Пограничник. Том 13: Операция "Янус-1"

Глава 20

— Вот значит как, — в мрачной задумчивости проговорил Муха, когда услышал мой доклад.

Мы спустились со склона примерно через десять минут после окончания сеанса связи. Все это время остальной взвод разведки с настороженностью, заняв оборону, ждал, какие же вести мы им принесем.

И, конечно, сильнее остальных насторожился именно Муха. Однако, глядя на мрачное, я бы даже сказал, темное лицо старшего лейтенанта, я сделал вывод, что он беспокоится отнюдь не о судьбе спецгруппы Наливкина. Не о том, попали ли они в засаду или нет. Даже не о том, придется ли ему принимать решение направлять к спецгруппе подкрепление. Беспокойство его было связано с кое-чем другим. И я прекрасно знал, с чем.

— Так точно, — проговорил я бесстрастно, — Стоуна у них отбили, но группа смогла выйти из окружения достаточно легко. Наливкин докладывал, что отряд душманов был хоть и многочисленным, но плохо вооруженным. Ничего тяжелее автомата Калашникова у противника при себе не было.

— И сейчас они заняли оборону у точки эвакуации? — спросил Муха.

Не ответив, я только кивнул.

Муха задумчиво пнул толстую резину мощного колеса БТРа.

— Саша, — Муха выдохнул. Голос его прозвучал сколь настороженно, столь же и устало. — Можно тебя спросить кое о чем?

— Слушаю.

— Почему ты не прикончил этого Стоуна? М-м-м-м?

Повисший в рокоте двигателей бронемашины вопрос только подтвердил мои догадки.

— Я уже сбился со счета, сколько раз мне задавали этот вопрос, — ухмыльнулся я. — Может быть, даже ты задавал, командир. Да только я позабыл. Настолько часто это было.

— Крутишь, — покачал головой Муха. — Уходишь от ответа.

— У меня и в мыслях не было уходить.

Муха снова вздохнул.

— Я объясню, — проговорил старший лейтенант, а потом поправил кепи, глянул на меня. — После смерти Бычки ты бросаешь все и мчишься вслед за Стоуном. Когда вместо американца натыкаешься на потерявшуюся афганскую девчонку, пускаешься в погоню за американцем и второй раз. Признаться, я всегда считал, что ты делаешь это из мести. И очень, ну прямо очень удивился, когда ты притащил американца к нам живьем.

Муха извлек пачку сигарет из нагрудного кармана. Постукал тыльной дном пачки о тыльную сторону ладони, извлек выскочившую сигарету и положил ее в губы.

— Я же знаю, что ты первым поймал его, — сказал Муха, закуривая. — Все это знают. Так почему же не убил?

— Потому что американец был важнее живым, чем мертвым, командир. Так сложились обстоятельства.

— Угу… — Кивнул Муха и, казалось, снова задумался. Он думал долго. Заговорил только тогда, когда щелкнул бычком, отправив дымящийся окурок куда-то на обочину дороги, в камни. — Но выходит, что Наливкин с Орловым потеряли Стоуна. Американец сбежал под шумок. Сбежал в компании остальных пленных, которых вела спецгруппа. Просто взял и скрылся под шумок.

— Не думаю, Боря, что он скрылся под шумок.

— Почему же? — Муха сделал вид, что удивился. — Ведь обстоятельства подвернулись удачные. А может быть, и не обстоятельства. Может, это его душманские дружки пришли выручать американского товарища?

— Нет у него больше душманских дружков, — я отрицательно покачал головой. — Все, что были, погибли при штурме колонны. А для остальных, как мы смогли убедиться, он лишь лакомая добыча, которую можно дорого продать.

— Будь я американским ЦРУшником, господи прости, — поморщился Муха, — я бы очень. Ну очень не хотел бы попасть в руки нашим спецслужбам. И, думается мне, пошел бы на что угодно, чтобы этого избежать. Даже на союз с врагом. А ты знаешь, какая крыса этот Стоун. Чтобы спасти свою шкуру, он даже решился бок о бок с тобой отбиваться от людей того Халим-Бабы.

— Совершенно согласен, — покивал я.

Муха, немало удивленный моим ответом, недоверчиво приподнял бровь.

— Правда, что ли?

