Одержимость Тиграна. Невеста брата

Глава 10

Я поднимаюсь на свой этаж, провожу картой по панели, и дверь с тихим, почти незаметным щелчком открывается. В квартире тепло и тихо. Всё здесь устроено так, как должно быть. Как и всегда.

Приглушённый свет мягко ложится на ровные линии мебели, оттеняя фактуру дорогого дерева. Холодный мраморный пол соседствует с толстыми коврами, глушащими шаги. Безупречное пространство, продуманное до мельчайших деталей, созданное для комфорта. Для порядка.

Я прохожу в гостиную. В руках у меня рулоны тканей — лучший шёлк, бархат, хлопок. Всё, что можно найти в лучших магазинах, всё, что стоит денег. Я бросаю их на диван, небрежно, словно избавляясь от ненужного груза.

— Это тебе.

Голос мой ровный, бесцветный, чужой даже для меня самого.

Наира выходит из кухни. Она останавливается на секунду, переводит взгляд с тканей на меня, но не задаёт вопросов. Она никогда не спрашивает.

Она красива. Правильная. Как и всё, что есть в этом доме.

Закрытые плечи, длинное платье, волосы уложены в аккуратный пучок. Лицо спокойное — без раздражения, без претензий, без недовольства. Она за весь наш брак ни разу не сказала лишнего слова.

Просто подходит ближе и касается кончиками пальцев отреза фиолетового алтаса.

— Красивый, — произносит она негромко.

Но в её голосе нет ни радости, ни благодарности, ни удивления. Только спокойствие. Констатация факта.

Я сжимаю челюсти. Она примет этот подарок так же, как принимает всё остальное в своей жизни — безропотно, смиренно. Никогда не просит, никогда не требует. Никогда не показывает эмоций.

Я отворачиваюсь.

За ужином она спрашивает:

— Вкусно?

Я киваю, не поднимая глаз. Вдавливаю вилкой рис в тарелке, ловлю себя на том, что держу её слишком крепко, пока металл не скрежещет о фарфор.

Я злюсь.

Но не здесь.

Не в этом доме, где всё должно быть тихо. Где я сам создал этот порядок.

Я оставляю свою энергию на улице — там, где могу подчинить, надавить, заставить замолчать. Там, где всё находится под контролем.

Здесь мне не нужно повышать голос.

Я пугаю их без слов.

Наира говорит осторожно. Дети держатся на расстоянии. Они не спрашивают ни о чём важном, не задают лишних вопросов. Словно боятся, что одно неверное слово разбудит зверя, которого я держу в себе.

Но она…

Русская.

Больная, измученная, униженная. С этим лихорадочным блеском в глазах.

Она огрызается.

Не молчит.

Даже когда её всего трясёт. Даже когда она полностью в моей власти. Даже когда ей лучше бы просто замолчать.

Но она не затыкается.

Я пью чай. Горячий, терпкий, крепкий. Смотрю на жену. На сыновей.

И не чувствую ничего.

Мне душно.

Я резко встаю.

Наира поднимает голову. В её голосе нет ни тревоги, ни упрёка, только спокойствие, за которым скрывается что-то большее.

— Куда ты?

Она никогда не задаёт вопросов. Никогда.

Но сегодня задала, словно ее что — то беспокоит. Уже доложили?

Я поворачиваю голову, сужая глаза.

— Не помню, когда я сообщал тебе, куда ухожу, Наира.

Она опускает взгляд.

— Обычно ты проводишь вечер дома. В кабинете.

Я чувствую, как её слова впиваются под кожу.

— Значит, сегодня не обычный день.

Я ухожу в спальню, торопливо стягиваю с себя рубашку, бросаю её на кровать. Меняю строгие брюки на спортивные штаны. Оставляю рубашку навыпуск.

Мне нужно уйти.

Скорее.

Потому что там, в другом конце города, меня ждёт магазин.

Магазин, который уже час как закрыт.

И она.

Я закрываю за собой дверь, прохожу по коридору, вызываю лифт.

Тишина.

Безупречное, богатое, стерильное пространство вокруг.

А перед глазами — её грязные простыни.

Как она лежит, слабая, полураздетая, с блестящими от жара глазами.

Как дрожит, когда я к ней прикасаюсь.

Как сопротивляется даже тогда, когда ей лучше бы не тратить на это силы.

Челюсти сжимаются.

Я должен её видеть.

Чёрт с ним, с ужином. Чёрт с ним, с отцом. С сыновьями. С женой.

Чёрт с ним, со всем.

Я сажусь в машину и выезжаю на дорогу.

Я выруливаю на дорогу, вписываюсь в плотный поток машин, спешащих домой. Город в это время суток — хаотичный, рваный, наполненный нервной суетой людей, жаждущих быстрее добраться до своих квартир, ужинов, семей.

Но я еду в другую сторону.

В сторону, где ждёт она.

Одна рука крепко держит руль, другая лежит на подлокотнике, пальцы то сжимаются, то расслабляются. Свет от уличных фонарей скачет по капоту, скользит по лобовому стеклу, вырывает из темноты куски дороги, силуэты пешеходов, вывески кафе и магазинов.

Я бросаю короткий взгляд на пассажирское сиденье.

И почти вижу её там.

Аню.

В этой своей откровенной, смехотворно короткой пижаме, которую она носит так естественно, словно не понимает, насколько уязвима в ней.

Её длинные светлые ноги вытянуты, одна чуть согнута в колене. На бледной коже слишком отчётливо видны следы моих пальцев. Грубые, тёмные, почти варварские. Контраст, который цепляет за что-то внутри, заставляя дыхание срываться.

