Пограничник. Том 13: Операция "Янус-1"

Глава 5

Спустя два часа после восхода солнца…

— Как ты, Алим? Сдюжишь? — спросил я, когда мы преодолели вершину и принялись спускаться по склону с обратной стороны.

Подъем дался Канджиеву тяжело. На рассвете, после пробуждения, он, казалось, был совсем плох, и я уже решил, что придется оставить Алима в пещере. Что дальше идти он не сможет. Однако Канджиев запротестовал. И пошел дальше. К счастью, через тридцать минут подъема, он более-менее расходился. Однако ненадолго.

— С-сдюжу… — пробурчал Канджиев, ища куда поставить ногу.

Сам он идти уже не мог, а потому использовал найденную где-то на склоне палку для опоры.

— Давай привал, — осматривая обратный склон горы, сказал я. — Передохнем немного, а потом снова в путь. Идти уже недолго.

Алим тяжело уселся на камень. Отбросил висящий на ремне автомат на бедро, потому что тот мешал ему устроиться поудобнее. Потом утер рукавом бушлата блестящий от испарины лоб. Поправил панаму.

— Ты думаешь, они придут за нами? Наши придут? — спросил Алим, наблюдая, как я достаю из вещмешка и ставлю на камни последнюю банку тушенки.

— Так или иначе, мы их вынудим прийти, — сказал я, отпив из фляжки немного воды.

Алим замолчал. Молчал долго. Ветер трепал его влажные, отросшие волосы, упавшие на лоб.

— Это все из-за меня, да? — наконец сказал он.

— М-м-м?

— Если б не моя рана тебе бы не пришлось оставлять им подсказки, — монотонно, несколько растягивая слова от усталости и болезни, продолжил Канджиев. — Мы бы могли подобраться к Американцу сами. Так? Ты ведь хотел, чтобы мы подобрались сами…

— Не говори глупостей, Алим, — глядя не на Канджиева, а на развернувшиеся перед глазами горы, ущелья и скалы, проговорил я.

Несмотря на серую, пасмурную погоду, несмотря на ветер и неприятный дождь, пейзаж оставался неописуемо красивым. По правую руку развернулась огромная, монументальная гора, покрывавшая своей тенью большую часть Темняка. Все, что развернулось впереди, под ее склонами, все эти непроходимые скалы и ущелья, на ее фоне казались какими-то игрушечными. Какими-то ненастоящими.

Снежные шапки, покрывавшие некоторые более высокие вершины, были словно бы раскрашены неловкой рукой ребенка. Туманы, что царили в низинах, — пролитое маленьким художником молоко.

И только лишь она, лишь «Гора поедающая солнце», как называли ее местные, казалась настоящей.

— Ты мне доверился, Саша, — настаивал Алим, — а я опять тебя подвел. Я…

— Я бы мог позвать с собой кого угодно другого, Алим, — прервал его я, щурясь от ветра и дождя. — Даже Сережа Матовой порывался идти, помнишь? Но я взял с собой тебя. И знаешь почему?

Алим молчал. Лишь поднял на меня взгляд своих болезненных, красноватых глаз. Однако мне не нужен был встречный вопрос, чтобы ответить ему.

— В нашем взводе много хороших бойцов, Алим. Но только тебе я мог довериться. Знал, что могу на тебя положиться в таком моем отчаянном предприятии.

— На меня? — Алим задал этот вопрос, казалось бы, удивленно. Однако на его лице проявилась робкая улыбка. — Да посмотри на меня. Какой я сейчас солдат? Развалина да и только.

Он показал мне правую, в ослабших бинтах руку, замотанную так, чтобы можно было вести огонь из автомата.

— Вон, все ногти уже растерял — хохотнул Алим.

— Я тебя когда-нибудь подводил, Алим? — спросил я вполне серьезно.

Алим тоже посерьезнел.

— Нет.

— Вот и ты меня — нет. Знаю, что и в этот раз не подведешь.