— Правда. Согласен, что Стоун — крыса. Он хочет лишь выжить. И все. А потому знает — в руках наших спецслужб у него есть шанс. И именно потому, что он полезен. А для них, — я указал куда-то в горы, — для тех, кто пытается организовать «Пересмешник», его полезность он исчерпал, когда пещеры с оружием взорвались. Теперь Стоун превратился в проблему.

Муха нахмурился.

— Думаешь, он не сбежал? Думаешь, его захватили силой?

— Уверен.

Муха сжал губы так, что даже при плохом свете я заметил, как они побелели. При этом взгляд Мухи сделался еще более подозрительным.

— Не уверен, что спецгруппа станет его возвращать, — сказал он. — КГБ набрало много материалов. В том числе и показания самого Стоуна. Рисковать этим они не будут. Да и времени у них нет. Если так, то американец, вполне возможно, пропал для нас. Если, конечно…

— Если ты намекаешь на то, — перебил я старлея, — что собираешься в очередной раз предостеречь меня от самовольной вылазки за Стоуном, то расслабься. Я никуда не пойду.

Теперь Муха, кажется, по-настоящему удивился.

— Почему? — спросил он, совершенно не скрывая своего удивления. Даже больше, кажется, Муха вообще забыл, что предпочитает скрывать подобные эмоции.

— Потому что Стоун рассказал мне все, что мог рассказать.

— А месть?

— Спрашиваешь, хочу ли я убить его? — спокойно проговорил я.

Муха молчал. Казалось, старлей даже не замечал, как необычно сильно для человека, повидавшего так много вещей, что даже в молодом возрасте лучше не видеть, округлились его глаза.

— Хочу каждую минуту, — кивнул я. — Вернее, хотел. И когда вытаскивал его из лап людей Халим-Бабы, и когда мы отражали их атаку в руинах. Вернее, хотел. Но понимал, что это нецелесообразно. Понимал тогда. И…

Я обернулся. Многозначительно окинул взглядом до смерти уставших бойцов-пограничников, ждущих у БТРов и на них.

— И тем более понимаю сейчас.

Муха вдруг выдохнул. Выдохнул, как ему казалось, совсем незаметно. Но я отчетливо уловил в этом его вздохе отголосок облегчения, которое пришло к старлею после мучительно долгого, выматывающего ожидания и еще более выматывающего разговора.

— Хорошо, Саша. Спасибо, — серьезно сказал Муха, но вдруг улыбнулся: — А то мне, реши ты уйти, пришлось бы связать тебя по рукам и ногам и кинуть под лавку десантного отсека командирской машины.

— Не думаю, что у тебя это получилось бы, — улыбнулся я в ответ.

— На самом деле, — старлей сдержанно, очень устало рассмеялся. — На самом деле, я тоже. Тоже не думаю.

— Лежать, собака! — крикнул крепкий, облаченный в форму защитного цвета душман с разгрузкой для магазинов на груди.

Стоун упал на холодные камни, когда душман толкнул его и тем самым сбил с ног.

Они остановились прямо на склоне, лишь укрылись от ветра за бугристой, будто бы врезавшейся в нее скалой, нависавшей над ущельем. Остановились и стали ждать.

Стоун чувствовал себя неважно. Во время головокружительного бегства он несколько раз поскользнулся и пару раз неплохо так приложился к камням. В том числе и головой.

В ушах после такого страшно шумело, голова раскалывалась, а конечности, казалось, отказывались его слушаться. Потеряли всякую координацию. Прямо по пути Стоуна стошнило. Однако американец подозревал, что пренебрежительное отношение окружающих вызвано отнюдь не тем, что его вытошнило остатками советской тушенки прямо у них на глазах. О да, сэр. Совсем не тем…

До начала внезапной, заставшей врасплох группу советских спецов атаки, Стоун вместе с остальными пленными шел под конвоем в середине группы. Душманам: Мирзаку, Халим-Бабе и тому, третьему, имени которого Стоун не знал, связали руки. Уильяму же разрешили идти свободным, без наручников. Да только это не спасло его, когда откуда-то со склонов ущелья по ним открыли огонь.

Стоун хорошо помнил, как затрещали автоматы. Как принялись ухать архаичные полуавтоматические винтовки повстанцев. Помнил, как почти сразу вся цепочка, как по команде, залегла на тропе. Помнил, как командиры советов принялись выкрикивать приказы, организовывая оборону. И, конечно же, помнил, как советские солдаты ответили по духам организованным, сплоченным огнем.

