Пограничник. Том 13: Операция "Янус-1"

Глава 15

— А ведь у тебя есть брат-близнец, так? — торопливо спросил Орлов, не сводя с меня глаз. — Я помню, читал об этом в твоём личном деле. Служит, вроде бы, в ВДВ. Да?

Я не ответил.

Тогда офицер особого отдела принялся торопливо спускаться ко мне. Казалось, он даже не смотрит под ноги, рискуя спотыкнуться о какой-нибудь неудачно лежащий камень, поскользнуться на грязи.

— Как его звать? А? — спросил Орлов, подойдя ближе.

— Отвечайте на вопрос, товарищ капитан, — сказал ему я.

Орлов задумался. Задумался мрачно, напряжённо. Сощурил глаза, уставившись куда-то в небо.

— Так вот почему ты спрашиваешь, — проговорил он. — Ты думаешь, что ты тоже…

— Я ничего не думаю, товарищ капитан. Я хочу понять.

— С твоим братом что-то не так? — торопливо принялся спрашивать Орлов. — Он получил серьёзное ранение? Пропал без вести? Что с ним?

— Сплюньте, — кисловато ответил я.

— Откуда ты родом? — Орлов весь напрягся. На его квадратном лице заиграли желваки. Внимательный, лихорадочно поблёскивающий взгляд не отрывался от меня. — Кажется… Кажется, из Краснодарского края, да?

— Ответьте, слышали ли вы о разделении близнецов в армии, товарищ капитан? Бывали ли подобные подозрительные дела, которые можно было бы связать с «Зеркалом»?

Орлов некоторое время молчал. Его задумчивый взгляд сделался отсутствующим. Губы беззвучно зашевелились. Казалось, он совершенно не слушал моих вопросов. Лишь перебирал в уме какие-то, одному ему известные мысли.

— Товарищ капитан? — холодно позвал я.

Орлов будто бы очнулся. Ото сна.

— А? Дела, касающиеся близнецов? — переспросил он. Потом поджал губы. — У нас принято, как правило, разлучать близнецов, поступивших на военную службу. Но бывают и исключения. А что касается «Зеркала»… Дел, которые можно было бы интерпретировать как часть этой вражеской операции, очень много. Десятки. А я видел лишь единицы из них. Участвовал лично только в одном похожем деле. Так что, бывали ли случаи разделения близнецов, сказать тебе не могу.

По правде сказать, я и сам не мог сказать точно, связано ли то обстоятельство, что нас с Сашей разделили, с «Зеркалом». Был ли этот шаг чистой случайностью, небрежностью или же чьей-то злой волей — тоже.

В конце концов, я не знал, существовало ли некое «Зеркало» в моей прошлой жизни. Ведь об операции «Пересмешник» я не слышал никогда. По крайней мере до момента моего попадания в собственное тело.

Но исключать вероятность существования подобной операции в моей прошлой жизни тоже нельзя. Ведь нас с Сашей всё же разделили. И как тогда, так и сейчас, всем подобное решение военкома показалось странным. Да только спрашивать было не принято. Разделили — значит, так надо.

Однако после смерти Саши, после окончания войны в Афганистане, я жил относительно спокойно. Спокойно в том смысле, что никто и никогда не обращался ко мне за «услугой». А ведь мог бы. Я офицер. Видел многое и знал немало.

Значило ли это, что операции «Зеркало» просто не существовало в моей прошлой жизни? Или, может быть, я так и остался чьим-то «спящим агентом» по причине того, что мой брат погиб тогда, на Шамабаде? Или, может быть… спящим агентом был вовсе и не я, а Саша?

Вопросов становилось всё больше. Они роились в моей голове, словно беспокойный рой пчёл. Несколько мгновений мне понадобилось, чтобы взять себя в руки.

— Ты ведь понимаешь, — продолжал Орлов, — что если вы с братом имеете отношение к этому «Зеркалу», то мы с тобой ещё увидимся, Селихов. К тебе придут с вопросами. Если даже и не я, то кто-нибудь из КГБ.

— Да, — сухо ответил я.

Орлов вдруг ухмыльнулся.

— Я не сомневался, — сказал он. — Уже давно понял, что ты умеешь сознательно идти на риск. Вот только стоит ли оно того, а? Товарищ старший сержант?

