Пограничник. Том 13: Операция "Янус-1"

Глава 24

— Как это… Уезжаешь? Когда?.. — удивился Самсонов.

В палатке, где только минуту назад кипела жизнь, всё стихло. Пока я не появился на пороге, бойцы весело чистили оружие, покуривая, шутили, перекидываясь сальными и не очень шуточками.

За пределами тента почти совсем стемнело. Там, во дворе крепости, гулял ветер. Он трепал полы занавеси входа. Хлопал тканью стен и крыши палатки.

— Еще не знаю, — покачал я головой, — когда прикажут.

Кто-то из бойцов зашептался. Другие переглядывались в немом удивлении.

— А… А как же мы? — В глазах Самсонова стояло почти совсем детское изумление. — Мы ж товарищи… Да мы ж… Мля… По оружию братья!

— Ты чего разбухтелся, — проговорил вдруг Андро Геворкадзе, сидя на ящике и не отрываясь от протирки автомата чистой ветошью. — Ты б порадовался за Сашку. Замком наш растет. Прапорщиком будет.

— Так это что выходит⁈ — Самсонов аж возмутился. — Он товарищей бросает взамен на новое звание⁈ А⁈ Саня, так получается⁈

— Да уймись ты, — пробурчал Андро, а потом вдруг взглянул на меня.

Сержант казался мрачным. Однако в его темно-карих глазах стояло спокойное, хоть и тяжелое понимание.

— Дурак ты, Самсонов, — прошипел ему мехвод Махоркин.

Он, сидя у буржуйки, поднялся под взглядами остальных пограничников. Худощавый, одетый в одни только брюки и майку, он приблизился. Грязноватые плечи и руки мехвода поблескивали от пота. Блестело и лицо.

— Поздравляю, Саня, — протянул он мне свою узкую ладонь, — поздравляю с повышением.

Махоркин улыбался, но в глазах его стояла тихая, спокойная грусть.

— Глебыч вон, — он кивнул на Глебова, — уже трижды рапорт писал на прапорщика. А его всё не берут да не берут. А тебя сразу с руками сцапали.

Проследив за взглядом мехвода, я глянул на Глебова. Огромный наводчик сидел на низеньком табурете. Со своим автоматом он уже давно разобрался, и теперь полистывал маленькую, видавшую виды книжечку в синей твердой обложке. Я смог разглядеть большие блестящие буквы на ней: «Фантастика».

Глебов, кажется, почувствовал на себе мой взгляд. А потому поднял его. Его добродушное крупное лицо озарилось улыбкой. Наводчик кивнул.

Мало-помалу бойцы принялись отходить от шока первых минут. Неловкая тишина развеялась. Кто-то из бойцов, поддаваясь примеру Махоркина, поздравлял меня, здороваясь за руку. Другие выкрикивали слова поддержки и одобрения, не сходя со своих мест.

По-разному звучали эти слова. Иногда искренне тепло. Иногда вежливо, но безразлично. Иногда в них чувствовалась добрая грусть.

— Саня, да тебя ж заставили, да? — не унимался Самсонов. — Заставили написать рапорт. Скажи? Сам бы ты никогда!..

— А чего это ты так разнервничался, а? — ехидно ухмыльнулся Пчеловеев, поправляя свою потрепанную панаму, — Сколько тебе там служить осталось? Полгода?

Самсонов, казалось, растерялся от внезапного вопроса Пчеловеева. Уставившись на него ничего не понимающим взглядом, сказал:

— Семь месяцев. А что? Причем тут это вообще⁈

— Да при том, — Пчеловеев ухмыльнулся. — Ты вот тут Саню пытаешься виноватым выставить, да только не понятно в чем. Это армия, друг. Тут — куда Родина пошлет. Или куда сам попадешь.

— Разлука с друзьями, — кивнув, дополнил Андро, — дело регулярное. Вот я сколько уже отделений поменял? Три! Вот сколько. В первом служил старшим стрелком. На заставе еще. Во втором, уже тут, в афгане, получил сержанта. А потом и отделение под команду. И, наконец, тут, в мангруппе оказался. И везде у меня товарищи остались и добрые друзья. Они ж никуда не делись. Служат.

Самсонов почти сразу смутился. Его правильного черт лица зарделось. Щеки сильно покраснели. Сержант отвел взгляд.

— Не дрейфь, — улыбнулся я ему, а потом положил руку на плечо. — Нормально всё будет. Или боишься чего?

Самсонов, казалось, устыдился еще больше. Совсем отвернулся.

— Боится, — выкрикнул кто-то из погранцов, — что его без тебя обижать будут!

— Ну! — Весело, под несмелый, но нарастающий смех погранцов, подхватил другой, — как школьника, который тока-тока в новую школу перевелся.

