Одержимость Тиграна. Невеста брата

Глава 20

Я не сплю. Не ем. Не могу смотреть на людей, которые продолжают жить, когда я — будто уже мёртв. Утонул в той реке вместе с Аней.

Я мог её спасти. Если бы посадил на цепь. А теперь...Маячок оборвался на реке. Последний сигнал — у самой кромки, где весенняя вода казалась особенно тёмной, особенно чужой. А дальше — тишина.

Мёртвая, вязкая. Такая, от которой внутри выворачивает.

Я поднял всех. Подключил тех, кто был должен, и тех, кто просто когда-то со мной шёл бок о бок — МЧСников, бывших, старых знакомых, людей с номеров без имени. Прочёсывали берега. Вызванивали больницы. Проверяли частные клиники. Связывались с водителями скорых, которые чаще других видят смерть, не дожидаясь протокола.

И всё было впустую.

Никто не видел Аню.

Никто.

А в голове — одна и та же сцена.

Она бежит. Спотыкается. Падает.

Холодная, мутная вода хватает её, как живая. Она не умеет плавать.

Она захлёбывается.

Исчезает.

Одна.

Я закрываю глаза всего на миг, просто чтобы вдохнуть, — и сразу вижу её лицо.

Бледное, под водой. Волосы разлетаются, как водоросли.

И этот взгляд — не испуганный, не просящий.

Пустой.

Но страшнее всего — даже не это.

Страшнее представить, что она не звала меня.

Что не хотела, чтобы я её нашёл.

Что не верила, что я иду.

Я вернулся в её комнату в общаге, потому что только здесь чувствуется ее присутствие, только здесь никто меня не тронет в моем отчаянье. Завтра я вернусь к прежней жизни, вернусь туда, где ни видят моих слабостей, а сейчас... Сейчас мне хочется сдохнуть.

Я сажусь на край кровати и долго смотрю вперёд, в полутень, которую отбрасывает уличный фонарь.

На ковре расплывается свет.

Ладони лежат на коленях — беспомощные, бессильные.

Всё вокруг слишком тихо.

Слишком живо.

Именно так бывает, когда кто-то уходит навсегда.

Я опускаюсь ниже. Прижимаюсь лицом к матрасу, будто могу вытянуть из него её тепло, её дыхание.

Сжимаю ткань до боли в пальцах, до судорог в кистях.

Всё тело дрожит.

Мне кажется, я умираю.

Только медленно.

Только без права исчезнуть сразу.

И вдруг — звон стекла.

Шорох. Скрип. Что-то живое, не из этого оцепенения.

Я резко поднимаюсь. Сердце колотится так, будто выстрелили внутри.

Кровь стучит в ушах.

Я не слышу — я чувствую.

Каждая клетка дёргается навстречу звуку.

Она?

Я не позволяю себе поверить. Не могу.

Но уже иду к окну — дыхание вырывается сквозь зубы, пальцы напряжены, готовы схватить.

Я хватаю её, не раздумывая.

Руки сами сомкнутся на запястьях — так, как действует не воля, а инстинкт. Древний, неистребимый.

Удержать. Остановить.

Её кожа — тёплая.

Под пальцами — пульс. Настоящий.

Она дёргается, тихо, испуганно охает — и этот живой звук ударяет в грудь так сильно, что перехватывает дыхание.

Она — живая.

Не в памяти. Не в мечте. Здесь.

— Ты… ты жива?.. — срывается с губ. Голос — сорванный, будто выжжен изнутри.

Все слова, что застревали в горле, вырываются сразу.

Как кровь из прорванной артерии.

Она выпрямляется. Подбородок вздёрнут упрямо, взгляд — острый, как лезвие. Даже сейчас, после всего, она смотрит на меня так, будто готова драться.

— А ты что, думал — утонула? — бросает. Губы дрожат, но в голосе звенит сталь. — Специально маячок на меня повесил?

И в этот миг всё, что держит меня изнутри, рассыпается.

Как карточный дом.

Как лёд под ногами.

Как последняя защита, мешавшая рухнуть окончательно.

Она не понимает. Не осознаёт, чего стоило мне это молчание. Эта неизвестность. Эти часы, в которых я уже похоронил её в себе — сжёг, закопал, прокрутил до конца.

Я стоял у реки и видел в воде не отражение — её лицо. Бледное. Неживое. Волосы, плывущие, как водоросли. Ресницы, слипшиеся от ила. Безмолвные, искажённые губы.

— Сука, — срывается с губ. Не как ругательство — как крик. Как удар в стену. Как беспомощность, превращённая в ярость.

— Ты понимаешь, что я тебя уже похоронил, блядь?!

Я резко разворачиваю её, хватаю за плечи, толкаю на кровать. Не от злости.

От ужаса.

От страха, который грызёт меня изнутри, сжирает, не даёт ни вдохнуть, ни выжить.

Она не успевает сгруппироваться, падает неловко, ударяется плечом. Я вижу, как она морщится, как кожа мгновенно наливается пятном.

И всё равно — мне всё равно.

Или наоборот — мне так невыносимо важно, что я не знаю, куда девать это чувство.

