Одержимость Тиграна. Невеста брата

Глава 25

Я больше ни слова не сказал брату. Как только он вышел из машины, я просто нажал на газ и унёсся в ночь. Он наверняка не понимает, почему я злой, а я не понимаю, как отец мог такое допустить.

В машине тихо. Только урчит мотор и бьётся сердце — где-то в горле, будто кто-то сжал его кулаком. Я несусь сквозь вечер, будто пытаюсь оторваться от себя, от неё, от них. Но не выходит.

Сам не замечаю, как оказываюсь в области, стучу в железную дверь, чтобы охрана скорее меня впустила. Хочется нажраться, хочется подраться, хочется просто потерять память, чтобы не помнить ее губ, ее рук, ее хриплого «Еще, Тигран»

У отца дома, как всегда, чисто, тихо. Пахнет мятой и жареным мясом. Мама выходит в прихожую, смотрит на меня своими тёплыми глазами и сразу тянет к столу.

— Поешь. Ты осунулся, сынок.

Я киваю, но иду не за стол, а мимо, в кабинет. Отец уже там. Он поднимает глаза от бумаг, но ничего не говорит.

Я захлопываю дверь.

— Как ты это допустил?! — ору с порога, забывая о всяком уважении и почитании. Сейчас не до них. Я на грани.

— Не ори. — Он даже не повысил голоса. Всегда умел лишь взглядом наказать, что порой хуже затрещины. — Сначала объясни толком, что случилось.

— Брак Камиля с Аней. О чем ты думал?

Он вздыхает, словно разочарован темой разговора. Откидывается на спинку кресла. Долго молчит. Потом медленно говорит:

— Я разговаривал с ней. Она готова принять ислам, почитать наши законы. Она хочет быть с Камилем.

— И что? Теперь мы будем принимать каждую белую ведьму? Они не умеют быть послушными, верными, у них нет традиций, они не поймут нас никогда!

— Камиль влюблён. Он женится на ней, и всё. Её уважают в магазине, она стала своей.

— В магазине? Моём? С каких пор она — своя?!

Отец хмурится, встаёт и подходит ко мне, опуская руку на плечо. Меня немного отпускает, но внутри все равно клокочет злоба.

— Я так понял, у тебя были на неё свои планы. Значит, тем лучше, что Камиль забирает её. Теперь ты к ней точно не прикоснёшься. Так что радуйся за брата. Он будет счастливым.

Я улыбаюсь. Медленно. Злобно.

— Охренеть, отец. И почему тебя интересует только счастье Камиля? Камилю можно нарушать правила, Камилю можно забрать Аню, а я должен быть эталоном?

— Должен, потому что на тебя равняется вся диаспора? Да и добился бы ты всего, следуй своим страстям и желаниям. В этом твоя сила, сын. Подавлять эмоции, смиряться с реальностью. И в этом твое счастье.

— Я заебался подавлять! Я не буду ее опекуном. Я на свадьбу тоже не приду.

— Ты привёл её. Ты взял на себя ответственность. По нашим обычаям ей нужен опекун. И ты идеально подходишь.

— А если я не хочу?

— Тогда ты оскорбишь брата. И оскорбишь брата, если её тронешь. Она станет его женой. Неприкосновенной.

Неприкосновенной. Это слово будто стучит в черепе.

Я вырываюсь из дома. Сажусь в машину, давлю газ до пола. Асфальт подо мной будто исчезает. Ветер в лицо, как пощёчина. Всё быстрее, всё сильнее.

Где-то на повороте машину бросает. Колёса срываются, я съезжаю в кювет. Всё замирает.

Я сижу. Дышу — как раненый зверь. Пот на висках, руки дрожат.

Неприкосновенная.

Невеста брата.

Сука ебливая.

Я сжимаю зубы, ору в пустоту, в ночь. Перед глазами — её лицо. Улыбка. Как она смотрела на него. Как она говорила, что хочет быть счастливой.

Счастлива с ним? Серьёзно?

Я вижу, как он её держит. Как целует. Как входит в неё.

Она стонет. Не так, как со мной. По-другому. Тихо, нежно, благодарно. Как будто вот оно — счастье.

А меня — нет. Я вне этого. Я долбанный садист, который трахнул ее в жопу. И будь она рядом, сделал бы это еще раз. Я бы приковал ее цепью, держал бы на привязи, чтобы никто, никогда не посмел к ней прикоснуться.

Никто, никогда.

— Никто, никогда.

Я бью по рулю, пока не выступает кровь. Потому что знаю: она теперь его. А я — никто. Только брат. Только опекун.

И ненависть гложет меня изнутри, как ржавчина.

