Пограничник. Том 13: Операция "Янус-1"

Глава 2

— Наши? — в задумчивом напряжении прошептал Алим и затушил коптилку. Мы оказались в полной темноте. — Выследили и кинулись вдогонку?

Я смолчал.

Снаружи шумело. По большей части шумел ветер. Сегодня он оказался слабее, чем обычно. Порывы его не накатывали валами, не срывались в свист, как бывало в горах по ночам. Ветер лишь завывал, негромко, как-то издали. Как-то замогильно.

Потому среди этого, звучащего как бы на фоне, шума очень ярко выделялся другой — резкий хруст и шелест можжевеловых кустов. Несколько раз мне даже показалось, что я слышу человеческий голос. Однако слов, конечно же, различить было невозможно. Хотя, впрочем, это мог быть лишь обман слуха.

— Девочка им всё разболтала? — ещё сильнее напрягся Канджиев и даже подтянул поближе автомат. Тронул ручку затворной рамы так, будто бы хотел передёрнуть. Но передумал.

— Или, может, животное какое? Шакал? — прошептал он, продолжая строить догадки так, будто бы пытался успокоить себя последней из них.

— Будь здесь, — сказал я, подбирая автомат, — я попробую поглядеть.

— Давай я, — нервически пошевелился Алим, пересаживаясь на ноги. — Я тише тебя хожу.

— Сиди уж. Я слыхал, как ты пыхтел, когда в нору забирался.

С этими словами я указал взглядом на раненое плечо Канджиева. Алим нахохлился, но здравый рассудок всё же пересилил его острое желание доказать, что он всё ещё полезен.

А мне такого доказательства и не требовалось.

Я медленно, оберегая голову от тесных сводов, поднялся. К счастью, почва тут, в пещере, была достаточно мягкой, то ли песочной, то ли глинистой. Сырая земля нагоняла зябь, но оказалась неплохим подспорьем, когда мне пришлось двигаться почти бесшумно.

Я подобрался к норе. Забрался на неудобные каменистые ступеньки. Потом, оказавшись у жерла пещерки, замер. Прислушался.

Шум в кустах, к слову, кончился почти так же быстро, как и появился. А потом я услышал хоть и приглушённый, однако очень отчётливый отзвук человеческого голоса. Тон был злым. Казалось, кто-то достаточно громко ругался.

Я медленно перевесил автомат на шею. Оберегая крышку АК от того, чтобы она задела о камни, полез выше. А потом выглянул из норы.

Почти всё пространство передо мной заслонили собою кусты. И всё же они были не настолько высоки, чтобы закрыть ещё и хмурое, бугристое небо. А на его фоне я как раз и увидел его.

Тёмный, почти неразличимый силуэт незнакомца маячил впереди. Кем бы он, этот незнакомец, ни был, он что-то искал у «Вороньей скалы».

— Что там, Саша? — из недр нашей норы вдруг раздался беспокойный шёпот Канджиева.

— Тихо.

Я наблюдал, ждал. Человек вёл себя неуверенно, суетливо. Вёл так, будто бы был один. И страшился этого. А ещё он что-то искал. Однако по его неэкономным движениям, по его блужданиям у подножия скалы я понял — он вряд ли ищет нас. Скорее всего, он просто не знает, что он ищет. Вполне возможно — хочет просто абстрактного укрытия. Хочет спрятаться от ветра, ночи и непогоды.

И причудливая «Воронья скала», чей край, точно огромный птичий клюв, нависал над склоном, могла сойти за какое-никакое, но всё же убежище.

Тогда я подумал, что Махваш, возможно, именно так и нашла свою пещерку. Что она укрылась сначала под «клювом» скалы, а потом уже нащупала и нору.

Подтверждая мои догадки, неизвестный, охая и пыхтя, скрылся из виду. А потом и вовсе затих где-то под скалой.

Я подождал ещё немного. Снова отмахнулся от нетерпеливого вопроса Канджиева. Убедившись, что человек действительно один, я вернулся к Алиму.

— Человек, — сказал я. — Один. Возможно, заблудившийся пастух или душман.

— Он ушёл? — спросил Канджиев.

— Нет. Укрылся под скалой.

Я не видел, как Алим нахмурился, однако, судя по тому, что снайпер тяжело, а ещё очень нервно засопел, вся ситуация ему совсем не нравилась. Мне, впрочем, тоже.

— Переждём? — спросил он после недолгого молчания.

