Первая война Гитлера

8. После Соммы (октябрь 1916 – 31 июля 1917 года)

После ранения на Сомме Гитлера отправили в армейский госпиталь в Беелитце, рядом с Берлином, где он оставался немногим менее двух месяцев. Он не был в Германии с октября 1914 года и был шокирован тем, что ожидало его. В Mein Kampf он изобразил картину огромной разницы между боевым духом солдат полка Листа и пациентов в армейском госпитале в Беелитце: "Дух армии на фронте казался здесь неуместным, – писал Гитлер. – Впервые я встретился с тем, что до той поры было неизвестно на фронте: а именно, хвастовство своей собственной трусостью… громкоголосые агитаторы были здесь [в госпитале] на коне, осыпая насмешками хороших солдат и изображая малодушных трусов яркими красками". Он так вспоминал о проведённых в Беелитце днях:

Чрезвычайно трудно выяснить, что Гитлер действительно думал о переменах, происходивших вокруг него в 1916 году, поскольку не сохранилось никаких писем или других документов, которые бы указывали на то, как он реагировал на признаки разрушавшегося боевого духа. Почтовая открытка, посланная Гитлером Францу Майеру, велосипедисту-посыльному полкового штаба, указывает, что при нахождении в Беелитце, его центральной точкой отсчета, похоже, оставался вспомогательный персонал полкового штаба.

Между тем нет указаний на то, что он переписывался с кем-либо, на самом фронте или в тылу, кто не был членом полкового штаба. К сожалению, краткое послание, написанное им на открытке – "Дорогой Майер. Тёплые поздравления с награждением Железным Крестом. Мне приятно, что они, наконец, подумали о тебе. Самые тёплые поздравления. А.Гитлер" – ничего не говорит нам о политических взглядах Гитлера осенью 1916 года.

Однако мы знаем, каким было его отношение к падению морального состояния во время войны, из того, что Гитлер ретроспективно заявлял при написании Mein Kampf в 1920‑х. Мы уже видели, что в Mein Kampf Гитлер обвинял превосходящую британскую пропаганду как причину пессимизма среди многих на фронте. Виновными, которых Гитлер добавил при рассказе в Mein Kampf о 1916 годе, были женщины. По его словам, они посылали пораженческие письма на фронт. Противореча своему собственному утверждению, что дух в армии в 1916 году был нетронут, он писал:

Хотя Гитлер заявлял, что была существенная разница между моральным состоянием людей в его полку и людей, встреченных ими в армейском госпитале, в действительности описание Гитлера солдат, с которыми он вступил в контакт в Беелитце, близко напоминает описание солдат полка Листа в период его отсутствия, как проясняют случаи солдат таких, как Фридрих Хофбауэр.

У начальников Хофбауэра никогда не было проблем с 38‑летним хозяином трактира и торговцем скотом из Пассау в Нижней Баварии. Служа во 2‑й пулемётной роте полка Листа, он всегда делал то, что ему говорили. Тем не менее, ужасы Соммы оставили глубокие шрамы в душе этого отца двух детей.

Никто не знал того, как люди, подобные Хофбауэру, будут действовать после Соммы, когда выжившие в сражении были перемещены на новый сегмент фронта, где они будут находиться до начала февраля 1917 года. Хофбауэр теперь оказался в германских окопах на полпути вверх по водоразделу Вими в 30 километрах к югу от Лилля. В отличие от водоразделов у Мессинес или у Фромелле этот был огромным. Их противники сравнивали его с гигантским китом. С позиций полка на склоне, обращённом к противнику, Адольф Майер, который недавно стал офицером разведки полкового штаба, мог в ясный день далеко видеть неоккупированную Францию, поскольку гряда водораздела Вими неожиданно поднимается на почти плоской местности. Он мог видеть панораму промышленных городов, окружённых полями и лесами, и усеянную церквями и копрами шахт, а также холмами шлака, выглядевшими на расстоянии почти как сахарные головы. Полк теперь был рядом с сердцем одного из наиболее важных угольных бассейнов Франции. Огонь британских и французских войск по гряде во время предыдущих попыток захватить её был настолько разрушительным, что новый "дом" 16‑го полка выглядел местами, как и поле битвы на Сомме, подобно лунному пейзажу; сверху гряды не оставалось ничего, кроме обугленных остатков стволов деревьев. Некоторые воронки были столь огромными, что баварские снайперы и их противники занимали позиции на противоположных сторонах краёв воронок.

