Пограничник. Том 13: Операция "Янус-1"

Глава 16

Темнота вновь опустилась на долины и ущелья «Темняка».

Поднявшийся ветер хлопал брезентом, который пограничники натянули между БТР и сухоньким и мертвым, но достаточно крепким деревцем, растущим у склона. Тент поблескивал в отсвете стоящей на земле керосиновой лампы.

Когда Наливкин наконец позвал меня в импровизированную «комнату допросов», которую особисты распорядились соорудить здесь, у бронемашины, Стоун сидел на деревянном ящике из-под патронов.

Руки ему не только не связывали, а даже вручили кружку горячего сладкого чая, на который бывший специальный агент ЦРУ Уильям Стоун сейчас усердно дул.

Я вошел за брезент. Орлов указал мне на ящик. Потом замер, скрестив руки на груди. Напомнил:

— Я буду присутствовать. Такой был уговор.

— Я помню, товарищ капитан, — суховато ответил я, занимая свое место. — А еще помню, что уговор был не встревать. Сейчас мой черед задавать господину Стоуну вопросы.

Американец очень громко и очень невоспитанно отхлебнул из кружки. Еще более громко и в то же время сладко выдохнул. Непонятно было — он просто привык пить чай подобным образом или же выражал свое отношение к нашей беседе всеми этими неприятными звуками.

Орлов зыркнул на американца. Прочистил горло. Видимо, приболел. Я слышал, как он жаловался Тюрину на больное горло. Потом особист без слов отошел к БТР, оперся о броню.

Наливкин тоже остался. Наблюдая за тем, как Стоун плямкает и хлюпает, пробурчал что-то вроде: «Приятного чаепития, сукин сын».

Стоун отреагировал на слова майора лишь тем, что с хрустом разгрыз кусочек сахара, а потом снова громко отпил чая.

Наливкин, уставший и темный как туча, отвернулся, закурил сигарету. Видимо, настроение у майора-каскадовца было хуже некуда.

— Какой это по счету допрос сегодня, а? — наконец заговорил Стоун, сладко причмокивая, — третий, кажется. Уже начинаю сбиваться со счета.

— Привыкай, — пожал я плечами. — У тебя будет еще много, очень много допросов.

— И каждый третий будет проводить старший сержант-мотострелок? — Стоун усмехнулся. — Не знал я, что в советской армии у сержантов-мотострелков есть подобные полномочия.

С этими словами он многозначительно глянул на Орлова. Стоун вряд ли слышал о нашей с Наливкиным и Орловым договоренности. Однако он явно о чем-то догадывался.

Стоун отхлебнул из кружки. Подался вперед. В желтоватом, тусклом свете керосиновой лампы его немигающий взгляд напоминал змеиный.

— Или у тебя, товарищ Селихов, какие-то особые привилегии?

— Хватит болтать, — сказал я Стоуну. — Перейдем к делу.

— И верно. Время не резиновое, — пробурчал Орлов, поглядывая на часы. — Твое время, Селихов, пошло.

Ветер шумел в скалах и вершинах гор. Приглушал строгие, громкие приказы и голоса бойцов, звучавшие по ту сторону тента.

— Что ты знаешь об операции «Зеркало»? — спросил я в лоб. — Расскажи все.

Стоун вдруг нахмурился. Его пронизывающий, змеиный взгляд переменился на задумчиво-подозрительный.

— Значит, все-таки ты служил на «Шамабаде». Так? Или там служил какой-то твой родственник? Вот почему тебя интересует этот вопрос, а, Селихов?

Я молчал, выдерживая взгляд Стоуна.

— В таком случае, — Стоун аккуратно поднял свою кружку, непринужденно отпил чай, — я б на твоем месте не стал обсуждать подобные темы при уважаемых офицерах КГБ. Иначе и к тебе могут возникнуть определенные вопросы.

— С этим я разберусь как-нибудь сам, Стоун, — проговорил я, не обращая никакого внимания на взгляд Орлова, неожиданно перескочивший со Стоуна на меня.

Стоун пожал плечами.

— Ну что ж. Что ты хочешь знать?

— Все, Стоун.

Стоун засопел.

— У меня немного побаливает горло. Может, ты спросишь обо всем у своего друга капитана Орлова? Он уже знает достаточно.

— Кончай поясничать, Стоун, — разозлился Орлов. — И начинай уже рассказывать.