Странно, но в тот момент у Стоуна в голове крутилась лишь одна, совершенно неуместная мысль: «Посмотрите, как они быстро изготовились к бою. Как быстро вычислили и принялись давить огневые точки врага. Вот это выучка. Впечатляет. Очень впечатляет».

Стоун пытался прижать голову как можно ближе к земле, а эта мысль все крутилась и крутилась под треск и хлопки автоматных выстрелов обеих сторон.

Уильям не мог с точностью сказать, что именно тогда произошло. События побежали так быстро, а он так старательно пытался не поймать пулю, что совершенно не следил за ходом боя. Знал лишь одно: каким-то образом душманы умудрились «разрезать» цепь советских бойцов. Отделить голову от середины, а середину от хвоста. Заставить солдат рассыпаться по укрытиям таким образом, что четверо пленных остались под присмотром лишь пяти солдат. А последним, к слову, особо и некогда было присматривать за пленниками.

И тогда закрутилось.

Стоун не видел хода рукопашной. Лишь заметил, что именно Халим-Баба первым решился на нее. Первым, прямо с завязанными руками, набросился на ближайшего русского и принялся драться с ним за автомат. Очень скоро его примеру последовали и остальные пленные — Мирзак и тот второй, имени которого Стоун не знал.

А вот Уильям… Уильям остался в стороне. Кем бы ни были эти повстанцы, а что это именно они, а не пакистанские войска или спецназ ISI, пришедшие за ним, он знал точно. Ни те, ни другие не стали бы использовать допотопные винтовки в бою с русскими.

Эти использовали.

Но знал Стоун также и кое-что другое. Вернее, не знал, а чувствовал. Чувствовал, что пришли именно за ним.

Стоун не видел и того, как протекала рукопашная, бурлившая прямо у него над головой под пулями. Он слишком хорошо знал, что вертеть головой под пулями — последнее дело.

И как ни странно, пленные победили.

— Вставай, американец, — сказал тогда Халим-Баба, чье злое, измазанное кровью лицо первым появилось в поле зрения Стоуна, когда главарь душманов схватил и потянул его за одежду, — вставай. Ты пойдешь со мной.

Стоун хотел было возразить, но быстро получил по лицу тяжелым прикладом автомата Калашникова.

И тогда они принялись отступать. Куда? Стоун не знал. Останутся ли они в живых под градом пуль? Не знал тем более. Он знал лишь одно: если Стоун станет сопротивляться, то умрет. Его либо убьет обезумевший от крови Халим-Баба, либо он нарвется на шальную пулю. И Стоуну было совершенно все равно, чьей эта пуля окажется — русских или афганцев.

Однако он успел заметить, что рукопашную пережили не все. Они отходили втроем: Стоун, Халим-Баба и душман-незнакомец. Хотя последний оказался ранен пулей.

Мирзак же остался там. Стоун слышал его скрипучий крик, когда того ранили или убивали. Он не понял, что случилось с сутулым душманом. Может быть, его убил русский, на которого тот напал. А может быть, и пуля скрытого в камнях повстанческого стрелка. Хотя в общем-то Стоуну было все равно.

Стоун не знал, сколько времени прошло с момента начала их «хаотического отступления». Но он думал, что немного. Потому что очень скоро они нарвались на повстанцев. Их окружили пять, а может быть, десять человек, черными тенями повыраставших из-за камней склона.

— Брось оружие! — тут же приказал один из них, должно быть, командир. Именно тот, что позже толкнет Стоуна на землю.

А потом он оказался здесь. Оказался за этой вдавшейся в гору скалой, изнывая от тошноты, боли в голове и ногах, а также от колкого ветра, что все же как-то умудрялся пробиваться в этот уголок.

— Я бы посоветовал тебе, — угрожающе проговорил Халим-Баба, когда Стоуна сбили с ног, — обращаться с моей добычей поаккуратнее, моджахеддин.

— Твоей добычей? — насупился моджахед, держа автомат наготове.

— Ты знаешь, кто я такой? — Халим-Баба шагнул к нему.

Остальные душманы при этом напряглись, бряцнули оружием. Этот шум смешался с негромкими стонами безымянного душмана, что бежал вместе с ними от русских. Последний мучился от ранения, но, кажется, никто из тех, кто схватил их, даже и не думал помогать бедняге.

— Мне плевать, кто ты такой, — сказал моджахед. — Сейчас этот человек принадлежит Абдул-Халиму.