Хофбауэр и солдаты 16‑го полка всё ещё стояли против британских позиций, которые занимали канадские войска. Их служба на гряде Вими началась как относительно тихий период времени, который полностью подходил для истощённого, заурядного и обыкновенного полка. Было мало перестрелок, поскольку обе стороны старались сберечь боеприпасы на "тихих" участках фронта. Тем не менее 28 октября, лишь через две недели после того, как Хофбауэр был выведен из кровавой бойни сражения на Сомме, он сломался. Получив приказ встать в охранение на краю одной из воронок от мин, он раз за разом отказывался выполнить распоряжение, говоря, что он не хочет, чтобы его голову оторвало. Сержант, отдавший приказ, пытался запугать его, чтобы тот сделал, как ему было приказано. Он назвал Хофбауэра "печальным клоуном" (trauriger Hanswurz) и "тряпкой" (Schlappschwanz), и сказал ему, что пристрелит его, если тот не выполнит приказ. Запугивание не сработало. Единственным ответом Хофбауэра было: "Что ты хочешь? Застрелить меня? Я не верю, что ты сможешь сделать это".

Случай Хофбауэра был далеко не единственным. Йозеф Ляйхер, чья дисциплина была "безупречной до Соммы", уже прекратил исполнять свои обязанности двумя днями раньше, чем Хофбауэр. Солдат, у которого в бою были убиты два брата, просто отказался идти в окопы, заявив, что он не хочет закончить жизнь так, как закончили его братья.

Несмотря на тот факт, что в ноябре были убиты "только" шестнадцать человек, подобные случаи не прекратились. Например, Алоиз Мюллер, рабочий из Мюнхена, говорил ротному писарю своей части, находясь в резерве, что "ни при каких обстоятельствах он не пойдёт в окопы". На следующий день командир его роты лично приказал ему идти в окопы позже в этот день. В конечном счёте, однако, Мюллер решил остаться в койке. Получив после этого приказание явиться к командиру роты, он просто улёгся перед строем всех своих товарищей, которые стояли в готовности отправиться в окопы, и повторил, что он не пойдёт с ними. Мюллер никак не выказал, что озабочен тем, что его могут посчитать предателем за такие действия.

Мюллер разделял это настроение со многими из своих товарищей. Например, когда Макс Бентенридер, 21-летний солдат из сельской местности Баварии, служивший в 1‑й роте, ушёл в самоволку, ему помогли его товарищи, так же, как и в случаях со многими солдатами, дезертировавшими перед битвой на Сомме. В первую ночь один из товарищей Бентенридера в 3‑й пулемётной роте 16‑го полка приютил его и скрыл в своём жилище в деревне за линией фронта, а следующий день Бентенридер провёл с солдатами из своей собственной роты поблизости Дуайи, прежде чем сесть на следовавший в Германию поезд. На остановке в Люксембурге он был арестован. Спустя несколько недель его брат написал ему письмо, рассказывая, что люди в его деревне думали о войне, и заверяя его в их поддержке: "С начала и до конца это лишь большой обман; все говорят так, как Гуго [Зидер] написал и сказал мне. Он хвалит тебя. Если война вскоре не закончится, он сделает то же, что ты". Между тем другой солдат сказал своему офицеру, что он больше не хочет служить в полку Листа: "Я хочу в тюрьму. Я предпочитаю быть там, потому что там я не должен рисковать своей жизнью".

Недовольство росло даже в полковом штабе. Алоиз Шнельдорфер писал своим родителям: "Я не пойду вперед в следующем сражении", если он не получит отпуска чтобы посетить их после тягот Соммы, где вынужден был непрерывно, день за днём ремонтировать телефонные кабели под сильным огнём противника. Он говорил своим родителям, что "после битвы на Сомме" он стал "другим человеком", в особенности поскольку он предчувствовал, что те, кто мог лестью проложить себе путь наверх с офицерами, получат весь почёт, в то время как те, кто в действительности рисковал своими жизнями, почти игнорировались. Двумя днями позже он написал, что хотел бы, чтобы те, кто ответственен за войну, сами почувствовали, что такое линия фронта, заключая: "К чёрту войну… Долой военных, они не нужны нам".

Даже в относительно тихих условиях гряды Вими поздней осенью 1916 года, мало что указывало на то, что полк Гитлера восстановился от битвы на Сомме. И тихие условия не собирались продолжаться вечно. Неведомо для солдат 16‑го полка, даже несмотря на то, что лишь тринадцать человек были убиты в декабре, планы, разрабатывавшиеся британцами и французами для гряды Вими, были намерены покончить с "тишиной" в этом секторе. В декабре было отмечено усиление вражеской активности. Интенсивный огонь из миномётов, очень активная воздушная разведка противника, а также звуки прокладки вражеских туннелей под землёй, были явным знаком того, что что-то затевается вблизи с новым "домом" полка. Только в первую неделю по позициям 16‑го полка было выпущено 4000 снарядов из миномётов. Ничто из этого не помогало восстановлению боевого духа.

