Пограничник. Том 13: Операция "Янус-1"

Глава 17

— Ты чего не спишь? — устало и как-то понуро спросил Муха, когда мы совершенно случайно встретились у урчащего двигателем БТРа.

Муха, по всей видимости, обходил часовых и совершенно точно не ожидал увидеть меня здесь.

С момента возвращения нашей поисковой группы в лагерь Боря будто бы сторонился меня. Говорили мы редко. Старлей отвечал сухо и кратко и, казалось, старался поскорее закончить общение.

И в этот раз, когда Муха увидел меня, то сделал такой вид, будто собирается пройти мимо. Однако застеснялся. И, спрятав взгляд, заговорил.

— Отдыхай. Последние сутки были очень тяжелыми, — сказал он, уставившись в зябкую темноту, — у тебя так тем более.

— Да поспал уже, командир, — ответил я.

Муха окинул взглядом заведенный БТР. Внутри отогревали Алима. Санитар, осмотревший его, настоятельно рекомендовал раненному покой, горячую пищу и тепло. Естественно, после немалой дозы антибиотиков и жаропонижающего.

А самым теплым местом тут, в горах, был десантный отсек БТР. Обычно топливо экономили, но когда в бронемашине разместили Алима, десантный отсек время от времени протапливали, чтобы внутри сделалось потеплее. К слову, там же ночевала и Махваш. Девочка уже немного попривыкла к лагерю и почти не боялась пограничников. Однако не рисковала лишний раз выходить из БТР, опасаясь попасться на глаза отцу.

— Своего друга навещал? — спросил Муха суховато.

— Навещал.

— И как он?

— Лихорадка отступила, — начал я, — но температура все еще высокая. Да и воспаление никуда не делось. Но Алим парень крепкий. Сдюжит.

Муха поджал губы. Покивал.

Старлей молчал и, казалось, мялся. Я буквально чувствовал, как он излучает неловкость всем телом. Он тоже чувствовал. А потому нарочито вальяжным движением достал пачку сигарет. Деланно непринужденно закурил, и уголек сигареты подсветил узкие красноватые в его свете губы старлея.

— Ладно, командир, — решил я развеять его неловкость. — Пойду. Если что, знаешь где меня искать.

Я было сделал шаг прочь, но Муха окликнул меня:

— Саня.

Я задержался. Обернулся.

— Разговор есть, — выдыхая дым, проговорил старлей.

— Если ты собираешься меня отчитывать за произошедшее, то сам знаешь — зря.

Муха помолчал снова.

— Ты… — неуверенно начал он. — Ты чуть было не подвел под трибунал весь взвод своей выходкой. Ты…

— Ты мог арестовать меня, Боря, — проговорил я, опираясь о монотонно вибрирующую броню БТР и скрещивая руки на груди. — Но ты этого не сделал. Почему?

Муха мрачно отвернулся.

— Я дал Геворкадзе приказ… — пробурчал он.

— И Андро приказа не выполнил. И более того — ты закрыл на это глаза. Напомни-ка, как часто ты закрываешь глаза на то, что твои приказы не выполняются?

Муха нервно прыснул, столь же нервно улыбнулся.

— Обычно никогда, — сказал я. — А тут — закрыл. Закрыл, потому что в сущности понимал — правда на моей стороне, Боря. Я был в своем праве сделать то, что сделал. А ты мне доверился.

Муха, казалось, удивился. Каким-то излишне резким движением он обернулся. На миг наши взгляды встретились.

— На войне нет правильных или неправильных поступков, Боря, — сказал я. — Есть только решение и его последствия. И каковы последствия моего решения?

Муха не ответил сразу. Казалось, какое-то время он боролся с собой. Я подумал, что эта борьба — борьба двух человек — старого и нового Мухи. Старый, закрытый, недоверчивый Борис Муха всеми силами протестовал против своеволия и личной инициативы подчиненных. Он кричал новому: «Я должен держать всех в кулаке. Иначе — провал». Новый Муха, Муха, что узнал цену доверию, что на собственной шкуре понял, как важно командиру сформировать вокруг себя сильный костяк младших командиров. Костяк надежный, преданный, волевой. Ведь в этом и есть настоящее мастерство командующего.

