Пограничник. Том 13: Операция "Янус-1"

Глава 11

— Смена! Меняю магазин! — крикнул Стоун.

Я дал короткую очередь над верхушкой стены.

— Прикрываю!

Стоун щёлкнул затвором.

— Готов!

— Десять часов! За гребнем, снайпер или наблюдатель!

— Вижу! Без оптики! Наблюдатель! Решаю⁈

— Решай! — крикнул я. — Я беру группу у рыжего камня! На раз, два…

Мы почти одновременно вынырнули из-за укрытий, дали несколько коротких одиночных выстрелов и очередей по приближающемуся врагу.

А враг неумолимо наступал. Неумолимо, но аккуратно. Насколько сейчас можно было судить — Халим Баба привёл к нам весь свой отряд, более двадцати человек. Однако они не нападали всем скопом. В бой одновременно шли небольшие группы по два-три, максимум пять человек. Остальные либо прикрывали штурмовиков, либо просто наблюдали где-то в горах.

Стоило признать, что Халим Баба неплохой полевой командир. Он прекрасно осознавал, что большую группу на таком просторном, отлогом, с небольшим количеством укрытий склоне…

Душманы не могли нападать массированно, однако они к этому и не стремились. Уже давно я раскусил их тактику и мог бы сказать, что все атаки, что они проводили сейчас, были ни чем иным, как разведкой боем.

В каждой они стремились узнать, сколько нас, стремились понять, с каких позиций мы можем вести огонь, а с каких нет. Какие точки давить в первую очередь, а какими можно пренебречь. Но самое главное — они нас истощали. Истощали как материально, заставляя тратить на них патроны, так и физически.

И когда разведка боем кончится, они предпримут попытку настоящего, массированного штурма.

— Готов! — крикнул Стоун, возвращаясь за укрытие и одновременно пригибая голову от запаздалой очереди противника. — У тебя как⁈

— Одного уничтожил, — проговорил я, быстро отщёлкивая магазин и проверяя, сколько осталось патронов внутри. — Двое отступили.

— Зараза… плохо дело, — прошипел Стоун и дал короткую очередь в слепую, чтобы попытаться угомонить разошедшегося стрелка. — План у тебя, конечно, хороший. «Стоять» — это дело благородное. Правда, такими темпами… Oh shit! F*cking die, you motherf*cker!

Стоун разрядил в неизвестного душмана, вызвавшего у американца такую яркую реакцию, несколько одиночных. Когда нырнул обратно за укрытие, тяжело дыша, добавил:

— Сука, мля…

Немного переведя дыхание, американец продолжил:

— Такими темпами стоять мы будем недолго!

— Стоять будем, — заставив душманов залечь своим огнём, проговорил я, — столько, сколько нужно.

— И что же случится⁈ С неба спустится Иисус и спасёт нас⁈

— Мы будем стоять, — я сурово посмотрел на Стоуна, — столько, сколько нужно.

Бывший црушник выругался по-английски, стиснул автомат.

— Помереть в одном окопе с коммунистом! Мой папаша, который уже пять лет жарится в аду, не поверит, если я ему расскажу!

Наступление духов продолжалось ещё несколько минут. Они патронов не жалели: поливали нас очередями щедро, прощупывая каждый сантиметр руин, чтобы понять, где мы можем им отвечать, а где укрытия недостаточно крепки и удобны, чтобы из-за них можно было отстреливаться.

Мы отвечали экономным, метким огнём. Стреляли наверняка. Если душманы подходили слишком близко, отгоняли их, чтобы поубавить врагу самоуверенности. А ещё — мы постоянно меняли позиции.

Нужно было создать у противника впечатление, что нас больше, чем кажется.

Душманы понимали, что нас немного. Понимали, что у нас мало патронов. Но если бы они прощупали, что руины защищают лишь два человека, уже давно накинулись бы всем скопом, плюнув на риски. Осознали бы, что два автомата Калашникова не могут создать достаточной плотности огня, чтобы остановить более-менее большую группу.

По сути дела, нас спасали только два обстоятельства: наша собственная боевая выучка и неудобное направление штурма, на котором оказалось слишком мало укрытий.

— Оттягиваются, — Стоун высунулся из-за укрытия по глаза и наблюдал за тем, как очередная группа духов отходит, утаскивая раненых и лениво постреливая в нашу сторону. — Сейчас перегруппируются и пойдут свежие. А мы свежими уже не будем.

Я молчал, снаряжая свой магазин патронами, что носил россыпью в карманах. Берег оставшийся рожок.