Однако на американца особист глянул при этом лишь мимолетом. Взгляд его был прикован ко мне почти постоянно. И он, этот взгляд, явственно говорил о том, с каким неудовольствием Орлов присутствует при нашем со Стоуном разговоре. Более того, о том, что Орлов хотел бы, чтоб разговора этого не было вовсе. Ведь предупрежден, значит вооружен. А последнее, чего бы хотел офицер особого отдела, капитан Орлов — это вооружить меня. Дать мне информацию о «Зеркале», которой, несомненно, особист уже владел. Дать мне возможность понять и, если придется, защищаться.

Я должен все это остановить.

— Тихо-тихо, товарищ капитан, не горячитесь, — очень дружелюбно разулыбался Стоун. — Мы же здесь все цивилизованные люди.

— Если не прекратишь, — Орлов завелся еще сильнее и даже отстранился от прохладной брони БТР, на которой уже собрались капельки водного конденсата, — если не прекратишь, я сломаю тебе руку и скажу, что так и было. Понял?

— Сломайте, — пожал плечами Стоун, — во время болевого шока у человека путаются мысли. Он не способен последовательно излагать их. А ведь вам этого и надо. Да?

— Ах ты… — Орлов шагнул к Стоуну. Американец даже не выпустил из рук кружки.

Я встал. Майор Наливкин щелкнул бычком и в два шага оказался рядом.

— Тихо, товарищ капитан, — строго, добавив в голос офицерского тона, проговорил я.

Орлов, подсознательно почувствовав эти нотки моего голоса, уставился на меня округлившимися от удивления глазами. Впрочем, они почти сразу стали злыми, раздраженными.

— Селихов…

— Отставить, товарищ капитан, — строго остановил его Наливкин. — Ты еще не выполнил свои условия договора, Денис. А значит, я все еще в полном праве забрать Стоуна себе.

Орлов недобро сузил глаза.

— Вы хотите, чтобы простой солдат обладал важной оперативной информацией, а, товарищ майор? А вы не думали, что в таком случае он становится отличной целью для…

— Если вы так печетесь об оперативной информации, — перебил его я, — тогда вам не следовало соглашаться на наши условия, товарищ капитан.

— Ты будешь указывать мне…

— Тихо, Денис, — строго прервал его Наливкин. — Вернись на свое место.

Злой взгляд Орлова перескочил с меня на Наливкина и, казалось, стал еще злее.

— Вернись на свое место, — отрывисто повторил Наливкин.

Орлов сплюнул, тихо заматерился и снова оперся спиной о борт БТР. Нервно закурил. Стоун наблюдал за всей этой перепалкой и молчал. На лице его, казалось, светилось чуть ли не блаженство.

Наливкин тоже зашагал туда, где стоял прежде. По пути мимоходом подошел ко мне и шепнул:

— Ты глянь на него. Он бы сейчас отдал правое яичко за то, чтоб на нас духи напали, а ваш со Стоуном разговор сорвался.

— Если господа советские военнослужащие закончили ругаться, — с явной усмешкой начал Стоун, — я бы тоже предпочел закончить наш разговор побыстрее. Или изволите подождать, пока вы наконец не подеретесь? В таком случае, я ставлю на Селихова.

Орлов снова сплюнул и снова тихо заматюкался. Наливкин, отвернувшись, смотрел в темноту и молчал.

— Начинай, Стоун, — проговорил я, присаживаясь на ящик. — Что за «Зеркало»? Кто автор?

Стоун тихо, суховато хмыкнул. Потер переносицу, на которой уже засохла неприятная ссадина.

— Автор? Не человек. Автор — страх, товарищ Селихов, — проговорил посерьезневший Стоун. — Страх перед взаимным уничтожением. Классическая вербовка, шпионаж — это дуэль на пистолетах. А если пистолеты заряжены ядерными боеголовками? Игра меняется. Нужно не стрелять. Нужно…

Стоун вдруг задумался так, будто позабыл какое-то слово на русском языке и теперь судорожно пытался вспомнить его, пощелкивая при этом пальцами.

— Расшатывать, — наконец сказал он, — точно. Расшатывать. Это подходящее слово. Нужно ослаблять опору противника до тех пор, пока он не оступится сам.

Офицеры вдруг переглянулись. Во взгляде Орлова стояло хмурое недовольство. Во взгляде Наливкина — подозрительность.