Бойцы грянули дружным, гораздо более звонким смехом. Самсонов нахмурился и погрозил кому-то кулаком.

— Ты тут уже свой, — сказал я Самсонову.

Сержант, казалось, вздрогнул, когда услышал мой негромкий, на фоне всеобщего смеха голос. Обернулся.

— С Катта-Дувана свой, — убежденно сказал я.

— Да я не поэтому. Я…

— Знаю, что не поэтому, — перебил я Самсонова.

Сержант уставился на меня, широко раскрыв глаза.

Пусть были мы с ним плюс-минус одного возраста, однако уже давно я заметил в поведении Самсонова изменения. Изменения в голосе, в манере держаться. Даже в мимике лица. Заметил и принял их как занятные.

Всё потому, что сержант, может и не сознательно, стал мне подражать. Подражать тону голоса, подражать позе тела, даже перенимать характерные интонации, с которыми я привык выговаривать некоторые слова. Даже пресловутый офицерский тон, который я иногда использовал, когда командовал бойцами, проскакивал теперь и в приказах Самсонова своему отделению. Пусть звучал он иногда не очень убедительно, иногда даже смешно, но всё же проскакивал.

Этот новый командир, этот сержант, что поступил вместо меня командовать третьим отделением разведвзвода, нашел себе кумира. Человека, на которого старался быть похожим. И этим человеком стал я.

Возможно, Самсонов вовсе так и не думал. Возможно и не замечал того, что замечал я. Однако его реакция на новость о моем отъезде говорила сама за себя.

— Ты хороший солдат, Гриша, — улыбнулся я, а потом подался к нему и гораздо тише, так, чтобы никто в общем гуле голосов не расслышал моих слов, добавил: — хороший. И чтобы оставаться хорошим солдатом, тебе никакой Селихов под боком не нужен. Понял?

Глаза сержанта Гриши Самсонова вдруг расширились еще больше. Лицо вытянулось от изумления. Мне показалось, что в этот самый момент он понял о себе то, что я увидел уже давно. Самсонов понял, кому он стремился подражать. На кого старался походить больше всего.

Самсонов открыл рот. Открыл так, будто вот-вот что-то скажет.

— Я…

— Что тут за гай-гуй⁈ — Вдруг отодвинув полы палатки, на входе появился Муха.

Пограничники все как один затихли.

В этот самый момент где-то в Афганистане

— О, привет, старина, — проговорил Стоун, заметив копошение в гнилой соломе. — Я думал, ты уже не придешь, Джозеф.

В углу зашуршало еще громче. В тишине, которую лишь иногда прерывал глухой шум ветра, пробивавшегося сквозь крохотное окошко, Стоун отчетливо распознал едва слышимый писк.

Небольшая серая крыса выбралась из соломы, что вот уже целый месяц служила лежанкой для Уильяма.

Крыса опасливо побежала вдоль стены. Замерла, подрагивая усиком и косясь на Стоуна черным глазом.

— Ну что ты, приятель? — прошептал он, — пришел и за своей порцией? Ну погоди-погоди.

Стоун не знал, где он находится. Не знал, потому что сюда, в этот душный и сырой подвал, его бросили с обмотанными вонючей тряпкой глазами.

Местечко было тем еще: грубые шершавые стены, земляной пол, низкий глиняный потолок с большими, выпирающими буграми-перекрытиями, замазанными глиной. Одинокое, очень узкое окошко под потолком.

Стекла в окне не было. Лишь ржавые, но крепкие прутья решетки. Днем сквозь него пробивался свет солнца. Пробивался совсем недолго, примерно до полудня. Потом солнце поднималось выше и скрывалось за глиняной стеной, что была прямо перед окном. Ночью же сквозь окно проникал тусклый электрический свет.

Стоун не мог понять, где находится. Звуков обычной кишлачной жизни снаружи не доносилось. Иногда гремел генератор. Иногда слышались отзвуки чужих голосов.

Да, по правде сказать, Уильяма уже мало волновало, где именно его бросил Забиулла. Стоун уже привык и к постоянной сырости. Привык к ночным мерзким сквознякам, к тяжелому и мятому ведру, заменившему ему нужник. Да даже к злобному афганцу-надзирателю, что раз в день приносил ему еду: жидкую похлебку с куском сухой, как камень, пшеничной лепешки.

Всё это мало волновало бывшего специального агента ЦРУ. Волновало его другое. Другой вопрос.

К слову, осознавая это обстоятельство, Стоун был доволен собой. Плен всё еще не сломил его колкого интереса оперативника. Тяжелые условия не загубили его природного любопытства.

Вопрос продолжал кружиться в голове:

«Почему этот говнюк Забиулла держит его здесь? — перетекал он, этот вопрос, из одного полушария мозга в другое, — почему всё еще не отправил к Абдул-Халиму? Почему не передал в руки пакистанской разведки?»