В декабре условия на склонах гряды Вими постепенно и быстро ухудшались. В условиях дождливой зимы и сильных обстрелов стенки окопов и входы в блиндажи полка Листа разрушались всё более часто, каждый раз создавая риск погребения заживо солдат в окопах под холмами грязи. Более того, по ночам неестественно жирные крысы бегали по телам спящих людей 16‑го полка или глодали мёртвые тела. Липкая грязь, покрывавшая всю местность, делала хождение почти невозможным. Прошло немного времени, и температура упала, а мороз превратил грязь в подобие гранита. Были случаи, когда солдаты получали ранения от разлетавшихся осколков земли. На протяжении всей зимы влага, холодный туман, снег, гололёд и дождь были постоянными спутниками как баварских, так и канадских солдат.

Однажды, за несколько дней до Рождества, Карл Хакшпахер решил, что ему достаточно. До той поры поведение 26‑летнего зубного техника из предместий Мюнхена было безупречным. Он также недавно был выдвинут кандидатом на получение Железного Креста. И, тем не менее, в патруле за неделю до Рождества 1916 года Хакшпахер, у которого было бледное лицо и светлые волосы, неожиданно сбежал из патруля и сдался британцам. Вскоре он написал своим родителям из лагеря военнопленных в Англии, рассказывая им: "У меня всё хорошо, моё здоровье первоклассное". Один из доселе наиболее надёжных и храбрых солдат, таким образом, решил, что цена и опасность сдачи в плен были ниже, чем продолжение сражения.

В конце декабря другой солдат совершил самовольную отлучку после массированной атаки гранатами на его взвод, потому что, как он заявил, не мог более контролировать себя, когда был вынужден пережить разрывы гранат вблизи. Далее, 30 декабря два солдата из 5‑й роты возрастом немного за 20 лет, не имевшие ранее каких-либо дисциплинарных проблем, сказали своему сержанту, что "они больше не пойдут в окопы; они больше не отваживаются делать это". Эти случаи подтверждают, что хотя и немного людей из полка Листа были убиты в бою с момента прибытия на гряду Вими, тем не менее боевой дух не восстановился.

Между окончанием битвы на Сомме и концом года произошло всего двадцать девять случаев дезертирования, неповиновения, самовольных отлучек, нанесения себе увечий и трусости, которые рассматривались достаточно серьёзными, чтобы в конце концов довести их до суда дивизии. Бесчисленное множество других случаев неподчинения не было отправлено в суд, а с ними разобрались на полковом уровне. Примечательно то, что поведение во время войны более чем половины из двадцати девяти солдат, представших перед судом 6‑й запасной дивизии, прежде было отличным (sehr gut) или хорошим (gut), в то время как у менее четверти имелись записи о плохом или неадекватном поведении. Также примечательно то, сколь много молодых солдат было среди этих двадцати девяти. Их средний арифметический возраст был 25,4 года. Медианное значение возраста было даже на два года меньше, так как восемь из двадцати девяти солдат были в возрасте только 21 года или ещё моложе.

Общая черта многих из этих случаев та, что солдаты открыто говорили сержантам или офицерам, что они больше не будут делать то, что им приказано. Они также указывают на деградацию отношений между обычными солдатами и их младшими офицерами и сержантами, которые ранее обеспечивали большую часть удерживавшего вместе полк Листа связующего элемента.

Таким образом, быстрое увеличение случаев нарушения кодекса военного правосудия в форме дезертирования, ухода в самоволку, нанесения себе увечий, неповиновения и трусости в отличие от того, что заявлял Гитлер, стало проблемой в полку с притоком призывников, которые были будущими "ноябрьскими преступниками" в последний год войны.

Ни в какой другой период войны до той поры столь много дел не рассматривалось военным трибуналом 6‑й дивизии, чем во второй половине 1916 года, в то время, когда тыл в общем и целом всё ещё поддерживал войну. Таким образом, это был опыт окопов и кровавых сражений, и в особенности опыт битвы на Сомме, что заставили людей отвернуться от военных усилий Германии. Случай полка Гитлера, таким образом, подтверждает, что внутреннее напряжение в вооружённых силах Германии началось уже в середине 1916 года, а не только в 1917 или в 1918 году, как обычно полагают.