— Говори яснее, Стоун, — сказал я.

— Хорошо. Яснее, — он кивнул. — Начало шестидесятых. У нас в РЭНД сидел один сухой, как черствый хлеб, теоретик — доктор Фрост. Он смотрел на ваш Союз не как на идеологию или армию. Ни как на обезумевших комми или «Красную империю зла», о которой вещали из каждого радио у нас, в США. Он смотрел на Союз как на сообщество. Сеть людей, узлов, соединенных отношениями, проблемами, невзгодами. И он задался вопросом: что, если не атаковать систему снаружи? Что, если найти в ней слабые узлы… и надавить? Надавить на эти самые отношения и невзгоды? Надавить аккуратно. Точечно. Чтобы стресс пошёл по всей сети, вызывая сбои там, где мы даже не целились.

Стоун замолчал и окинул меня и офицеров взглядом. Взгляд этот показался мне взглядом… уставшего человека. Взглядом, которого я еще не видел у Стоуна. Орлов не шевелился, недовольно посматривая то на меня, то на американца. Наливкин закурил, и огонек сигареты осветил его грубоватое лицо. Дым заклубился в отсвете керосиновой лампы.

— Сбои? — спросил я, в общих чертах понимая, о чем говорит Стоун.

Тем не менее, я хотел, чтобы он сам проговорил свои мысли, развеяв или подтвердив мои догадки.

— Когда я почти слово в слово рассказывал это капитану Орлову, — Стоун кивнул на особиста, — он предположил, что речь идет о диверсиях. Но нет. Диверсия — это действие. Взрыв, пожар. Это оставляет след, указывает на врага. «Зеркало» работало иначе. Его задача — создать не действие, а бездействие. Или… действие, которое со стороны выглядит как глупость, халатность, мелкая человеческая слабость. То, за что наказывают своих, не ища руки Вашингтона.

— Примеры, — сказал я, глядя при этом не на Стоуна, а на Орлова и припоминая его рассказ.

Стоун вздохнул. Лицо его из уставшего сделалось серьезным. Даже угрюмым.

— Семьдесят третий год, — начал он, и голос американца зазвучал монотонно, как у лектора, рассказывавшего опостылевший ему материал. Только взгляд Стоуна оставался холодным взглядом аналитика. Аналитика, изучающего методы того, как уничтожить большую страну. — Семьдесят третий год. Зеленоград. Инженер-электронщик, условно «Часовщик». У его жены редкая болезнь. Лекарства нет в Союзе. Через финскую «родственницу» приходит помощь. Чудо. Семья счастлива. Через полгода «Часовщика» просят об одной услуге — просто фиксировать, как часто к его НИИ приезжают черные «Волги». Номера, время. Не воровать чертежи. Не подкладывать «жучки». Просто считать машины. Он считал. Через год наша резидентура знала, какие из ваших военных НИИ получают самый высокий приоритет. «Часовщика» взяли? Нет. Он умер от инфаркта в семьдесят шестом. Никогда не знал, на кого он работал.

Я молчал. Ветер завывал в ущелье, брезент хлопал, как парус.

— Или вот, ближе к делу. Семьдесят седьмой год. Условный химкомбинат «Каприз». Инженер по технике безопасности. Его сын… инвалид с детства. Нужна сложная операция, которая делается только в Швеции. Внезапно находится «благотворительный фонд». Мальчика везут в Стокгольм. Отец плачет от счастья. А потом к нему приходит просьба. Не саботировать. Нет. Просто… задержать на три дня отчет о коррозии в магистральном трубопроводе. Не скрыть аварию. Просто дать ей случиться чуть позже, чем положено. Он задержал. Труба лопнула. Выброс хлора. Погибло двенадцать человек, в основном рабочие смены. Расследование? Естественно. Халатность. Инженера осудили, дали срок. Он так и умер в лагере, не понимая, что был винтиком в машине, целью которой была не труба, а график выпуска одной важной присадки для вашего ракетного топлива. Операция «Фосген» записана в архивах ЦРУ как «успешная». Потери агента — приемлемые.

Стоун, кажется, ожидал моего комментария. Однако я молчал. Молчал, потому что думал. Думал о Шамабаде. Думал о Климе Вавилове. Думал о девочке по имени Амина, которую Захид-Хан заставил носить мины на нашу сторону Пянджа. Подумал о Климе Вавилове, которого через Амину заставляли совершить диверсию на Шамабаде перед самой атакой душманов на заставу.