— Рисковать нельзя, — возразил я. — Пока мы тут сидим, мы в худшем положении, чем он. Одна-единственная граната — и мы покойники.

— С чего бы ему кидаться в нас гранатой? — удивился Канджиев.

— Ну, например, со страху.

Алим ничего не ответил. Видимо, задумался.

— Значит, будем брать? — спросил он наконец.

— Сдюжишь? — ответил я вопросом на вопрос.

Канджиев не думал ни секунды.

— Да, — ответил он решительно.

Я вздохнул.

— Алим, что ты пытаешься доказать?

Ответом мне снова стало молчание. Оно затянулось несколько сильнее, чем следовало бы. Значит, вопрос удивил Канджиева.

— О чём ты…

— Алим, — покачал я головой. — Ты всегда был осторожным охотником. Благоразумным человеком. Именно это и спасало жизнь как тебе, так и многим другим. И никогда, слышишь? Никогда безрассудством ты не отличался.

Алим промолчал. В темноте я заметил, как он слегка опустил голову. Он понимал, что я имею в виду.

— Если ты думаешь, что своей отчаянной отвагой искупаешь передо мной какую-то вину, то это не так. Потому что вины нет.

— Я… — начал было Алим, но не закончил.

Он хотел сказать ещё что-то, но я поднял руку в останавливающем жесте. Прислушался. Где-то у нашей пещеры послышался сухой человеческий кашель. Видимо, ничего не подозревающий незнакомец устроился на ночлег. Но в холоде, под вой ветра, заснуть он не сможет. Лишь погрузится в чуткую полудрёму.

Нужно было действовать быстрее, чем он заподозрит, что прямо у него под ногами прячется ещё кто-то.

— Ты ранен и у тебя жар, — проговорил я, глядя не на Алима, а наружу, вон из пещеры. — Потому я повторю: сдюжишь?

Алим ответил не сразу.

— Если… Если буду на подхвате, то должен.

— Хорошо. Только без глупостей. И на рожон не лезь.

Мы принялись медленно, очень аккуратно выбираться из нашей норы — сначала я, за мной — Алим. Двигаться было совершенно неудобно. То и дело мы рисковали наступить в можжевеловые кусты или, того хуже, оступиться и повалиться в шумный, суховатый кустарник.

Пришлось двигаться наполусогнувшись, сильно прижимаясь к неудобной форме скалы. Аккуратно и медленно преодолевать её выпуклые участки. Прятаться во впадинах. Готов поспорить, если бы не мерно шумящий ветер, незнакомец уже давно бы понял, что кто-то крадётся рядом.

Когда мы обогнули бугристый выступ «шеи» каменной птичьей головы, то наконец увидели его. Человек, укутавшись в шерстяное покрывало, прильнул к скале спиной. Он лежал прямиком под козырьком «клюва» и напоминал пыльный мешок, брошенный проходившим здесь когда-то путником. Вернее, напоминал бы, если б не автомат, который незнакомец обнял, нацелив дуло в подножие скалы.

Человек оказался душманом. Ну почему он здесь один?

Казалось, человек дремлет. Видимо, усталость заела его настолько, что он просто не в силах был сохранять бдительность. И не сохранил. Даже дал нам с Алимом возможность занять удачные позиции.

Я встал практически над ним. Совершенно спокойно направил дуло автомата на незнакомца. Алим сел правее него, тоже взяв мужчину на мушку.

А потом я просто свистнул.

Душман вздрогнул, чуть не выронил автомат, но всё же вцепился в цевьё дрожащими руками. Уставился на меня дурным взглядом.

— Оружие, — кивнул я на него автоматом. — Брось.

Алим что-то добавил на пушту. Душман, очевидно не успевший заметить снайпера, вздрогнул ещё раз. Выкатил на Канджиева безумные от страха и неожиданности глаза.

— Н-не… убивай… — умудрился выдавить он дрожащим голосом.

— О… ты смотри, — мрачно проговорил я. — По-нашему шпрехает. Оружие, говорю, на землю.

Взгляд душмана принялся перескакивать от меня к Алиму и обратно. А потом он, словно бы очнувшись от сильного шока, медленно поднял автомат коробкой вперёд.

«Ты посмотри, какой опытный, — подумал я с усмешкой, — знает, как оружие сдавать. Как держать его таким образом, чтобы все вокруг понимали — ты не успеешь перехватить автомат и выстрелить. Не успеешь, если даже захочешь».

Кажется, душман оказался пленником со стажем.