Этот Новый Муха возражал старому: «Я доверился Самсонову, когда отправил его отделение в горы вместе с Селиховым. Я доверился Андро Геворкадзе, когда отправил его в поисковый отряд Наливкина. И я доверился Селихову, когда не стал ему препятствовать. А теперь смотри, к чему это привело».

— А последствия таковы, — продолжил я, когда Муха слишком уж затянул со своим ответом, — что Американец у нас. Что мы выполнили боевую задачу еще раньше, чем добрались до пещер. Что мы избежали трибунала, даже несмотря на то, что стали перед тяжелым выбором — устав или результат.

Муха смотрел на меня широко раскрыв глаза. Его лицо, наполовину подсвеченное угольком сигареты, было лицом человека, подсознательно чувствующего истину, но не могущего ее себе объяснить. А теперь прозревшего.

Но прозревшего не единомоментно, а последовательно. Путь Мухи начался в далеком пыльном кишлаке Айвадж и закончился здесь, в промозглых ущельях горного массива Катта-Дуван.

— Лихо ты выдал, — улыбнулся Муха, — «На войне нет правильных или неправильных поступков». Или где вычитал?

— Кажется, это Чингисхан, — отшутился я, сдержанно улыбаясь. — А может быть Жуков. Уже не помню.

Муха рассмеялся. Вслед за ним рассмеялся и я. Наш смех, тихий, сдержанный, не мог перебороть утробного рычания двигателя БТРа, не говоря уже о вое ночного ветра, гудевшего в скалах. А потому так и остался здесь. У бронемашины.

Спецгруппа уходила к точке эвакуации рано утром. Они должны были пройти несколько километров по горам, где их подберут вертолеты.

Разведвзводу же предстояло докончить дело с трофейным оружием. Еще вчера особисты тщательно пересчитывали каждый автомат и каждый ящик патронов. Составляли списки, фотографировали навалы пулеметов и автоматов. Изымали все документы и рации, что удалось отыскать в душманских автомобилях. Их работа была закончена. Наша — продолжалась.

Как только предрассветные сумерки более-менее расползлись, пограничники приступили к работе. Бойцы носили всю найденную взрывчатку: мины, гранаты, боеприпасы для ручных гранатометов и минометов в несколько куч, формируя массивные фугасные заряды, в сердце которых помещались тротиловые шашки с капсюлями-детонаторами, которые были у нас на подобный случай.

Другие солдаты сливали с подбитых душманских машин топливо, чтобы позже щедро сдобрить им «костры».

Когда фугасные заряды будут закончены, автоматы, пулеметы, гранатометы и минометы сложат на них кучей или «вигвамом». Обложат все эти навалы цинками с боеприпасами и зальют бензином. Для верности.

Когда взвод снимится с места и отступит на заранее выбранные позиции, чтобы организовать оборону на случай, если взрыв привлечет противника, бойцы подожгут огнепроводный шнур на пять — десять минут. И мы станем ждать, когда же начнется «Большой Салют».

А потом, наконец, отправимся домой. Прочь из этого гиблого места.

Однако такой объем работы займет немало времени. И спецгруппа не станет нас ждать. А потому пришло время прощаться.

Лагерь гудел десятками человеческих голосов, лязгал металлом переносимого и сваливаемого в кучи оружия. Сержанты покрикивали на бойцов. Муха — на сержантов.

Спецгруппа же готовилась к отходу.

— Ну что ж. Неплохая тут, в горах, получилась драчка, а? — смешливо спросил Наливкин, когда я, попрощавшись со старшиной Черепановым и капитаном Шариповым, подошел и к нему.

— Не то слово, товарищ майор, — сказал я со спокойной улыбкой.

Наливкин вдруг посерьезнел. Украдкой заозирался. Потом слегка подался ко мне.