Конечно, способы принуждения в тех ситуациях были грубоваты, а исполнение хромало, но… Очень уж и то, и другое походило на метод, стоявший в основе «Зеркала». Будто бы кто-то научил духов им пользовать. Рассказал, как «надавливать на узлы». Как «использовать связи».

Стоун заметил, как я задумчиво хмурюсь, как перебираю в памяти те злосчастные эпизоды.

— Значит, — не сказал, а утвердил я. — Значит, метод «Зеркала» применялся на Шамабаде.

Стоун, кажется, оживился. Даже едва заметно улыбнулся. Свет керосинки выхватил складки морщинок у его рта заметными тенями.

— На Шамабаде? Нет, Селихов. Я веду не к Шамабаду. Я веду к тебе. Потому что «Зеркало» — это не про места. Оно про людей. Про их слабости. Про их родных. Брат у тебя есть, верно? Близнец. В ВДВ. — Стоун посмотрел на меня, но потом перевел взгляд на Орлова, словно бы проверяя реакцию офицера особого отдела. — Интересное совпадение для системы, которая обожает работать с родственными связями. Разлучить близнецов… это классический ход «Зеркала». Создать дистанцию. Ослабить одну связь, чтобы надавить на другую. Не нужна ли помощь твоему брату, Селихов? Медицинская, может? Или… карьерная? Чтобы из «горячей точки» перевести куда подальше?

Я сидел спокойно и невозмутимо. Взгляд мой сверлил Стоуна, но агент ЦРУ успешно выдерживал это испытание. На лице бывшего специального агента отразилась неприятная улыбка. Улыбка человека, ожидающего увидеть моральный надлом своего врага. Жаждущего лицезреть то, как враг согнется под грузом правды, свалившейся ему на плечи.

Орлов, будто тоже почувствовав злую энергию, что излучал американец, наконец шевельнулся, меняя позу. С интересом уставился на меня, будто желая изучить последующую в следующую минуту реакцию. Наливкин щелкнул окурком, запустив красный уголек далеко-далеко во тьму.

— Откуда тебе известно о «Зеркале», Стоун? — проговорил я спокойным, ледяным голосом. Ни одна мышца не дрогнула у меня на лице. Тело не выдало ни одного нервного движения.

Я владел собой. Владел, унимая бурлившие в молодом теле гормоны. Владел, усмиряя душу, в недрах которой расцветала холодная, но неконтролируемая ярость. Ярость от того, что Шамабад стал «испытательным полигоном» для Стоуна, набравшегося когда-то сведений о «Зеркале». От того, что я почти наверняка — «спящий агент возможностей» для кого-то, кто затеял всю эту игру здесь, в Афганистане. От того, что скоро моему брату Саше может потребоваться помощь. И тогда кто-нибудь потребует от меня «услуги». Услуги, которую я не смогу не оказать.

Я должен все это остановить.

Стоун вздохнул. Явно разочарованный моей спокойной реакцией, он нагнулся, чтобы взять свой чай. Потом чуть-чуть отпил. Поморщился.

— Остыл, — недовольно буркнул американец и принялся медленно выливать напиток на землю.

Чай с журчанием лился на камни. Забрызгивал ботинки Стоуна сладкими капельками. В желтом свете керосиновой лампы он казался красным, как кровь.

— Отвечай, Стоун, — сказал я, подмечая, что Орлов, поглядывая на меня, старательно записывает что-то в своем маленьком блокнотике.

— Я знаю архив, — раздраженный тем, что ему не удалось вывести меня из душевного равновесия, продолжал Стоун. Голос его стал злее. Слова — резче. — Я год просидел за пыльными папками «Зеркала», Селихов. Просидел, когда меня после одного моего… просчета… сослали разбирать хлам. Я читал отчеты. Видел, как из красивой теории родился монстр, который жрет своих же агентов и плюется трупами чужих рабочих. И я знаю главное: «Зеркало» — наша, американская, параноидальная выдумка. А «Пересмешник»… «Пересмешник» — пакистанская. В штатах о нем официально не должны были знать. Но, понимаешь, какая штука, Селихов…

Стоун снова подался ко мне в последней попытке «победить меня». Попытке выйти победителем из этой дуэли, оружием в которой были правда и воля.