Что-то тут было не то. Что-то изменилось. Забиулла по какой-то причине не спешил переправлять Стоуна своему командиру. И Уильяму было очень интересно узнать, в чем же именно было дело.

Уильям покопался под вонючим, набитым сеном мешком, служившим ему подушкой. Достал сухарик.

— На, дружище, — проговорил он, подложив сухарик крысе.

Стоун проделал это деликатно. Устроил кусочек лепешки на самом краю подстилки, так, чтобы не спугнуть Джозефа.

— Ну, не стесняйся, Джо, — проговорил Стоун, наблюдая за крысой. — Угощайся.

Крыса замерла под стеной. Подрагивая вибрисами и маленьким мягким носом, принюхалась. Обратила остренькую мордочку к Уильяму.

— Давай-давай.

«Джозеф» — так Стоун назвал крысу. Назвал, надо сказать, не просто так, а в честь своего бывшего начальника из ЦРУ. Пусть крыса Джозеф и ничем не походила на настоящего, человеческого Джозефа внешне, но по натуре — очень даже. Была такой же чуткой, осторожной, а еще хитрой. И умела быстро бегать. Совсем так же, как и грузный, лысоватый Джозеф Хоппер, который в семьдесят девятом, когда в Тегеране всё полетело в тартарары, судорожно жег досье и смывался на последнем самолёте, бросив на произвол судьбы полстраны информаторов.

«Оперативная необходимость, — почему-то подумал Стоун. — Боже мой! Он просто испугался, что аятоллы придут и возьмутся за его жирную задницу.»

Джозеф-крыса, между тем, подобрался ближе к сухарику. Замер, насторожился, наблюдая за Стоуном и высматривая подвох.

Стоун подумал, что у этого Джозефа-крысы всё же есть и внешние сходства с Джозефом Хоппером. Этот такой же жирный. По правде сказать, Стоун прекрасно понимал, что к нему приходили совершенно разные крысы. Но всё равно, всех их он называл Джозефами.

— Не стесняйся, Джо, — лениво, припав спиной к шершавой стене, бросил Стоун, — хватай и беги, как ты это умеешь. Никто тебя ловить не будет.

Вдруг по ту сторону двери раздался лязг тяжелой железной задвижки. Джозеф немедленно навострил голые бледные ушки и поднял мордочку. Когда толстая дверь сдвинулась с места, крыса тут же юркнула в солому, напрочь позабыв о сухаре.

— А… Черт… — недовольно пробурчал Стоун, — Саид, дружище! Ну какого черта? Ты Джо спугнул!

Стоун было принялся вставать с подстилки и отряхивать грязные брюки. Саид всегда требовал, чтобы Стоун стоял у стены, когда он приносит ему пищу. Иначе крепкий афганец мог пустить в ход свою тяжелую дубинку. И уже пускал, когда как-то раз Стоун попытался напасть на него и сбежать. Надо ли говорить, что в тогда старина Саид неплохо так пересчитал Уильяму ребра. Стоун даже подозревал, что одно или два его драгоценных ребра треснули после встречи с дубиной Саида.

— Можно повежливее⁈ — возмутился Стоун, — у меня, вообще-то, была важная встре…

Он осекся на полуслове.

По низким глиняным ступеням к Стоуну спустился Забиулла.

— Ну привет, Забиулла, — Стоун взял себя в руки. — давно не виделись. Дай бог памяти… Кажется, целый месяц.

— Закрой пасть, Стоун, — бросил Забиулла, когда замер, а по оба его плеча встали двое крепких моджахедов.

— Ну чего так грубо, друг? — вымученно улыбнулся Стоун, топчась у стены и внимательно наблюдая за вооруженными людьми. — Такая встреча, а ты…

Забиулла бросил ему какой-то тканевый сверток.

— Переодевайся. Быстро.

Стоун смерил взглядом сначала сверток, потом и самого Забиуллу. Старик выглядел каким-то помятым, очень уставшим. А еще нервным.

— Неужели пришло время? — ухмыльнулся Стоун. — Неужто пора навестить нашего старого знакомого Абдул-Халима?

— Кончай болтать и надевай.

Стоун медленно, опасливо шагнул к свертку. Грязными руками пригладил уродливую, неаккуратную бороду, что отросла за время плена.

— Знаешь, Забиулла, — проговорил Стоун, разворачивая стянутый ремнем сверток и рассматривая бедненькие шаровары, — я уж уже решил, что…

Он снова не успел договорить. Всё потому, что по ступеням вниз торопливо спустился еще один моджахеддин.

— Забиулла! Они уже близко! Если не уйдем сейчас…

— Лошадей оседлали⁈

— Так точно! Но сборы мы еще не закончили.