— А стоило ли идти на риск во всей этой истории со Стоуном?

Орлов задумался. И ничего не сказал. Только обернулся, снова зашагал вверх по склону горы. Его действия оказались для меня красноречивее любых слов.

— Вот и я так думаю, — проговорил я тихо.

Мы пришли к расположению разведвзвода ближе к вечеру.

Темняк, привычным делом, уже давно затянуло неприятными, прохладными сумерками. Небо вновь посерело. Казалось, вот-вот начнётся ровно такой же, как выпал прошлой ночью, неприятный зябкий дождь.

Мёртвая автоколонна встретила нас потускневшими остовами кузовов и неприятным, свербящим в носу запахом мокрой гари.

И машины душманов, и БТРы стояли на прежних местах. Но кое-что изменилось — в лагере было гораздо больше людей. И почти все — незнакомые мне.

Бойцы, которые прибыли вместе со спецгруппой, держали оборону по периметру. Вели наблюдение.

И раньше, по пути сюда, мы обнаруживали секреты, в которых состояли бойцы с незнакомыми лицами. Но в лагере их было ещё больше: вот один из них, в каске и с ПКМ, сидит на броне БТРа Мухи, обводя взглядом скалы. Вот двое других несут дежурство у въезда в лагерь, куря и перебрасываясь редкими фразами.

Их свежая, походная форма и общая сосредоточенность резко контрастировали с усталостью и помятостью бойцов разведвзвода.

Однако наши ребята, как прежде, работали, несли службу и жили в этом временном лагере. И делали это усердно, несмотря на всеобъемлющую усталость, которую можно было легко разглядеть на лице каждого.

Вот у одной из палаток, прилепившихся к скале, рядовые Сысоев и Мкртчян что-то варят в большом баке на примусе, помешивая своё едово ножом. Оттуда тянет густым запахом тушёнки и лаврового листа. Запах этот заставляет слюну обильно скапливаться во рту. Вот Серёга Матовой, сидя на корточках у колеса БТРа, яростно чистит ствол автомата ветошью.

Сам Муха был не виден — вероятно, сидит в командирской машине или занимается каким-либо другим делом. Но его отсутствие лишь подчёркивало, что лагерь работает как механизм, где каждый знает своё дело. Поначалу никто не бросился навстречу возвращающейся группе — лишь несколько пар глаз скользнули в нашу сторону, оценили, задержались на связанных пленных и тут же вернулись к своим занятиям.

Однако очень скоро я увидел ещё одно новое здесь, но знакомое мне лицо. Это был невысокий и кряжистый, тёмный как туча особист Шарипов, работавший у раздолбленного ЗИЛа, в самом, можно сказать, «эпицентре событий».

Шарипов, в расстёгнутой плащ-палатке, сидел на перевёрнутом ящике из-под патронов.

Перед ним на разостланном брезенте лежали автоматы, пистолеты и пулемёты. Все как один — советского производства.

Особист аккуратно записывал какие-то заметки в толстую тетрадь в клеёнчатой обложке. Рядом один из бойцов фотографировал содержимое отдельных ящиков на фотоаппарат.

Резкий свет вспышки «Зенита» на мгновение выхватывал из сумерек груды зелёных гранат или жёлтые бакелитовые магазины, упакованные в промасленную бумагу.

Допросы шли тут же: к Шарипову подводили по одному пограничников Мухи, те отвечали на односложные вопросы, тыча пальцем в ящики, показывая, откуда что взяли.

Шарипов записывал и это.

Вокруг ящиков копошились двое-трое вновь пришедших бойцов, которых Шарипов, видимо, взял себе в помощники. Они не просто доставали оружие, а сортировали: автоматы Калашникова — в одну растущую кучу, пулемёты — в другую.

Патроны в цинках аккуратно ставили стопками. На откинутой крышке одного ящика лежали, как на витрине, образцы: связка гранат Ф-1, несколько потрёпанных ручных противотанковых, разобранный пулемёт.

Всё это медленно, но верно превращалось из военной добычи в вещественные доказательства по громкому делу. Делу, которым скоро станет «Пересмешник».

Создавалось ощущение не просто осмотра, а целой системы учёта, при которой каждый, ни то что патрон, каждая царапина на прикладе подлежит этому учёту.