— Ты ведь понимаешь, что они делают? — спросил Стоун. — Понимаешь, что ещё один-два штурма, и всё. Нам крышка. Они просто истощают нас. Когда поймут, что отстреливаться мы больше не сможем, зайдут сюда. И постреляют нас, как воробьёв.

— Они возьмут нас живыми, — спокойно сказал я.

Стоун выругался.

— Хочешь сказать, что нам всё-таки придётся погибнуть смертью храбрых, а?

Я достал из подсумка две гранаты Ф-1 — то немногое, что мы с Алимом умудрились унести с Мухиной точки, когда уходили за Стоуном.

— Вот так сразу? — рассмеялся Стоун. — Возьмём по гранате и соизволим взлететь на воздух, когда они зайдут?

— Ты ведь понимаешь логику их действий, так? — спросил я.

Стоун посерьёзнел.

— Последними несколькими штурмами они прощупывают нас. Пытаются понять, где мы можем обороняться, а где нет. Пытаются понять, сколько нас. Наблюдатель, которого я убрал, помнишь? Ну а заодно они хотят заставить нас хорошенько потратить патроны. И, кстати, у них это получается.

— Что думаешь, — спросил я, чтобы понять ход мыслей Стоуна, — о том, как они поступят дальше?

Американец задумался.

— Когда поймут, что отбиваться в прежнем темпе мы уже не можем, то начнут сближаться. Пойдут штурмовать.

— Так зачем, — начал я, когда понял, что Стоун более-менее осознаёт тактическую ситуацию, — зачем заставлять их ждать?

С этими словами я показал американцу пару моих гранат.

Очередной штурм откатился, как грязная волна. На горы спустилась тишина. Тишина густая, но звенящая в ушах. Только ветер гулял среди камней. Выл, словно бы стараясь напугать крайне редких в этих местах гостей — людей.

Халим-Баба опустил бинокль. Уголки его рта дрогнули в подобии улыбки.

— Видишь, Мирзак? — сказал он, не оборачиваясь к связанному пленнику. — Видишь, как они сохнут? Огонь стал жидким. Вялым. Раньше они палили, как сумасшедшие. А теперь — по одному патрону. Экономят. Кончается у них порох.

Мирзак, сидевший на камне, нервно потёр щеку о плечо. Его единственный всё ещё способный видеть глаз не отрывался от далёких руин. Что-то там было не так. Совсем не так.

— Их всего двое, — хрипло проговорил он. — Всего двое. Американец и солдат.

— Я это уже понял, — брезгливо отозвался Халим-Баба. — Видимо, твои глаза ещё на что-то годны. Да, действительно, их не полное отделение, как мы думали. Даже не пятеро. Лишь двое. А это значит, что пара возьмёт своё. Хватит играть с ними, как кот играет с мышью.

Мирзак замотал головой. Движение было резким, почти судорожным.

— Нет. Не так. Это не то, — пробормотал вдруг он.

— Что не так? — Халим-Баба наконец обернулся. В его взгляде блеснуло раздражение. Как смеет этот побитый пёс усомниться в его расчетах?

— Они… они сдали темп, — снова забормотал Мирзак. При этом он лихорадочно соображал. — Слишком резко сдали. Били метко. Очень метко. Держали твоих людей на расстоянии. Но в последнем бою… В последнем бою они разрешили моджахеддин подойти слишком близко. А теперь вдруг… будто ждут. Будто хотят, чтобы мы думали, что они слабы.

Халим-Баба фыркнул. Достал из складок халата пачку сигарет, закурил.

— Потому что они слабы. А патроны имеют свойство кончаться внезапно. Теперь есть лишь два человека против двадцати. Математика, Мирзак. Её не обманешь.

— Математику — нет, — просипел Мирзак. — Но охотника — можно. Я сам так делал. Притворишься подранком, увлечёшь за собой в чащу, а там… там уже ловушка.

— Какая ловушка? — голос Халим-Бабы стал опасным, тихим. — В тех камнях? Где они прячутся, как тараканы? Камни ловушкой станут? Или, может, у них пушка спрятана?

Несколько моджахедов, стоявших вокруг, рассмеялись. Мирзак вдруг устыдился и почувствовал, как кровь приливает к щекам. Но он давил. Давил, потому что чуял — кожей, нутром чуял — подвох. Потому что понимал — если Халим-Баба не получит американца, если что-то пойдёт не так, то первым, на ком полевой командир сорвёт злость, будет именно Мирзак.

— Они не отступают, — сказал он, глядя Халим-Бабе прямо в глаз. — Не пытаются уйти. Знают, что нас много. Знают, что патроны у них на исходе. Почему? Почему не отступают? Не пытаются незаметно скрыться?