Раскутавшись из своего одеяла, дух очень медленно положил оружие перед собой. Потом, не ожидая никаких приказаний, столь же медленно вытащил нож из-за кушака и бросил рядом с автоматом. Послушно поднял руки.

— Не убивай… Не убивай, добрый шурави. Я потерялся… Я… Я ищу, где отдыхать!

Душман говорил с сильным акцентом и серьёзно коверкал слова. Очень неудачно путал ударения и выделял шипящие звуки. Но всё же говорил на русском языке. Это облегчало дело.

— Кто такой? — спросил я, даже и не думая опускать своего автомата.

— Я… Я Абубакар… — с трудом, испуганно просипел душман.

Утро, как часто бывало в горах, стояло серое и промозглое. Перед рассветом пошёл неприятный, зябкий дождь. Подхватываемый хоть и не слишком сильным, но порывистым ветром, он колол лица, норовил попасть за шиворот.

К восходу солнца всё стихло. Здесь, на дне ущелья, установилась неприятная зябкость. А ещё стоял плотный молочно-серый туман.

Муха стоял у командирской машины. Стоял и наблюдал за дорогой.

— Подходят, товарищ старший лейтенант? — обеспокоенно спросил Геворкадзе, сидевший на корточках у колеса.

— Должны вот-вот быть, — напряжённо проговорил Муха.

Мрачный Андро помрачнел ещё сильнее. Снял панаму. Пригладил вихрастые, тёмные и влажные после дождя волосы.

— И… и что вы им скажете? — спросил он негромко.

Весть о том, что спецгруппа должна добраться до их позиции утром, пришла поздно ночью. Муха знал, что вчера, примерно в полдень, два отделения ДШМГ погранотряда, а также специалисты то ли из КГБ, то ли из ГРУ, высадились в горах, примерно за двадцать — двадцать пять километров от их позиции. В безопасном месте. До позиции разведвзвода группа должна была дойти пешком.

Муха не знал подробностей о том, кого именно сопровождают десантники из ДШМГ. Не знал и оттого переживал ещё сильнее.

«Подготовить личный состав к подробному опросу — крутились у него в голове мысли о приказе начмана, — ничего не предпринимать».

— Ничего не предпринимать, — несознательно пробурчал Муха себе под нос.

— Чего? — не расслышал Андро Геворкадзе.

— Чего «чего»? — угрюмо переспросил Муха.

— Вы чего-то сказали, товарищ старший лейтенант? А то я не расслышал.

— Ничего. Ничего не сказал, — немного помолчав, ответил старлей.

Мухе показалось, что сержант снова задаст вопрос о том, что же предпримет Муха, если встанет вопрос о Селихове, но Геворкадзе, безошибочно уловив настроение своего командира, больше его не задал.

Муха почувствовал облегчение от этого.

Впрочем, облегчение быстро испарилось, сменившись неприятной, ползающей по всем внутренностям тревогой. А потом она и вовсе превратилась в беспокойство.

Всё потому, что из тумана, один за одним, стали выходить люди. Сначала проявлялись их нечёткие, тёмные очертания. И только потом, когда они приближались метров на тридцать, Муха мог разглядеть бойцов.

«Ни один секрет не просигналил, — мысленно и с недовольством отметил про себя Муха, — ни один».

Впрочем, он быстро одёрнул себя, прекрасно понимая, что пограничники, ровно так же, как и он сам, скованы почти непроглядным туманом.

В головном дозоре следовали пограничники, облачённые в маскхалаты. На груди некоторых, в разрезе халата, Муха видел тельняшки с синими полосами — символ, которым некоторые погранцы из десантно-штурмовых групп любили подчёркивать свою принадлежность именно к ВДВ.

Муха знал, что особо умудрённые бойцы умудрялись находить где-то открытые кителя, что носили десантники, и обряжаться в них. Естественно, и то, и другое происходило по личной инициативе бойцов — неуставщина, одним словом.

А ещё Муха знал, что разные начальники относились к подобным проделкам бойцов по-разному. Начальник Московского не одобрял, но посматривал сквозь пальцы.

На первый взгляд, вся группа, снабжённая маскировочными халатами, казалась совершенно однородной. Если не присматриваться, можно было подумать, что все, кто приблизились к точке взвода, — пограничники.

Однако Муха быстро понял, что это было не так.

В середине группы шли бойцы, державшиеся особняком. Неопытному глазу могло показаться, что это вовсе и не так. Что все солдаты топают одной более-менее разряжённой цепью, и всё же середка отставала от головного дозора несколько больше, чем следовало бы.