Не сразу слышу звонок и отвечать тоже не хочу. Но там Наира и я отвечаю на автомате. Жена. Ее спокойный голос должен меня успокоить.

— Тигран, ты занят?

— Я всегда занят, чего тебе?

— Рустам, он… Мы в больнице.

Вся пелена, все мысли спадают как занавес.

— Что случилось? Он что — то сломал?

— Он… много болел последние недели. Я не говорила тебе, думала не серьезно, а сегодня он вдруг сознание потерял. Я звонила тебе, но ты не отвечал.

Я никогда ей не отвечаю. Всегда занят. Или работаю, или с Аней трахаюсь.

— Скажи, адрес, я сейчас приеду.

— Спасибо.

Нам позволили зайти в палату. Были взяты все анализы, теперь оставалось только ждать.

Рустам лежал, свернувшись набок, полураздетый, вспотевший. Щёки ввалились, кожа под глазами потемнела. Одеяло сброшено, подушка мокрая. На тумбочке стакан воды и носовой платок. Я подошёл ближе. Сердце сжалось.

— Ты чего молчал, сын?

Он открыл глаза. Узнал. Повернул голову в сторону — медленно, будто каждое движение давалось с боем.

— Не хотел тебя беспокоить.

— Почему?

— Ты и так всё время бесишься. Тем более, пройдёт. Наверно.

Я сел на край кровати. Провёл ладонью по его лбу. Горячий. Влажный.

Он не отпрянул, но и не посмотрел в глаза. Молчал.

— Не хочу оставаться тут, — прошептал он. — Тут кажется, что я домой не вернусь. Пап, мне страшно. А ведь это слабость?

Я сжал челюсть. Проглотил злость.

— Слушай сюда, — сказал я жёстко. — Бояться не стыдно. Мы все выясним и сделаем все, чтобы вылечить тебя. Понял? Всё. Я скорее сам сдохну, чем позволю тебе умереть. Понял?

Он отвернулся к стене. Молча. Плечи дёрнулись — не знаю, от чего. От стыда, от слабости или от слёз, которых он не покажет.

Я вышел.

Наира стояла у стены. Молча. Плакала, вытирая заламывая руки.

— Почему ты молчала?

— Ты был занят.

— Это мой сын! Ты давно должна была привезти его в больницу!

— А что должен ты?! Не появляться дома неделями? Я надеялась, что ты заметишь, вернешься.

— Ты тянула с анализами, чтобы вернуть меня? Ты больная?

— А когда ты видел сына последний раз?! Они уже и забыли, как ты выглядишь.

— Это не отменяет того факта, что Рустам давно должен был пройти лечение, а не ждать когда сдохнет! — рявкаю и иду к выходу из больницы.

Клиника осталась позади.

Не думая, куда еду, оказался у общежития Ани.

Я хотел зайти по чёрной лестнице. Просто посмотреть. Увидеть в глазах: счастлива ли?

Но увидел свет.

Окно на третьем. Её окно.

Сидела на подоконнике, как тогда, когда я впервые подумал: не отпущу. Волосы собраны, в руках кружка. Голова склонена.

И одна.

Я ждал, что он появится. Подойдёт. Обнимет. Она засмеётся. Я увижу, как она счастлива — с ним.

Но она была одна. И всё, что я мог — стоять внизу и не дышать.

Если бы знала, что Рустам болен…

Пожалела бы?

Или прошипела бы сквозь зубы: так тебе и надо, Тигран?

Я увяз в ней. Так глубоко, что перестал видеть, что действительно важно.

Рустам гнил на моих глазах, а я думал о ней.

О её голосе. Её теле. Её дыхании.

Камиль почти не видится с Наирой.

А значит, и я смогу не видеть Аню. Смогу.

Я научусь воспринимать её просто как жену брата.

Как чужую женщину.

Я смогу.

Раз она так легко сошлась с другим. С моим братом.

Она вдруг подняла глаза. Встретилась взглядом со мной.

Застыла.

Я знаю, что она видит меня.

Знаю, что ждёт чего-то: звонка. Шага. Крика. Скандала. Чего угодно.

Но я не даю ей ничего.

Просто нажимаю на газ.

Машина рвётся вперёд.

Я не оглядываюсь. Даже на миг. Я еду к семье, которую могу потерять. Я возвращаюсь в клинику, сажусь на скамейку и беру Наиру за руку. Младший Мурад сидит рядом, почти не двигаясь. А меня топит стыд и чувство вины, словно я сам вызвал болезнь сына, чтобы это не было.

Аллах дает мне шанс спастись. Найти правильный путь, который никак не пересекается с одержимостью Аней.