Возвращение нашей группы стало в этой отлаженной жизни лишь ещё одним событием — важным, но не останавливающим привычный ход службы. Лагерь жил своей суровой, методичной жизнью, где даже захваченное вражеское оружие должно было быть аккуратно и тщательно осмотрено, идентифицировано и учтено.

Если кто-то из бойцов нашей группы и рассчитывал на отдых после возвращения в лагерь, то я понимал отчётливо — работа продолжается.

Так и вышло. Орлов с Тюриным немедленно увели пленного американца на допрос. Увели и пленных Мирзака с Халим-Бабой.

Забавно, что когда Мирзак увидел ещё одного пленника — Сахибзада, то между ними чуть было не завязалась потасовка. Мирзак, несмотря на ранения и переломы, едва не бросился на перепугавшегося душмана. Как и ожидалось, пограничники-конвоиры быстро сбили с него спесь. Сбили излишне жёстко, но крайне доходчиво.

В тот момент я подумал, что за Мирзаком и Халим-Бабой нужно приглядывать получше. Неизвестно, как они поведут себя, когда заметят среди погранцов девочку. Когда увидят, что здесь, в лагере, укрывается Махваш.

«Надо бы поговорить об этом с Мухой», — промелькнула у меня в голове мысль.

К слову, самого Муху я увидел очень скоро. Не прошло и нескольких минут после того, как меня радостно встретили парни из отделения Самсонова, как я заметил старшего лейтенанта у одного из БТР. Лейтенант говорил ни с кем-нибудь, а с… прапорщиком Черепановым.

Когда я приблизился, оба командира уже ждали меня. Видимо, им доложили, что мы прибыли. Но если Муха, сухо поздоровавшись, поспешил отлучиться, сославшись на срочные дела, то Черепанов задержался.

Прапорщик выглядел сдержанным, однако в его светлых глазах поблёскивали радостные огоньки. На лице возникла едва заметная улыбка. Однако рукопожатие, крепкое, рьяное, говорило об его эмоциях гораздо больше, чем любые возбуждённые возгласы радости.

— Слыхал я, — улыбаясь, проговорил Черепанов, — ты тут как обычно делов наворотил. Как тогда, на Шамабаде.

— Переделки как-то сами находят меня, Сергей, — улыбнулся я в ответ. — А ты тут какими судьбами?

Черепанов кратко рассказал, что после моего перевода остался служить на Шамабаде. Однако очень скоро, когда сменился очередной начальник заставы, он решил перевестись в Афганистан.

— Упрямый он был, — имея в виду начальника, продолжал старшина, — как пень. Ну, не дать не взять…

— Ты? — ухмыльнулся я.

Черепанов сдержанно рассмеялся.

— Ну да. Мне кажется, двое упрямцев на пограничной заставе — это уже перебор. Вот я и написал рапорт, чтоб в афган отправили. Да только попал не в мангруппу, как думал, а в ДШМГ. А сегодня и мы с тобой свиделись, Саша. Рад, что ты жив. Очень рад. А ещё рад — что не теряешь хватку.

Черепанов кивнул на американца, который что-то рассказывал особистам за другим БТР.

— Это ты за ним в самоволку ушёл?

— За ним, Серёжа.

Черепанов помрачнел и вздохнул.

— И зачем? Зачем под статью себя подводить, Саша?

— Знаешь, кто этот человек? — спросил я.

Черепанов молча покачал головой.

— Это капитан Стоун, бывший спецагент ЦРУ. И это он натравил банду Юсуфзы на наш Шамабад. Вот зачем.

Теперь Черепанов кивнул. Снова молча. И больше по этому поводу ничего не спрашивал.

После мне довелось поговорить и с Шариповым. Пусть мой знакомый особист и поздоровался со мной достаточно тепло (для особиста), всё же оставался скрытен и не хотел обсуждать своих дел. Да и я не стремился спрашивать.

В нашем коротком разговоре мы были солидарны — он не спрашивал меня ни о моей вылазке, ни об американце, а я не спрашивал его о его делах и допросах, что он проводил здесь, в лагере.

Впрочем, очень скоро мне и самому пришлось поучаствовать в допросе. Я обещал Орлову информацию, и я её ему дал.