Разумеется, только меньшинство солдат предстали перед судом. Число солдат из 16‑го полка, судимых за дезертирство и другие дисциплинарные проступки, незначительно по сравнению, например, с 9 процентами солдат всей североамериканской Армии Союза, дезертировавших во время американской гражданской войны. И всё же было бы ошибкой рассматривать случаи людей из 16‑го полка, представших перед судом дивизии, как образующие нерепрезентативную часть полка Гитлера. Как явно проясняют множество писем и служебных записок, случаи дезертирования и самовольного ухода были всего лишь верхушкой айсберга в плане падения морального состояния в 16‑м полку. И следует повторить, что по сравнению с вооружёнными силами Британии и Франции германские офицеры и военные суды были гораздо менее суровыми. Во время Рождественского перемирия 1914 года британские солдаты на самом деле жаловались солдатам 1‑го батальона на "требовательность [своих] офицеров". Благодаря относительной снисходительности военного правосудия и дисциплинарной системы Германии солдаты полка Гитлера имели гораздо меньше шансов предстать перед судом, чем их противники по другую сторону окопов. Это означает, что в отличие от того, что было бы в случае, если бы 6‑я дивизия была подразделением во французских или британских вооружённых силах, в графике I представлены только наиболее тяжёлые случаи. В действительности не только гораздо меньше германских солдат были казнены, чем в вооружённых силах их противников, но и минимальный срок заключения за различные формы дезертирования и самовольного оставления части также был уменьшен вдвое по требованию Рейхстага. Это также было признаком того, что система сдержек и противовесов между гражданскими и военными институциями в Германии по крайней мере иногда работала и что Германия военного времени не была военной диктатурой.

График 1. Случаи, относящиеся к боевому духу, в разбивке по шестимесячным периодам

Примечание: нарушения дисциплины, представленные здесь, включают дезертирование, самовольное оставление части, нанесение себе увечий, трусость, неподчинение (как неповиновение (Ungehorsam), так и проявление неуважения – Achtungverletzung). Также включены два особых случая клеветы.

В Германии большинство случаев неподчинения рассматривались на уровне ниже военных судов, поскольку представлялось предпочтительным применять дисциплинарные аресты, чем передавать дела солдат в суд. Более того, у командиров рот и полков были все причины стараться самим уладить дела о неподчинении, чем передавать их в военный суд, так как они беспокоились о том, что если слишком много их солдат предстанет перед судом, то на них станут смотреть, как на неспособных держать свои подразделения под контролем и, таким образом, некомпетентных. Многие также полагали, что было бы контрпродуктивным судить солдат, которые лишь временно оступились. Так что они часто намеренно игнорировали случаи неподчинения и самовольных отлучек.

Если мы посмотрим на то, как офицеры и сержанты оценивали ситуацию внутри полка, а не на полумифические мемуары товарищей Гитлера, в соответствии с которыми в полку Листа "не было места для увиливавших от своих обязанностей и дезертиров", то становится ясным одно. Это то, что случаи, переданные в военный суд, на самом деле представляют только верхушку айсберга и что солдаты старались обойти приказы там, где они могли это сделать, в попытке остаться в живых.

Настроение, которое привело к взрывному росту числа дезертиров, чаще переходило в растущее чувство фатализма, апатии и смирения среди немецких солдат, чем в открытые акты протеста. Когда немецкий психолог исследовал совпадающие стратегии военнослужащих, он обнаружил, что почти каждый четвёртый из германских воинов принял фатализм как свой привычный образ мыслей на фронте.

Другой причиной того, почему абсолютное число случаев, поступивших в военный суд 6‑й запасной дивизии занижает степень, до которой солдаты 16‑го полка стали разочарованы войной, было то, что существовали сильные сдерживающие причины против дезертирства, как например перспектива быть подвергнутыми остракизму их семьями и общинами в Баварии, факторы, которые не относятся к тому, позитивно или негативно солдат видел войну. Якоб Шафер, военный доброволец, который сделал в 1915 году попытку дезертировать, например, просил военный суд 6‑й дивизии не писать его родителям о наказании, которое он получит, так как был уверен, "что скорбь сведёт их в могилу". Другим сдерживающим фактором было то, что члены семей дезертиров теряли своё право на получение социальной помощи у себя дома. Это объясняет, почему преобладающее число дезертиров были неженатыми. Более того, большое количество военных пунктов пропуска и полицейских патрулей за линией фронта также затрудняли дезертирство, служа ещё одним препятствием для его совершения. Вот почему более полезно смотреть на частоту случаев, переданных в военный суд дивизии, чем на их абсолютное число.