Я обернулся, подставив ветру лицо. А потом сказал:

— Ну пойдем. Привал окончен.

Несмотря на то, что Абубакар решил скоропостижно скончаться, он рассказал нам многое о том, где находится и как выглядит логово Мирзака. Указал примерный путь. Знал, что идти нужно было на север, а восходящее солнце постоянно держать по правую руку. Так мы и сделали. А потому в скором времени добрались до пещеры.

Укрытие духов сложно было бы рассмотреть на фоне серого горного пейзажа. Пещеру хорошо скрывали сланцевые, наслоившиеся друг на друга скалы. Стоянку выдало одно обстоятельство — мы заметили, как к ней, вверх по очень плоскому склону поднимаются конники.

Не меньше двадцати бойцов-душманов верхом подъезжали к пещере.

— Набрехал Абубакар, — сказал Алим, когда мы с ним спрятались за камнями и принялись наблюдать. — Говорил, их осталось едва пятнадцать человек. А тут вон сколько. Да все еще и верхом.

Я молчал. Смотрел, как конных встречают пешие, выбравшиеся из пещеры разбойники. Одни разительно отличались от других. Если верховые носили, по большей части, одежду защитного цвета, выглядели свежими и хорошо вооруженными, то те, что вышли к ним из укрытия, походили больше на оборванцев, чем на солдат. Они были одеты разномастно: кто в чапан, кто в халат. Иные, словно какие-то нищие, и вовсе выходили в одних только рубахах.

— Сдается мне, — проговорил я, — это разные банды.

— Махваш говорила, что ее замуж выдать хотят, — зажмурившись и смахнув пот с бровей, проговорил Алим. — Думаешь, за ихнего главаря?

— Не исключено, — кивнул я, — давай-ка подберемся к ним поближе. Только тихо.

Выходя из пещеры, Мирзак проклял все на свете: и собственную дочь Махваш, и шурави, которые ее похитили, и, конечно, Халим-Бабу, явившегося на утро четвертого дня, как они и договаривались.

Последнее обстоятельство особенно портило Мирзаку настроение. Ведь срок в три дня назначил Халим-Бабе он сам. И не сдержал своего обещания. Теперь Мирзаку предстоял серьезный и очень тяжелый разговор с Халим-Бабой.

Но даже не это было главной причиной ужаснейшего настроения Мирзака. Ужаснейшего и в высшей степени подавленного. Главным было то, что сорвалась перспективная женитьба, от которой выигрывали все — и Мирзак и Халим-Баба.

Для Мирзака это была не сделка. Это был спасательный круг, брошенный ему в бурное море войны, где его утлая лодка давно давала течь.

Выгода женитьбы виделась Мирзаку не в абстрактных подсчётах, а в простом и ясном спасении. Халим-Баба давал стены. Не метафору, а самые настоящие толстые стены своей укреплённой усадьбы. Туда, в безопасное сердце долины, можно было отогнать отары, спрятать семьи оставшихся бойцов, хранить зерно, не опасаясь, что его разбомбят или сожгут ночным набегом беспокойные соседи. Это была незыблемость, о которой Мирзак, вечно кочующий по скальным нишам, уже забыл.

Халим-Баба давал плеть. Но не для наказания, а для управления. Его связи с пакистанцами, контроль караванной дороги — это не туманные разговоры, а конкретные вещи: медикаменты в заводских упаковках, аккумуляторы для раций, зелёные ящики с патронами, где каждый блестит от смазки.

Со всем этим голодные, но злые бойцы Мирзака превратились бы не просто в отряд, а в реальную силу. Силу, которую уважают, с которой считаются, которой платят за проход по её земле, а не гоняются за ней по всему ущелью.

Но главное — Халим-Баба давал имя. Нет, не свое имя. Оно Мирзаку было не нужно. Он возвращал Мирзаку его собственное. Старое, потрёпанное имя его рода, которое теперь снова значило бы что-то. Через этот брак Мирзак из «того самого оборванного командира с южного склона» снова становился Ханом. Зятем влиятельного человека, чей голос весом в совете старейшин.