«Спецы, — подумал Муха, — да что-то их много. Сколько? Раз, два, три… Шесть… Нет, вроде бы семь человек».

Геворкадзе поднялся. Поправил бушлат и нацепил панаму. Уставившись на прибывающих, вздохнул.

— Чего стоишь? — буркнул Муха Геворкадзе, который, словно заворожённый, наблюдал за появляющимися из тумана людьми. — Поднимай парней. Готовность две минуты. Всех по местам. Свои идут, но проверка. Всем сохранять спокойствие.

Геворкадзе отрапортовал «Есть» и убежал вдоль колонны. Быстро исчез в тумане. Тут и там за своей спиной Муха заметил робкое шевеление. Бойцы, кто отдыхали, поднимались на ноги. Быстро, но тихо они стали занимать позиции за машинами и БТР, у камней и за импровизированными брустверами.

Геворкадзе вернулся быстро. Муха тут же стянул с плеч плащ-палатку. Сунул сержанту.

— Селихова нет, со мной пойдёшь их встречать.

— Й-есть… — вроде бы растерялся Андро, но потом быстро взял себя в руки, сунул плащ-палатку кому-то из своих бойцов.

Спецгруппа приближалась к лагерю намеренно открыто. Не таилась, давая себя опознать. Пусть за спиной солдат осталось солидное расстояние, однако они выглядели далеко не такими уставшими, как парни из разведвзвода. Хоть маскировочные халаты их и потемнели от сырой, смоченной дождём пыли, но создавали впечатление все ещё относительно свежей формы. Не то что мятые-перемятые кителя, брюки, галифе да бушлаты Мухиных ребят.

Спецгруппа остановилась метрах в пятнадцати перед БТРами Мухи. Вперёд вышел один из пограничников — высокий, худощавый, он стянул капюшон плащ-палатки. Встряхнул и нацепил влажноватую панаму. Выпрямился. Остальные ждали в молчании.

— Товарищ старший лейтенант! — взял под козырёк боец, — спецгруппа в составе двух отделений ДШМГ, оперативной группы специального назначения «Каскад» и представителей особого отдела прибыла к вам в расположение для выполнения специального задания.

Голос бойца, низкий, суховатый, показался Мухе смутно знакомым. Да и черты его лица, казавшиеся несколько расплывчатыми сквозь тонкую дымку тумана, — тоже.

— Командир группы, — продолжал боец, — майор ГРУ Наливкин! Докладывает старшина десантно-штурмовой манёвренной группы Московского погранотряда прапорщик Черепанов!

Муха несколько раздражённо выдохнул. Он знал прапорщика Черепанова. Знал, что тот служил на одной из линейных застав, но на какой именно — позабыл. А ещё Черепанов Мухе совсем не нравился. Старлей считал его упрямым и страшно твердолобым занудой, что на раз-два разрешал себе спорить с офицерами чуть ли не по любому поводу.

— Вот те на… — пробурчал Муха себе под нос.

— И ГРУ и КГБ, — тихо поддакнул Андро. — Всё в одном, как говорится, флаконе…

Муха не ответил, но махнул рукой — мол, да я не о том. Правда, он не был уверен, что Геворкадзе правильно понял его жест. В сущности, старлею было это безразлично.

Первую нервную реакцию у него вызвал именно Черепанов. И только несколько секунд спустя он подумал о том, что гости, которые к нему пожаловали, гораздо серьёзнее, чем он мог себе представить.

Когда Мухе сообщили о некой «спецгруппе», в составе которой придёт «особенный контингент», старлей ожидал увидеть особиста. Ну, может, двух-трёх.

«Многовато важных аббревиатур для нашего узкого ущелья, — мрачно подумал старший лейтенант, — ровно на две больше, чем хотелось бы».

Муха прочистил горло, понимая, что молчание, возникшее, когда Черепанов закончил рапортовать, слишком уж затянулось. Он вышел вперёд. Поискал взглядом командира спецгруппы.

Задача эта была совсем непростой. Бойцы группы казались настоящими близнецами — все как один одинаковыми. Однако командир ему неслабо помог: он, рослый, крепкий, широкоплечий, сделал шаг вперёд.

Конечно, Муха точно не знал, действительно ли именно этот боец — командир. Более того, сложно было разобрать, офицер он или солдат. Тем не менее, рискуя попасть в дурацкое положение, Муха выступил вперёд, уставился на широкоплечего и взял под козырёк. Судя по тому, что никакого замечания не последовало, Муха угадал.