— Потому что некуда, — цинично бросил Халим-Баба. — Потому что твой американец — жирная свинья, и тащить его этот шурави не может. Потому что они надеются, что мы уйдём. Или что с неба упадут ангелы с огненными мечами. Надежда — последнее, что умирает в дураке.

— У шурави, — Мирзак почти выкрикнул это, — у шурави надежда умирает первой. Первой! Потом уже всё остальное. Они не надеются. Они делают. Сражаются до конца. И эти двое тоже будут сражаться до конца. Их слабость — только видимость. Они что-то готовят…

— Готовят что? — Халим-Баба сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Мирзака. — Говори. Конкретно. Или просто заткнись.

Мирзак замер. Конкретно? Он не знал. Чувствовал лишь металлический, неприятный привкус во рту. Можно было бы сказать, что это кровь, однако сейчас привкус этот казался Мирзаку привкусом обмана.

— Гранаты, — выдохнул он. — У них должны быть гранаты. Почему не бросают? Экономят? На что? На последний бой. На тот бой, когда мы все полезем к ним в пасть.

Халим-Баба затянулся, выпустил дым. Потом медленно, с наслаждением, стряхнул пепел Мирзаку на голову.

Бывший хан даже приглушённо зарычал, мотнул головой и уставился на Халим-Бабу злым взглядом. Однако почти сразу задавил вспыхнувшую в груди ненависть. Его остановил ответный взгляд Бабы — надменный, холодный, до омерзения снисходительный.

— Ты бредишь, хан, — сказал Халим-Баба. — Бредишь от страха и побоев. Тебе везде мерещатся ловушки. Они не бросают гранаты, потому что у них нет гранат. Если бы были, они давно пустили бы их в дело. Ещё на последнем штурме. Ты видел, как близко к руинам подошли мои люди? Нужно быть последним глупцом, чтобы не воспользоваться гранатой в такой ситуации. А кажется, они не глупцы.

Он повернулся к своим людям. К тем, кто уже перевязывал раны, кто пил воду и перезаряжал оружие. К тем, кто с ненавистью смотрел на руины.

— Хватит играть с ними, — громко сказал Халим-Баба. — Следующий штурм — последний. Идут все, кто может держать оружие. Идут все. И вы, мои воины, возьмёте их живыми…

Халим-Баба осекся. Впрочем, он поправился быстро:

— Американца взять живым. Шурави брать, только если получится. Если же нет — убить.

— Халим-Баба! — Мирзак попытался встать, но конвоир грубо толкнул его плечом. Мирзак упал обратно на камни. — Не надо! Пошли лучших стрелков, пусть жмут их дальше! Не лезь в логово! Ещё слишком рано!

Но его уже не слушали. Халим-Баба махнул рукой. Моджахеды засуетились, подтягивая ремни и передёргивая затворы. Азарт предстоящей лёгкой победы уже светился в их глазах.

Мирзак смотрел, как они строятся в стрелковую цепь. Смотрел и чувствовал, как мерзкое, неприятное чувство беспокойства ползает по его внутренностям.

Халим-Баба снова подошёл к нему. Наклонился.

— Сиди тут. И смотри. Смотри, как воины Халим-Бабы делают дело. А потом… потом мы с тобой поговорим о долгах. О всех твоих долгах передо мной, Мирзак-Хан. А видит Бог, этот бой добавил тебе новых.

Он выпрямился, обвёл взглядом свою готовую к броску банду.

— Вперёд! Аллах велик!

Цепь дрогнула и поползла вверх по склону. Они шли медленно, не спеша, пригнув головы. Шли, чтобы на сей раз не отступить.

Мирзак закрыл глаза. Он уже слышал вдалеке первые, редкие выстрелы из руин. Слабые. Будто и правда последние.

И от этого ему стало страшно.

Гул одиночных выстрелов быстро перерос в бурю. В бурю плотного, мощного вражеского огня. Да такого, что невозможно было поднять головы.

— Пора отходить! Сметут же! — крикнул Стоун, когда пару раз выстрелил в слепую.

Пули его ушли скорее в небо, чем куда-то в сторону противника, а звук их просто потерялся в треске и щелчках автоматных очередей.

— Рано! — закричал я, тоже паля в слепую. — Иначе не купятся!

Я аккуратно приподнял голову, но почти сразу пришлось вернуться за укрытие, чтобы не нарваться на шальную пулю. И всё же посмотреть, как продвигается противник, я успел.

Они шли стрелковой цепью, ровно и почти не прячась за укрытиями. Лишь слегка пригнули головы. Казалось, духи даже не реагируют на наши выстрелы. Не пытаются даже залечь, когда я или Стоун открывали огонь одиночными.