— Ты не имеешь права от меня убегать! — выдыхаю, почти рычу. — Не имеешь права умирать!

Я нависаю над ней, сжимаю пространство между нами, будто могу физически прижать её к этой реальности, к жизни, к себе.

Лишить возможности исчезнуть. Испариться. Как тогда. Как всегда.

— Ты — моя. Только моя. Ты поняла?

Она лежит передо мной. Одежда сбилась, волосы растрепаны, щёки пылают. На том самом плече, что ударилось о край кровати, уже проступает болезненная краснота. Но она не отводит взгляд.

Её губы приоткрыты, дыхание сбивается, но в глазах — ни страха, ни слабости.

Только вызов.

Только ярость.

Только жизнь.

Она здесь. Реальная. Не призрак. Не наваждение.

Живая.

И именно это — не приносит облегчения.

Это сводит с ума.

Потому что я впервые по-настоящему осознаю, насколько зависим от её дыхания.

От её пульса. От её взгляда. От самой возможности знать, что она есть.

Она резко поднимается.

— Ну а что ты мне сделаешь? Точно не убьёшь, потому сам сдохнешь! — она еще и издевается.

— Сука…

Я швыряю её на кровать — резко, грубо, но не из злости. Это не гнев. Это не унижение.

Это паника, зашитая в каждое моё движение.

Бессильный, жгучий ужас, который не укладывается в слова, не выговаривается — он выплёскивается в действия.

Я срываю с себя куртку, за ней — рубашку. Ткань трещит, пуговицы летят в стороны.

Я дышу тяжело, рвано — как человек, только что вынырнувший из-подо льда.

Тело вибрирует от напряжения, от страха, который не получил выхода. От злости — не на неё, не на себя — на реальность, на сам факт, что я едва не потерял её.

Она лежит передо мной. Волосы раскинулись по подушке, щеки горят, в глазах — не слёзы и не мольба.

А напряжённое ожидание.

Осторожность.

Вызов.

Она не отводит взгляда. Дышит быстро. Не двигается. Не убегает.

А я и правда не могу иначе.

Мои пальцы вцепляются в пояс её джинсов. Я сдёргиваю их вместе с трусами — резко, без деликатности.

Её тело под ладонями — холодное, а я согрею.

Я накрываю его собой, вжимаюсь всем телом, будто только так могу поверить, что она здесь.

Я целую её жадно, с яростью, как будто хочу забрать себе каждую её клетку, каждый выдох.

Её губы не отвечают сразу. Она вырывается, отталкивает ладонью, шепчет что-то — то ли слово, то ли воздух.

Но я знаю её тело.

Знаю, как в нём начинается дрожь — не от страха, а от пробуждающейся жажды.

Знаю, когда сопротивление — это просто мост между "не могу" и "возьми".

Я вхожу в неё резко, глубоко, без слов, без разрешения, с тем самым напором, которым отвечают не на поцелуи — на боль.

Она выгибается подо мной, ногтями впивается в спину, и всё внутри разлетается — страх, злость, вина, вина, вина — всё разрывается на части.

Я двигаюсь грубо, в яростном ритме, с рычанием в горле, будто всё, что происходит — это война.

И я бьюсь в ней не за власть.

А за возвращение.

За неё.

Мои пальцы вжимаются в её бёдра с той же яростью, с какой я держал себя все эти часы на грани.

С силой, что оставляет следы.

И она принимает их. Потому что не отталкивает. Потому что остаётся. Потому что принимает.

Я целую её, будто хочу стереть ей память. А заодно — свою.

Цепляюсь за волосы. Шепчу в ухо:

— Ты не имеешь права исчезать. Ты не имеешь права умирать. Ты моя. Только моя.

Она не отвечает. Только выгибается навстречу — с той немой яростью, которую можно спутать с покорностью, если не знать, как она устроена.

И вдруг всё меняется.

Она поднимается. Сбрасывает мою хватку.

Садится на меня.

Я замираю.

Она скользит вниз — медленно, уверенно, глубоко. Движется не как жертва, не как та, кто просит ласки.

Как женщина, забирающая себе силу.

Себя.

Меня.

Я держу её за бёдра с той же невыносимой силой, с какой до этого держал внутри себя страх, тень потери.

Я не могу до конца осознать: она здесь. Живая. Рядом.

Именно сейчас она принадлежит мне.

И именно это — разбивает изнутри.

Её движения — размеренные. Тяжёлые.

Она не спасается.

Она втаптывает меня в кровать.

Словно говорит:

«Вот я. Вот ты. Живые. Сейчас. Вместе.»

Мы сбиваемся в дыхании, в ритме, в сознании.

Наши лбы соприкасаются. Я чувствую, как в ней дрожит всё, что я должен был сохранить.

Как в ней гудит жизнь, которую я едва не потерял.

И вдруг, в самой сердцевине этой бури, она шепчет:

— Разведись.

Я замираю.

Слово бьёт в живот. В грудь. В разум.

— Что?.. — спрашиваю не сразу. Не верю.

Она смотрит в глаза — спокойно, прямо.

С той тихой твёрдостью, которую не выкрикнешь в ссоре, но которой хватает, чтобы изменить всё.

— Разведись. Или оставь меня в покое.