— Товарищ майор! — проговорил Муха, — Докладывает старший лейтенант Муха, командир разведывательного взвода четвёртой мотоманёвренной группы погранвойск КГБ. Разведвзвод в количестве семнадцати…

Муха осекся, но быстро поправился:

… — шестнадцати человек, включая меня, выполняет боевую задачу по охране и обороне захваченной колонны противника и прилегающей местности.

Бойцы спецгруппы стояли неподвижно. На миг старшему лейтенанту показалось, что это и не люди вовсе. Что это какие-то миражи, навеянные туманом. Что они вот-вот исчезнут, развеются. Что от них вот-вот не останется и следа.

— Задача выполняется, — продолжил он. — В ходе боестолкновения с превосходящими силами противника вверенное мне подразделение уничтожило автоколонну из пяти единиц техники. А также уничтожило личный состав противника. Были захвачены трофеи: стрелковое вооружение, боеприпасы, документация. Все они зафиксированы и подготовлены к осмотру. В ходе исполнения боевой задачи нами захвачен один пленный. Также в ходе вынужденной спасательной операции спасён, а вернее спасена, местная жительница. Несовершеннолетняя.

Мухе показалось, что Наливкин как-то странно пошевелился. Будто бы сделал такое движение, что хочет убрать руки с автомата, висевшего у него на груди, и скрестить руки. Однако он ничего не сделал. Муха почувствовал странное, мимолётное, как выдох, облегчение. Но всё равно не смог расслабиться. Не смог отпустить собственное напряжение, сковывающее всё тело в предвкушении дальнейших… горьких событий.

— Посторонние лица в расположении взвода отсутствуют, — проговорил Муха и сделал небольшую паузу. Потом спросил: — Разрешите продолжить выполнение задачи?

В ущелье повисла тишина. Тишина почти столь же густая, как и туман, лежавший на дне ущелья.

— Разрешаю, — прозвучал наконец низкий, несколько трубный голос майора.

Только после этого группа из недвижимых статуй превратилась в нормальных людей. Они зашевелились. Забряцали оружием. Кто-то кашлянул. Бойцы устало побрели к БТРам.

Муха и Геворкадзе направились им навстречу, но дальше границы, что очертили края брони их БТР, не зашли.

— Ну здравствуй, старший лейтенант, — несколько насмешливо поздоровался майор Наливкин. Ну что? Всё воюете?

Мухе не понравился панибратский тон майора. А шутки он и вовсе не оценил. Впрочем, Наливкин быстро это заметил и нахмурился.

— Здравия желаю, товарищ майор, — суховато ответил Муха. Протянул протянутую Наливкиным могучую пятерню.

Поздоровался так же и с остальными офицерами: близнецами-лейтенантами из «Каскада», а также особистами и старшиной Черепановым.

Черепанов угрюмо уставился на разрушенную колонну. Поджав губы, засопел.

Особистов, к слову, оказалось трое. Однако знал Муха только одного — капитана Тюрина, который несколько раз наведывался к ним в мангруппу, расследуя дисциплинарные нарушения солдат. С остальными — невысоким и чернявым таджиком Шариповым и рослым, светловолосым Орловым, — он знаком не был.

— Значит так, — начал Наливкин, когда неформальное знакомство закончилось, а Черепанов повёл своих погранцов занимать оборону вместе с парнями Мухи. — Думается мне, товарищи офицеры особого отдела немедля примутся за осмотр вещественных улик и документов.

С этими словами Наливкин глянул на троицу особистов. Муха почему-то ожидал, что те все разом потемнеют лицами. Однако потемнел только Орлов.

— А мы с тобой, — Наливкин понизил голос, — потолкуем кое о чём.

— Знаете, товарищ майор, — вдруг подал голос Орлов.

Голос оказался сильным, командирским. Зычным. Муха даже внутренне от него вздрогнул.

— Знаете, товарищ майор, — мне бы хотелось в первую очередь начать с допроса личного состава. Пока, так сказать, память у них ещё свежа.

— Думаю, пока вы занимаетесь трофеями, протухнуть она не успеет, — кисловато пошутил Наливкин.

Шарипов и Тюрин переглянулись. Взгляд Орлова недобро, а ещё очень упрямо блеснул.

— Вынужден настаивать, — ответил Орлов. — А начать я хочу с вашего замкомвзвода. Скажите, где тут старший сержант Селихов?