С каждым метром, что преодолевал враг, град пуль, казалось, становился только плотнее. Они обстреливали всё — и руины углов, и остатки стен. Пули щёлкали и по нашему укрытию, и там, где нас не было в помине.

— Они близко! — заорал Стоун, который явно уже стал серьёзно беспокоиться. — Сейчас станут кидать гранаты!

— Не станут!

— Да с чего бы⁈ Закидают нас, и дело с концом! Им даже заходить не придётся! Я сразу говорил — твой план говно собачье!

— Заткнись и сиди, — зло сказал ему я. — Ну или можешь уносить отсюда свою жопу. Если тебя, я погорюю лишь о том, что пулю пустил не я.

Стоун стиснул зубы. Потом сощурился и закрыл голову руками. Всё потому, что его засыпало камешками от попадания особо кучной очереди.

Они не стали. Душманы подошли аккурат на бросок гранаты, но никто не схватился за взрывчатку. Я понимал — они хотят взять нас живыми. Если и не нас обоих, то хотя бы Стоуна. И это обстоятельство сыграло нам на руку.

— А теперь — давай! Назад! — приказал я.

Мы, пригнувшись чуть ли не к земле, помчались прочь от руин, за неширокий навал кирпичей и земли, что лежал посреди двора. Оба юркнули за него. Устремили стволы наших автоматов к входам — двум прорехам в руинах, через которые вероятнее всего мог пройти враг.

Уже спустя минуту душманы стали перескакивать прямо через низкие стены руин — двое или трое духов оказались внутри, тут же стали искать нас взглядами.

— Я говорил! Говорил, что план твой — чёртово самоубийство! — причитал Стоун.

— А что ж тогда согласился? — спросил я, когда заметил, как группа духов цепью собирается зайти через прореху.

— А что…

Стоун не закончил. Не закончил, потому что раздался хлопок. Почти сразу за ним — второй.

Это сработали установленные меж камней гранаты Ф-1, которые мы поставили под своим весом или зажали меж камней.

Я наблюдал за тем, как гранаты взрываются яркой вспышкой под ногами духов. Наблюдал, как входы тут же окутывает светло-серый дым. А ещё — как падают и кричат поражённые осколками люди.

Духи шли плотно. И это их погубило.

— Огонь! Огонь! — скомандовал я, а потом принялся разряжать в растерявшихся от внезапных взрывов душманов свой последний магазин.

Стоун замешкался, но всё же достаточно быстро присоединился ко мне.

Мы стреляли метко, одиночными или короткими очередями. Били душманов, кто машинально залёг прямо там, где стоял. Били раненых, чьи судорожные движения мелькали в дыму. Били тех, кто умудрился уцелеть от взрывов, но растерялся от внезапности.

Били методично и спокойно. Хладнокровно.

А душманы кричали. Кричали, суетились в панике. И умирали. Те, кто поумнее, пытались и нас закидывать гранатами. Но кидали наобум, лишь бы кинуть. Советские гранаты, преимущественно РГД-5, безвредно хлопали во дворе. На фоне всеобщей неразберихи взрывы эти напоминали разрывы детских петард.

— Отходят! — сообщил Стоун, не прекращая стрелять. — А! Зараза! Нет!

Я не считал, сколько духов осталось во дворе. Знал, что немало — не меньше трети, а то и половины от группы мёртвыми или тяжело ранеными лежали на древних камнях руин.

Оставшиеся, казалось бы, сначала дрогнули, однако быстро собрались и, стараясь придавить нас всё ещё неорганизованным огнём, попытались закрепиться за руинами.

— Зажмут нас, — не на шутку испугался Стоун. — Зажмут и перебьют… Зажмут и…

Хлёсткий, гулкий выстрел прозвучал в горах. Потом один и ещё один. Сложно было перепутать этот звук с каким-либо другим — работала СВД. Но за весь ход огневого боя я ни разу не слышал, чтобы душманы работали по нам из снайперских винтовок.

И это значило — мой план сработал.

К СВД очень быстро присоединился далёкий треск автоматов. Следом — характерное гавканье советского ПК. А потом я увидел, как мутный от высокой влажности воздух разрезают его зелёные трассирующие пули. Они будто бы возникали где-то в горах, а потом по настильной траектории падали прямо на позиции душманов.

От автора:

Я очнулся в 2025-м в теле толстяка-физрука.

Класс ржёт, родители воют в чатах, «дети» живут в телефонах.

Я должен сбросить жир и навести порядок железной рукой!

СКИДКИ НА СЕРИЮ!

https://author.today/reader/492721