Для Мирзака женитьба была не простой продажей дочери. Это был выкуп — выкуп его будущего, его наследия, чести его деда, которую он, Мирзак, растерял в бесконечных мелких стычках и борьбе за пропитание.

Мирзак понимал, что и Халим-Баба остался бы в выигрыше. Его наследник получил бы знатное происхождение по линии семьи Мирзака. А вместе с тем — законные права на земли, уже давно занятые крестьянами. Земли, которые Мирзак не мог забрать себе по причине того, что у него просто-напросто не доставало на это сил. У Халим-Бабы достало бы. И никто в округе не мог бы объявить его захватчиком и вором чужого имущества.

Мирзак отдавал цветок из своего оскудевшего сада. А взамен получал обратно весь сад. С землёй, водой и высокими стенами, которые не дадут ему больше засохнуть. В этом была страшная, отчаянная, но железная логика Мирзака. И теперь, когда цветок увял, украденный невесть кем, он с ужасом понимал, что сад, который он уже почти ощущал в своей руке, превращается в пыль. И эта пыль горчит на губах, как пепел.

Выйдя на свет, Мирзак, впрочем, быстро взял себя в руки. Даже притворно улыбнулся Халим-Бабе, чьи верховые окружили подходы к пещере со всех сторон.

— Халим-Баба! Здравствуй, старый друг, — проскрипел Мирзак, раскинув сухощавые руки. — Ты как всегда верен себе. Видит Аллах, о тебе говорят верно — Халим-Баба никогда не опаздывает.

Халим-Баба, статный мужчина лет пятидесяти, с темным, обветренным, но правильных черт лицом и аккуратной клиновидной бородой, глянул на Мирзака несколько надменно, с высоты не конского роста, а собственного авторитета.

Халим-Баба был одет в простую, но качественную одежду: коричневую пуштунскую рубаху, на которую надел темно-коричневый жилет. Жилет проглядывал сквозь распахнутый на груди крепкий, сшитый на заказ халат, перевязанный цветастым кушаком. За кушаком, Баба, к слову, держал старинный афганский кинжал пеш-кабз с рукоятью из рога.

«Не по происхождению тебе такой кинжал, — раздраженный взглядом Халим-Бабы, подумал Мирзак, — совсем не по происхождению. Не подходит он такому простолюдину, как ты».

Естественно, своего недовольства Мирзак Халим-Бабе не выдал.

— Моя многоуважаемая невеста, — начал Халим-Баба низким, но зычным и очень сильным голосом, — моя Махваш, за которую, к слову, я уже уплатил богатый калым, нашлась?

Мирзак не смог выдержать взгляд Халим-Бабы. Сделал вид, что оценивает собственных солдат. На фоне холеных, сильных и вооруженных новыми советскими и китайскими автоматами конников Халим-Бабы, они выглядели прескверно. И этот факт еще сильнее подпортил Мирзаку его и без того гадское настроение.

Мирзак попытался выпрямиться настолько, насколько позволяли его сутуловатые плечи.

— У меня плохие новости, Халим-Баба. Махваш не пропала. Ее выкрали шурави.

Халим-Баба нахмурился.

— Но… но я знаю, где они стоят, — поспешил оправдаться Мирзак. — Если мы объединим силы, если нападем быстро, то сможем отбить ее. И тогда…

Халим-Баба жестом хозяина поднял руку. Сам не зная почему, Мирзак подчинился и замолчал. А потом устыдился собственного молчания.

— Нападать на советских солдат? Сейчас? — мрачно спросил Халим-Баба. — Да ты никак лишился рассудка, Мирзак-хан.

— Я…

— У нас был уговор, — бесцеремонно перебил его Халим-Баба. — Ты находишь девчонку за три дня. Если нет — свадьба отменяется.