Я помню, как они смотрелись на её коже.

Как она дрожала под моими ладонями.

Как сопротивлялась, даже когда сил уже почти не оставалось.

Меня раздражает этот образ.

Меня бесит, что она не стирается из памяти, остаётся со мной даже здесь, в машине, среди шумного города, в этом напряжённом потоке, где у каждого есть своё направление, свой маршрут.

А мой маршрут — к ней.

Я делаю резкий манёвр, перестраиваясь в другой ряд. Кто-то сигналит, но мне плевать.

Потому что сейчас я думаю только об одном.

Скорее доехать.

Скорее увидеть её.

Магазин уже погружён в темноту, лишь тусклые уличные фонари размыто освещают вход. Внутри давно никого нет, кроме одного человека — сторожа.

Амир.

Старик с глубоко впавшими глазами, жилистыми руками и тяжёлым прошлым. Когда-то он был готов взять нож и отправиться мстить тем, кто задавил его внучку. Когда его скрутили, собираясь депортировать, я остановил это.

Я спас его.

И теперь он служит мне без вопросов, без лишних слов.

Когда я подхожу, он открывает дверь, глядя на меня долго и пристально. В его взгляде нет удивления. Он давно понял, что лучше не спрашивать.

Я вхожу первым, а Амир закрывает дверь за моей спиной.

Внутри пахнет деревом, специями, далёкими призраками дневной торговли. Но я не задерживаюсь внизу.

Поднимаюсь по лестнице, миную ряды полок, пустых и застывших в ночной тишине.

Иду туда, где в воздухе ещё дрожит напряжение.

Где она.

Где её дыхание прерывисто, но тихо.

Я захожу в комнату.

Теперь там чистые простыни.

А в воздухе стоит резкий запах хлорки.

Она лежит на кровати, слабо шевелится во сне. Тонкая, почти хрупкая. В бледном, растянутом свитере, слишком большом для неё.

Я стою в дверях, смотрю.

Она не чувствует, что я здесь.

Но скоро почувствует.

Я смотрю на её руку, на тонкое запястье, где под браслетом скрывается рана. Красная, воспалённая, едва заметная в полумраке. Браслет впился в кожу, оставляя след — след её сопротивления.

В кармане куртки жжётся маленькая метка.

Такая же, как у Наиры. Как у сыновей.

Чисто ради безопасности, чтобы всегда знать, куда бежать спасать.

Я не думаю. Просто вытаскиваю её и сую в дальний карман рюкзака. В тот самый, что настолько мал, что даже мелочь туда не положишь. Она даже не узнает.

Пока не узнает.

Перед глазами вспыхивает её лицо.

Крик.

Её руки, которые рвутся к огню, к пеплу, к обугленным страницам паспорта, который я сжёг прямо у неё на глазах.

Я не хотел.

Но она вынудила. Своим побегом. Своими слезами. Своим безрассудством.

Я заставил её смотреть, как исчезает её прежняя жизнь.

А теперь она лежит передо мной, свернувшись в комок, поджатые ноги скрыты под серым пододеяльником. Спит беспокойно, едва слышно дышит.

Здесь мало места. Узко. Душно.

Но почему-то дышится легче, чем в моей квартире, среди бесконечно правильных линий, дорогого мрамора и стерильного воздуха.

Здесь можно быть собой.

Я присаживаюсь на край кровати.

Тяну руку.

Касаюсь её хрупкой лодыжки.

Она дёргается, вскидывается, словно готова снова бороться, но я прижимаю её ногу к матрасу, не давая вырваться.

Приближаюсь, шепчу, едва касаясь её уха:

— Не дёргайся. Я браслет сниму.

Она замирает, я смотрю как свет луны серебрит и без того светлые волосы. Щелкаю металлом, сбрасываю гаджет на пол с громким стуком. Таким же как стук моего сердца в груди от ощущений, которые охватывает тело при прикосновении к ещё горячей коже.

— Ты пришел лапать меня или укол сделать.

Еле сдерживаю улыбку, которая так и рвется наружу. Такая как Аня даже в пасти тигра будет дергать его за усы.

Скольжу рукой все выше, к бедрам между которыми настоящий кипяток, почти касаюсь трусиков.

— Одно другому никак не помешает.

Встречаем новинку от Анастасии Совы «Отец подруги. (Не) сдамся тебе»

— Как расплачиваться будешь?

От голоса мужчины у меня мурашки.

— Простите, я… Извините, я случайно его разбила.

— Я не просил извинений. А задал конкретный вопрос: как будешь расплачиваться?

По телу пробегает волна страха и какого-то другого чувства.

Молчу.

У меня нет столько денег.

— Сегодня был тяжелый день, — начинает мужчина неторопливо. — И я хочу расслабиться. Понимаешь, о чем я?

— Да, конечно! — оживляюсь. — Я умею делать массаж хорошо. Папе всегда делала.

Мои слова вызывают в нем усмешку.

— Ты реально дура или так умеючи косишь?

— Что? — голос подрагивает. — Я правда не понимаю…

— А что тут непонятного — покувыркаемся и разбежимся. Только, давай, без представлений. У меня нет на них времени.

Я разбила ноутбук в номере дорогого отеля, где подрабатываю горничной после пар. И его хозяин запросил в расплату… меня.

Но это еще не самое страшное.

Ужаснее всего — гостем из номера оказался отец моей лучшей подруги. А он всегда получает то, что хочет.