— Абдул-Халим ошибается, — прошипел Баба, совершенно не обращая никакого внимания на то, что окружившие его воины-повстанцы держали оружие наготове и могли очень быстро привести его в боевое положение. — Американец мой по праву. Его отдал мне Мирзак в уплату калыма. И только мне решать, как распорядиться им.

Моджахед хмыкнул. Многозначительно осмотрел поблескивающую от масла ствольную коробку своего АК-74.

— Твой? Ну тогда попробуй забрать его.

Халим-Баба схватился за советский нож, который прятал за кушаком. Моджахед немедленно поднял оружие. Его примеру последовали еще трое моджахедов, стоящих у него за плечами. Остальные гортанно засмеялись.

— Отставить! — прозвучал низковатый и хриплый, а еще очень властный голос.

Моджахеды, все как один, обернулись. У Стоуна троилось в глазах, но даже он смог заметить, как к таившейся у скалы группе присоединилась еще одна. И вел ее…

— Забиулла, — выдохнул Стоун тихо. Так, чтобы никто не услышал его слов.

— Здравствуй, Халим-Баба, — Забиулла вышел вперед.

Его бойцы, у Стоуна не хватило концентрации посчитать, сколько их было, замерли у Забиуллы за спиной, застыли, словно тени. Казалось, их глаза по-шакальи поблескивают в полутьме. Казалось, они совершенно не походят на людей. Стоун поймал себя на мысли, что ему страшно.

— Забиулла, — Халим-Баба выплюнул это имя, словно ругательство. — Я думал, ты умер в тех пещерах.

— Почему же ты считаешь, что этот человек твой, Халим-Баба? — спросил Забиулла, подходя к нему, позвякивая оружием и выкладкой. — По какому такому, говоришь, праву он принадлежит тебе?

— Ты все прекрасно слышал, Забиулла, — угрожающе прошипел Халим-Баба. — Мирзак отдал его мне. И теперь мне решать, кому его продать. Если вы проводите меня и моего пленного к выходу из ущелья, вполне возможно, я продам его именно Абдул-Халиму.

— Право, — Забиулла ухмыльнулся, — приобретается только вместе с силой. А я что-то не вижу у тебя за плечами четырех, а лучше пяти десятков моджахедов, которые позволили бы тебе говорить здесь о каком-то своем «праве». А вот за моей спиной воины есть. Стало быть, я в своем праве распорядиться Стоуном…

С этими словами Забиулла очень недобро зыркнул на Стоуна. Уильяму показалось, что и его глаза сверкнули так же, как и глаза остальных моджахедов — по-шакальи.

— … распоряжаться Стоуном так, как я посчитаю нужным.

Халим-Баба молчал долго. Когда заговорил, Стоуну, хоть тот и не видел лица главаря душманов, показалось, что Халим-Баба говорит сквозь улыбку:

— Через дорогу на Хумри вы не пойдете. Шурави не пропустят вас там. Через горы — тоже. У вас просто не хватит сил и еды, чтобы преодолеть их. Остается только дорога вдоль «Долины камней», по которой вы возили ваши грузы. А напомнить тебе, чьи люди контролируют выход из этой долины? Чьи люди охраняют его?

Теперь долго молчал Забиулла.

— Случись что со мной, — дополнил Халим-Баба, — или с моим американцем, мои моджахеддин не выпустят вас из этих мест. Ты останешься тут, Забиулла. На Катта-Дуване.

Забиулла хмыкнул.

— Значит, ты предлагаешь право прохода взамен на Стоуна? Так? Видит Аллах, такая сделка будет очень невыгодной для тебя. Абдул-Халим это запомнит.

— Нет, — покачал головой Халим-Баба.

— Что, «нет»? — переспросил, насторожившись, Забиулла.

— Первое, — начал Баба, — американец мой. Второе: если Абдул-Халим хочет заполучить его, взамен он окажет мне одну услугу.

— Твоя наглость не знает границ, — недобро засмеялся Забиулла.

— Я в своем праве, — возразил Халим-Баба.

— Так… И о какой услуге идет речь?

— Он подключит свои связи с пакистанскими шпионами, — быстро ответил Баба, — чтобы найти для меня одного человека. Одного солдата. Того, кто отобрал у меня невесту, а вместе с ней и знатное имя. Того, кто убил моих людей. Того, кто унизил меня. И теперь должен заплатить за это.