— Надо мне кое-что тебе сказать, Саша. Сказать, что надолго мы с тобой не прощаемся. Уж не знаю, куда тебя Родина пошлет в следующий раз, но я знаю точно — мы с тобой еще пересечемся.

— Хотелось бы, при более приятных обстоятельствах, — не снимая улыбки, сказал я.

— Хотелось бы за рюмочкой водочки, — лицо Наливкина снова сделалось веселым, правда, ненадолго. Почти сразу он снова нахмурился. — Правда, это маловероятно. Да, и еще: остерегайся Орлова, понял? Остерегайся любого, кто придет из КГБ и заинтересуется тобой.

— А ГРУ мне тоже стоит остерегаться?

Наливкин потемнел лицом еще сильнее. А потом честно признался:

— Я не знаю. Но знаю, что я всегда на твоей стороне, Саня.

— Спасибо, товарищ майор. Бывайте.

Когда мы с Наливкиным распрощались, я приблизился к Алиму. Канджиев, подготовленный к переходу, лежал на носилках. Рядом сидела Махваш. Они о чем-то болтали. Оба обратили ко мне свои лица.

— Прощаетесь? — спросил я.

— Она спросила, не умираю ли я, — со слабой улыбкой проговорил Канджиев.

Лицо Алима все еще выглядело румяным от высокой температуры, но его больше не колотило. Обильная испарина не выступала на лбу.

— И что ты ей ответил? — я ухмыльнулся.

— Ответил, что со мной все будет хорошо.

Махваш вдруг потянула меня за рукав, издав при этом звонкое детское «М-м-м». Я опустился к девочке, сидящей на коленях рядом с носилками Алима. Девочка буркнула что-то на дари. А потом протянула мне… сухарик.

— Она говорит тебе спасибо, Саша, — снова улыбнулся Алим. — Говорит спасибо, что ты защитил ее от отца.

Улыбка, впрочем, быстро сошла с губ Алима. Он сделался серьезным.

— Она говорила мне, что хочет домой, к дедушке, в Хумри.

— Я передам Мухе, — кивнул я. — И прослежу за тем, чтобы Махваш оставалась в безопасности.

— Двигай! — раздался вдруг злой, резкий голос конвоира.

Мы с Махваш почти синхронно подняли головы. Даже Алим нашел в себе силы, чтобы обернуться на его голос.

Это конвоиры из ДШМГ вели пленных: Халим-Бабу, Сахибзада и… Мирзака.

Девочка встала. Зло уставилась на отца.

Когда Мирзак появился в лагере, девчонка сильно пугалась его присутствия. Старалась лишний раз не шастать тут и там. Не подходить к солдатам, с искренним, детским любопытством наблюдая за тем, чем же они занимаются. Потом осмелела. Стала выходить снова, но даже тогда держалась подальше от места, где держали пленных. И не попадалась на глаза Мирзаку.

А теперь он ее заметил. Увидел, как девчушка смотрит ему в глаза без всякого страха, зато с отвращением и злостью.

И Мирзак не выдержал.

— Махваш! — позвал он.

— Молчать! — крикнул конвоир.

— Махваш, тебе лучше уйти, — поднялся я и положил руку ей на плечо, чтобы увести.

— Махваш! — снова закричал Мирзак, казалось, не обращая никакого внимания ни на что, кроме девочки.

— Пойдем. Я отведу тебя… — начал было я, когда пленные проходили совсем рядом.

А потом Мирзак вдруг пихнул одного из конвоиров в плечо, да так сильно, что пограничник повалился на землю, споткнувшись через неудачно попавшиеся на пути камни.

Второго бойца, пока тот не успел вскинуть автомат, он пнул в пах. А потом, кривя страшное одноглазое лицо, рванулся к девчонке, протягивая грязные и покрытые засохшей кровью связанные руки.

Девчонка не вскрикнула. Только глухо выдохнула, пятясь и заслоняя руками голову.

Тогда я шагнул вперед. Шагнул и заслонил собой Махваш. Встал между ней и обезумевшим от злости Мирзаком.