне с Мишаней, пока не заигралась с опекой, — гневно выдыхаю. — Для меня нашли женщину по имени Дарья, которая была согласна за деньги выносить ребёнка. Я обследовался, сдал биоматериал, а потом… совершил ошибку.

— Какую?

— Я захотел познакомиться с ней, хотя меня убеждали, что это лишнее, а клиника гарантирует полную анонимность. Но я настоял на своем. Я должен был видеть, кто именно родит мне сына, проконтролировать, чтобы беременность протекала нормально, а мать моего малыша ни в чем не нуждалась.

— С таким же настроением ты семь лет назад заявился ко мне, беременной, — вздыхает Настя. — После этого мы сблизились. Тоже не помнишь?

Отрицательно качаю головой. Не могу лгать Насте в глаза, но правда её ранит.

— Это не мешает мне любить тебя, — признаюсь искренне.

Она опускает ресницы, сомневается. Не верит, а я не знаю, как доказать ей. Возможно, бывший Демин и правда относился к ней легкомысленно, но нынешний — жить без нее не может. И я хочу застыть в этом состоянии до конца дней.

— Что случилось с Дарьей? Вы с ней…

— Нет! — рявкаю сурово. Кулак с грохотом опускается на стол, но тут же на него ложится женская ладонь, и я остываю. — С моей стороны ничего не было, кроме делового отношения. Однако мою заботу Дарья восприняла как проявление чувств, о которых не могло быть и речи. За несколько дней до процедуры ЭКО она предложила мне вместе растить будущего малыша. Тогда я окончательно осознал, что не могу так! И в тот же день отказался от процедуры. Я почувствовал себя каким-то уродом, покупающим дитя, как игрушку в магазине, — сокрушенно накрываю лоб ладонью.

— Нет, Миш, ты и раньше был скуп на эмоции, а после травмы очерствел ещё больше. Поэтому ты не заметил очевидного, — успокаивает меня Настя, хотя ругать и проклинать должна. — Ты всего лишь мечтал о семье, и это не преступление.

Откуда в ней столько добра, сочувствия и всепрощения? Я не заслуживаю и сотой доли того, что она испытывает ко мне.

— Я подписал в клинике отказ, выплатил неустойку, попрощался с Сафиным, извинившись за беспокойство, и улетел обратно в свою глушь на север. Я смирился с тем, что до самой смерти останусь один, потому что совесть не позволила бы использовать женщину как инкубатор. Неважно, ЭКО или естественное зачатие, но я все равно не мог никого полюбить. У меня был психологический барьер, который я так и не преодолел. До настоящего времени… Теперь понимаю, почему.

Улыбнувшись, я очерчиваю кончиками пальцев идеальный контур Настиного лица, подцепляю ее подбородок, целую.

Снова в голове трепыхается мысль: «Настоящая».

И я счастлив. Тоже по-настоящему.

— Однако Мишаня всё-таки родился? — осторожно ковыряется во мне Настя. Позволяю. Ей можно все. — Как?

— В клинике не выполнили мой приказ. Процедура была проведена с использованием моего биоматериала, который я успел сдать. Дарья выносила ребёнка, но умерла в больнице, куда ее направил Сафин. Роды принимал Герман, и малыш оказался у него. Так как мы идентичные близнецы и у нас одинаковая ДНК, то возникла путаница с отцовством. Позже Сафин признался во всем, рассказал брату обо мне — и тот прилетел, чтобы забрать меня домой. Герман вернул мне мою личность, ведь я долгие годы считал себя Панкратовым, а не Деминым, вернул моего родного сына и мою настоящую жизнь. Вернул все, кроме вас с девочками.

— Он не знал, — шумно всхлипнув, она обхватывает ладонями мои заросшие щетиной щеки. Ласково гладит и целует, хотя я колючий для нее, наверное. Тонет в моих глазах, а сама плачет. — Ты никому не сказал о нас.

— Неужели я правда вас предал и бросил?