Взгляд его горел злобой. Настоящей злобой и желанием вселять ужас в чужие души. Вселять в них смятение и неразбериху. Сеять хаос. «Тебе с этим жить, Селихов, — говорил этот взгляд. — Вам. Тебе с этим разбираться. И возможно, вы… Нет, ты, этого не переживешь. А я умываю руки».

— У меня сложилось стойкое, непроходящее ощущение, — начал он хрипловато, — что здесь, в этих горах, кто-то взял ключевой принцип «Зеркала» — давить на слабости, создавать обстоятельства — и вколотил его, как гвоздь, в череп «Пересмешника». Что тень нашей старой, полузабытой программы здесь, прямо здесь, Селихов. Что ее используют. Но я не понимаю — кто. Мои ли бывшие начальники, решившие провести полевой эксперимент? Пакистанцы, которые что-то подслушали, что-то не так поняли? Или… — Он пристально заглянул мне в глаза, — или кто-то третий, для кого и «Зеркало», и «Пересмешник» — всего лишь сцены в одном и том же спектакле?

Наступила тишина. Было слышно, как на другом конце лагеря кто-то кашляет. Орлов выпрямился, его фигура отбросила на брезент огромную, неспокойную тень.

— Время вышло, Селихов. Допрос окончен, — сказал он.

Стоун медленно поднялся и вдруг пошатнулся от усталости. Но прежде чем к нему подошел Орлов, он бросил мне еще одну последнюю фразу. Бросил тихо. С каким-то отчаянием:

— Подумай о брате, сержант. Если «Зеркало» действительно здесь… то оно уже давно смотрит на тебя. А ты смотришь на него. Смотришь каждый раз, когда вглядываешься в собственное отражение.

— Любое зеркало, — поднимаясь, невозмутимо бросил я, — хрупкая вещь. Ее легко разбить. Ты сам убедился в этом тогда, на Шамабаде, когда научил душманов Юсувзы его азам. Тогда — мы его разбили. И чем это обернулось для тебя теперь?

Стоун округлил глаза от удивления. Наливкин уставился на американца хмурым, но очень внимательным взглядом. Приблизился на два шага. Даже Орлов, казалось, озадаченный моими словами и реакцией Стоуна, на миг застыл на месте. Несколько секунд казалось, что он что-то скажет. Что-то спросит. Однако Орлов промолчал. Зато сказал Стоун:

— Что? О чем ты говоришь? Я не понимаю, — слова американца прозвучали фальшиво. Я уверен, что и Орлов, и Наливкин уловили эту фальшь.

— Пойдем, — Орлов грубо схватил Стоуна за плечо, — говорю — допрос окончен.

А потом они ушли.

Мы с Наливкиным еще долго провожали обоих взглядами. А потом майор ГРУ приблизился ко мне. В его взгляде не было злости или нервозности. Только спокойное беспокойство. Он смотрел на меня, как тренер по боксу смотрит на своего подопечного, которому предстоит бой с оппонентом, что тяжелее на добрых двадцать килограмм.

— О чем это он плел, Саша? — спросил Наливкин тихо. — На что это он намекал?

Лагерь затих, если не считать вечного шума ветра в скалах да редких шагов часовых. Капитан Орлов сидел в тесной, пропахшей махоркой, застарелым потом и пылью кабине командирского БТР.

Единственный источник света — переносная лампа «Летучая мышь», примкнутая к кронштейну на броне. Ее неровный, пляшущий от сквозняка свет выхватывал из тьмы стопку прижатых камнем бумаг на откидном столе, потрепанный полевой журнал и руку Орлова, сжимающую самодельное перо — заточенный химический карандаш, вставленный в гильзу от патрона.

Снаружи доносился сдавленный кашель — Тюрин курил, прикрывшись от ветра плащ-палаткой. Орлов игнорировал звук. Его лицо в полутьме казалось вырезанным из желтого камня. Под глазами — глубокие тени усталости, но в самих глазах, бледно-голубых, горел холодный, сосредоточенный огонь анализа.

Он только что закончил предварительный допрос Стоуна. Слова американца о «Зеркале» и брате-близнеце Селихова зависли в уме Орлова, густые, словно табачный дым. Теперь нужно было зафиксировать не факты, а впечатления. Опасения, что подсказывала Орлову интуиция оперативника.