Вот только сначала пришлось подождать. После допроса Стоуна особисты долго искали что-то в ящиках из-под оружия. Заставляли бойцов осматривать уже осмотренные и потрошить те, к которым Шарипов ещё не успел приступить. И при этом Тюрин не расставался с алюминиевым чемоданчиком, с которым пытался улизнуть Стоун.

А потом я рассказал Орлову всё, что знал о «Пересмешнике». О мотивах его организаторов и целях самой операции.

Я рассказал о случае в горах, когда ещё служил на Шамабаде. Рассказал, как мы взяли там нескольких пакистанских спецов под прикрытием. Рассказал о том, как в кишлаке Айвадж узнал от некоего Харима Ибн Гуль-Мохаммада про оружие в пещерах Хазар-Мерд. О том, что оно как-то связано с операцией «Пересмешник». Рассказал про Муаллим-и-Дина и о том, что главной задачей проповедника было отвести внимание советов от операции по перевозке оружия. Рассказал о событиях в пещере, когда мы с Бычкой попали к нему в плен.

Особисты не прерывали. Если и задавали вопросы, то только уточняющие. А ещё — не давили. Я уж не знаю почему. Казалось, просто не осмеливались. А может, у такого их поведения были и другие основания. Основания, которые, впрочем, были мне сейчас совершенно безразличны.

— Вот это место, многоуважаемый Забиулла, — проговорил Халик, борясь с собственным дыханием. — Ниже спускаться мы не рискнули. У шурави наверняка есть дозоры в горах.

Забиулла прищурился и не тронул своего бинокля. Не тронул, потому что знал — в темноте он будет совершенно бесполезен.

Отсюда, с высоты скал, где он и ещё несколько его преданных людей наблюдали за лагерем шурави, колонна и советские бронемашины казались нагромождением бесформенных камней на дне ущелья.

Признаки какой-то деятельности выдавали лишь немногочисленные, тускловатые огоньки костров, что поблёскивали тут и там в лагере врага.

Забиулла скривил губы.

Он понимал, что американец здесь, внизу.

План Стоуна к бегству был внезапен и коварен. Разве ж мог Забиулла ждать от американца иного?

Пусть он считал, что держит Стоуна на коротком поводке, что читает бывшего агента ЦРУ как открытую книгу, но даже Забиулла, славящийся своей прозорливостью, не смог раскусить его игры. И это обстоятельство серьёзно ударило по самолюбию полевого командира.

И всё же кое в чём Стоун просчитался. Он не убил Забиуллу, а приказал лишь бросить его в одном из гротов, служивших складским помещением.

Забиулла понимал, что американец не хотел марать рук. Не хотел, чтобы Абдул-Халим обвинил его ещё и в убийстве своей правой руки. И всё же предусмотрительность американца сыграла с ним злую шутку.

Стоун, видимо, думал, что Забиулла навсегда останется в пещерах Хазар-Мерд, когда американец подорвёт входы. Однако всё обернулось иначе.

У Забиуллы оставались ещё верные ему люди. И Халик Ибн Фейзула был одним из них.

Забиулла и ещё пара десятков верных его людей успели покинуть пещеры до взрыва. По дороге сюда к его группе присоединились ещё два десятка моджахедов, тоже ищущих выхода из ущелья. А скольких подлецов, пошедших на поводу у Стоуна, Забиулла убил по пути сюда, он даже и не считал.

Однако среди той рвани попались двое очень интересных людей. Это были воины этого выскочки Мирзака. Оборванные, голодные и смердящие, как псы, они охотно рассказали Забиулле о некоем американце, которого пленила группа Мирзака до момента своего уничтожения. Предали своего командира в обмен на собственную жизнь и жидкую похлёбку.

И теперь Забиулла, во главе небольшой группы моджахеддин, пока остальные затаились в горах, наблюдал.

— Что будем делать, уважаемый Забиулла? — спросил Халик, посматривая на своих людей, что, словно тени, притаились за камнями. — Их много. У них бронемашины. Однако они чем-то заняты. Если пройдём мимо, они не заметят.

Забиулла ответил ему не сразу. Некоторое время он наблюдал за огоньками костров, что блестели в темноте дна ущелья, словно редкие звёзды на небе.

— Мы не пройдём мимо, — хрипловато процедил наконец Забиулла. — Мы будем ждать. Ждать и наблюдать, что же они сделают дальше.