Халим-Баба свел свои густые, поседевшие брови к выдающемуся носу.

— Ты свою часть уговора не выполнил.

— Дай еще день и я найду. Мои люди…

— Твои люди, — покачал головой Халим-Баба, — настолько устали и оголодали, что не найдут и вши на своем горбу.

Мирзак хотел было возразить, даже возмутиться неуважению, но вид холеных всадников Халим-Бабы быстро отрезвил его.

— Ты зря отказываешься, Халим-Баба. А как же земли? Как же пастбища и поля, что мы могли бы получить?

— Поля и пастбища, — Халим-Баба приподнял бороду, — я получу и так. Правда потратить, в таком случае, придется не деньги, а чужую кровь. И у меня, в отличие от тебя, Мирзак, есть для того и люди и оружие. Если не вышло простым путем, то выйдет другим, тем, что посложнее.

Мирзак нахмурился и даже хотел было ответить. Ответить смело и достойно, однако понял, что отвечать-то ему и нечем.

— Свадьбы не будет, — повторил Халим-Баба. — А это значит, мой не состоявшийся тесть, калым нужно вернуть.

Эти слова вызвали неприятные, колкие мурашки по всей сутулой спине Мирзака. Он украдкой посмотрел на своих моджахедов. И в очередной раз убедился, что если закрутиться, то они ничего, ну совершенно ничего не смогут противопоставить воинам Халим-Бабы. Не смогут, даже если решатся драться. А в последнем Мирзак сильно сомневался.

— Я не смогу вернуть тебе твои деньги, — собравшись с силами, проскрипел Мирзак.

Халим-Баба потемнел лицом.

— Но у меня есть, — поторопился продолжить Мирзак, — есть одно предложение, уважаемый Халим-Баба. У меня есть кое-что такое, что, возможно, ты найдешь гораздо более ценным, чем твои деньги, оружие и лошади, что ты передал мне в качестве калыма.

Халим-Баба недоверчиво посмотрел на Мирзака.

— Да? И чем же таким, кроме, разумеется, потерянной дочери, ты обладаешь, уважаемый Мирзак-хан?

— Правильнее будет сказать «Кем», — видя, что Баба заинтересовался, облегченно проскрежетал Мирзак.

— Зараза… — прошипел Алим, наблюдая за картиной, разворачивавшейся у пещеры.

Вместе с Канджиевым мы подобрались к душманам поближе. Заняли позиции за большим, размером с автомобиль камнем, что стоял на склоне. Нас с духами разделяли едва ли тридцать метров.

Пусть мы не могли расслышать, о чем шел разговор, но понять, что тут делается, было несложно.

— Они хотят выдать им… — Алим снова прильнул к окуляру моего бинокля.

Он не договорил. Ведь договаривать не было нужды.

Наблюдая за духами сквозь оптический прицел своего АК, я видел, как люди Мирзака вывели к незнакомцам… Уильяма Стоуна.

Побитого, грязного, связанного, они вытащили его из пещеры и бросили к ногам Мирзака.

Душман что-то сказал всаднику. Тот, раздумав немного, спешился. Приблизившись к Стоуну, схватил американца за лицо. Всмотрелся в него так, как всматривается коневод в зубы покупаемому жеребцу. Потом о чем-то заговорил с Мирзаком. Они говорили достаточно долго.

— Видать, американец сейчас уйдет, — напряженно то ли от болезни, то ли ввиду сложившейся ситуации, проговорил Алим. — Сейчас они его просто заберут…

Наконец, по команде главаря всадников, еще двое его людей спешились и пошли к Мирзаку и американцу.

Медлить было нельзя.

— Будь здесь, Алим. Прикрывай, — бросил я, беря автомат и поднимаясь на ноги.

— Что⁈ А ты? Куда, ты, Саша⁈

— Я вниз. Спускаюсь к ним.

— Что⁈ Но их там больше трех десятков! Саня, стой! Не ходи, Саня! Куда ты⁈