Он развернул лист бумаги с угловым штампом и принялся выводить сухие, отрывистые каракули, которые лишь он один мог разобрать до конца. Текст рождался медленно, с паузами, во время которых Орлов смотрел в темноту сквозь распахнутый люк, будто пытаясь разглядеть в ней контуры невидимой сети.

Докладная записка рождалась долго. Капитан особого отдела буквально вымучивал каждое слово в ней. Каждую формулировку. Каждую мысль. И когда закончил, принялся перечитывать написанное:

Секретно

Экз. № 1

НАЧАЛЬНИКУ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА КГБ СССР

В ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ АФГАНИСТАН

ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ

тов. КАЛЯГИНУ Н. Е.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

о результатах проведения оперативно-розыскных мероприятий в районе пещер Хазар-Мерд и предварительных выводах по личности военнослужащего срочной службы

Долина «Темняк», ущелье Катта-Дуван (временный лагерь разведвзвода 4-й ММГ)

3 октября 1981 года

В ходе проведения спецоперации совместно с оперативной группой «Каскад» (рук. майор Наливкин) задержан иностранный специалист, бывший сотрудник ЦРУ США У. Стоун. При задержании активное содействие оказал старший сержант срочной службы Селихов А. С., который ранее, действуя по собственной инициативе, осуществил предварительное наблюдение и изоляцию указанного лица.

В ходе первичного допроса задержанный Стоун дал показания, касающиеся пакистанской операции «Пересмешник» (материалы прилагаются). Отдельный оперативный интерес представляют его неподтвержденные заявления о т. н. программе «Зеркало», якобы реализуемой западными спецслужбами и основанной на методах косвенного давления на военнослужащих и специалистов через уязвимости их родственных связей.

Особое внимание вызывает личность старшего сержанта Селихова А. С.

Вопреки обстоятельствам (боестолкновение с превосходящими силами противника, состояние крайнего физического и психологического напряжения), указанный военнослужащий проявил исключительную выдержку, хладнокровие и аналитические способности, не соответствующие стандартному профилю срочника.

Во время контакта со Стоуном Селихов не только сохранял самообладание, но и вел психологическую дуэль, целенаправленно выявляя информацию об операции «Зеркало». Его реакция на прямые провокации и намеки Стоуна, касающиеся возможной причастности самого Селихова к схемам «Зеркала» (в силу наличия брата-близнеца, проходящего службу в ВДВ), была полностью нейтральной. Отсутствие эмоционального отклика, страха или замешательства в данной ситуации является аномальным.

Подобная «непрошибаемость», сочетающаяся с выдающимися полевыми навыками и ярко выраженной личной мотивацией (нападение на заставу «Шамабад», которое курировал Стоун), формирует комплекс качеств, редко встречающийся в одном лице вне рамок специальной подготовки, и характерна скорее для боевых опытных офицеров или офицеров, прошедших специальную подготовку.

Предварительные выводы:

а) Показания Стоуна о «Зеркале» требуют самой тщательной проверки по линии внешней разведки и контрразведки.

б) Старший сержант Селихов А. С. представляет собой феномен, требующий немедленного и пристального оперативного изучения. Существуют два взаимоисключающих варианта трактовки:

* Вариант 1 (Угроза): Селихов может являться «спящим агентом возможностей», подготовленным по методикам «Зеркала» (давление через брата). Его текущие действия — сложная легенда, цель которой — внедрение в систему нашей контрразведки или ГРУ через демонстрацию «героизма» и «полезности».

* Вариант 2 (Ресурс): Селихов является уникальным «природным» оперативным материалом, чья мотивация и психологическая структура делают его невосприимчивым к стандартным методам вербовки противника. В этом случае его потенциал для контрразведывательной и оперативной работы трудно переоценить.

Рекомендация:

Немедленно инициировать заочную оперативную разработку Селихова А. С. под условным индексом «Янус-1».

Цель: выяснить истинную природу его психологической устойчивости и возможные скрытые связи.

Метод: тотальная проверка биографии, всех родственных связей, истории службы его брата, скрытное наблюдение за его взаимодействиями.

Конечная задача — вынести решение: либо изолировать как потенциально опасный элемент, либо взять в плотную разработку для последующей вербовки и перевода в спецрезерв КГБ. Промедление равноценно потере контроля над ситуацией. Этот человек либо наша главная находка, либо наша главная ошибка. Третьего не дано.

Капитан Орлов Д. В.