Забиулла сузил глаза. Несколько мгновений молчал, нервно раздувая ноздри.

— Бросить всё, что не успели загрузить. Выдвигаемся немедленно. Моего коня подать во двор.

— Да, Забиулла!

Моджахед убежал так же быстро, как и спустился.

— Чего ж ты так торопишься, друг, — Стоун уже избавился от своего тряпья и натянул рубаху. — Кто за нами гонится? Неужто Советы нашли?

Забиулла, прямой, твердый как камень, уставился на Стоуна. Поджал крупные, обветренные губы.

— Извините, что заставляю вас ждать, но никак не справлюсь с этими дурацкими башмаками, — пусть голос Стоуна и прозвучал насмешливо, бывший специальный агент поймал себя на мысли, что ему передается нервозность Забиуллы.

— Нет, это не Советы, — внезапно сказал тот.

Стоун, натягивая странный, мягкий башмак, замер без движения. Задрал голову и посмотрел на Забиуллу. Чуть не потерял равновесие, стоя на одной ноге.

— Ну конечно же, — Стоун посерьезнел, наконец справившись с ботинком, — ты не скажешь пленнику, что тут за переполох. Зачем мне знать такие вещи, да?

— За тобой идут твои дружки из ЦРУ, Стоун, — мрачно проговорил Забиулла, немного помолчав. — Потому мы и уходим.

— Прапорщик, значит, — мрачно проговорил Муха, отвернувшись и накинув капюшон плащ-палатки от ветра. — В Алма-Ату…

Наконец совсем стемнело. Тут и там на стенах и у стен крепости беззвучно передвигались тени часовых. Где-то лаял караульный пес. Шумели молодыми голосами немногочисленные, расставленные во дворе палатки. Крохотные окошки землянок, в которых ужинали солдаты, тускло светились внутренним, желтым светом.

Шумел ветер.

— Всё лучше, чем засада особистов, — улыбнулся я, придерживая панаму.

— И правда. Лучше, — проговорил Муха сухим, холодным голосом.

Старший лейтенант не смотрел на меня. Казалось, он глядел куда-то поверх древних, полуразрушенных стен крепости. Там, на темно-синем, почти черном небе, проплывали темные, походившие на призраков облака.

Муха достал сигарету. Спичку зажег лишь со второго раза. Подкурил.

— И когда уезжаешь?

— Еще не знаю. Только сегодня подал рапорт.

— Гросс ничего не сказал?

— Нет.

— Взвод будет здесь, в крепости, — выдохнул Муха, — еще три дня. Потом мы уходим в новый рейд.

— Я помню, Боря.

Он поджал губы. Глянул на меня.

— Думаешь, успеешь с нами? Напоследок.

— Не знаю.

— М-да… — Выдохнул Муха. — Раз уж Гросс сам пытался на тебя надавить, значит они организуют всё быстро. Вероятно, уже завтра я узнаю подробности о том, будешь ли ты участвовать в рейде или нет. Но что-то мне подсказывает…

Муха вдруг замолчал и затянулся. Уголек на конце его сигареты вдруг разгорелся и заискрил, когда налетел новый порыв ветра.

— Что-то подсказывает мне, что нет. Не успеешь, — докончил он.

— Мы хорошо служили, Боря, — сказал я.

— Уже прощаешься? — хмыкнул старлей. — Не рановато?

— А ты разве не за этим меня сюда, на отшиб из теплой палатки вытащил, — хмыкнул я.

— Нет. Не за этим, — не сразу проговорил Муха.

Лицо его изменилось. Из мрачного и уставшего, оно превратилось в каменно-серьезное.

— Тогда зачем?

Борис Муха молчал долго. Казалось, он собирается с силами, чтобы что-то сказать. Казалось, перебирает в голове какие-то хаотично разбросанные мысли. Выбирает слова.

— Не за чем, — вдруг как-то измученно выдохнул старлей. — Просто так.

Я понял, что он не решился.

— Вот, значит, как?

— Да. Ну лады. Иди ешь. А я пошел. Мне еще журнал заполнять.

С этими словами Муха вдруг обернулся и пошел прочь.

— Ну как скажешь, — негромко проговорил я, но Муха, конечно же, не услышал.

Когда я обернулся и уже направился к землянке третьего отделения, в которой и ночевал, Муха вдруг меня окликнул.

— Саня!

Я обернулся.

Старлей ускорил шаг. Приблизился. Взгляд его был мрачен и серьезен.

— Короче… Короче, раз уж ты уезжаешь скоро, — залепетал он торопливо, — короче…

— Да что, Боря? Медленнее, — хмыкнул я. — А то щас слюнями захлебнешься.

— Короче, — он снова выдохнул. — Короче, если ты в Алма-Ату едешь… Короче… Я хочу тебя кое о чем попросить… Если тебе не сложно…