В то время, как рядовой Гитлер – который пропустил то, что происходило на гряде Вими – думал, что упадок боевого духа в действительности происходил только в тылу, но не в его полку, в реальности настроения людей в госпитале в Беелитце и в его полку были, таким образом, почти равнозначными после Соммы.

Когда Гитлера в конце концов выпустили из госпиталя, он в первый раз встретился с реальностями тыла. Вскоре он был вынужден осознать, что тот вид поведения, который он встретил в Беелитце и который он мог бы встретить среди солдат своего собственного полка на гряде Вими, будь он солдатом на фронте, был повсеместным.

Первым местом, которое он посетил, был Берлин, куда он прибыл в начале декабря. Прежде он никогда не был в городе, который, в конце концов, станет и его столицей, и его могилой. Тем не менее, его зачитанный путеводитель по искусству Берлина, который он приобрёл в предыдущем году в Фурнэ, основательно приготовил его к пребыванию в городе. В то время, как солдаты его полка на фронте в Вими старались не быть погребёнными заживо в грязи от разрушавшихся стенок окопов, ефрейтора Гитлера очаровывали музеи и архитектура германской метрополии. Однако, если верить его рассказу в Mein Kampf о посещении Берлина, он вскоре осознал к своему великому разочарованию, что настроение среди населения "было в большой степени таким же, как в нашем госпитале".

Гитлер прибыл в Берлин во время "брюквенной зимы", наихудшей зимы в Европе за двадцать один год, во время которой много немцев умерло от недоедания. В течение всей войны по некоторым данным от 500 000 до 700 000 немцев умерло от косвенного эффекта недоедания, как например от туберкулёза. Другими словами, от недоедания во время Первой мировой войны умерло гораздо больше немцев, чем погибло от бомбардировок немецких городов во Второй мировой войне, что унесло жизни примерно 400 000 жителей. Городские беспорядки от недостатка продуктов питания и других факторов начались в Берлине уже в конце 1914 года. К лету 1916 года улицы Берлина наполнились связанным с продуктами питания недовольством, поскольку рацион питания многих немцев в городах составлял 40 процентов от довоенного уровня, а 25 процентов ниже нормы необходимого потребления. Ухудшавшиеся материальные условия в Берлине и беспорядки, производные от этого, прежде всего были результатом ограниченных пищевых ресурсов Германии, на что существенно влияла блокада союзников.

Проблемой, которая стояла перед Германией, было то, что по мере того, как мир двигался к тотальной войне, в конечном счёте возможности производства и доступа к сырью становились решающим фактором для победы. Совместные ресурсы Британской Империи, Франции, их союзников и поддерживавших их США настолько превышали ресурсы Германии, что в длительном противостоянии никакая степень самоотверженности немцев и никакой военный гений не могли компенсировать этот дефицит, разве что чудо. Таким образом, Германия вела войну, в которой все шансы были против неё с того самого дня, когда Британия вступила в конфликт. До тех пор, пока противники Германии не теряли свою волю сражаться, и до тех пор, пока они не делали каких-либо фатальных ошибок в ведении войны, вопрос был не в том, проиграет ли Германия войну, а в том, когда это произойдёт. Гитлер, разумеется, не рассматривал это в таком ключе, и после войны он выступит в крестовый поход, чтобы обозначить те элементы в тылу, которые очевидно несли ответственность за ухудшавшееся положение Германии в войне.

Между тем Гитлеру было позволено оставаться в Берлине лишь очень коротко, поскольку он должен был вернуться в запасное (Ersatz) подразделение своей части в Мюнхене. При нахождении в столице Баварии, где он останется до возвращения на фронт в марте, здоровье Гитлера ещё не восстановилось полностью. В результате этого, как горько жаловался Гитлер, ему было запрещено есть джем, его любимую еду во время войны. Он писал Бальтазару Брандмайеру, одному из своих товарищей посыльных: "Страдаю от вызванного голодом тифа, потому что я не могу есть хлеб; вдобавок мне категорически запретили любой джем". Во время своего нахождения в Мюнхене ефрейтор Гитлер встречался с Бахманом и Шмидтом, которых тоже выпустили из госпиталя, а также с двумя другими посыльными, Максом Мундом и Францем Виммером, с которыми Гитлер праздновал Рождество 1916 года. Даже в Мюнхене главными социальными контактами Гитлера были, таким образом, члены его основной группы на фронте, другими словами, вспомогательный персонал полкового штаба, а не довоенные знакомые и члены семьи, как это было бы для большинства солдат в отпуске. Так что он был относительно изолирован от тыла, даже когда был в Мюнхене. Он поверхностно наблюдал разрушение духа в тылу, не понимая этого явления.

***

Тем временем на гряде Вими, когда солдаты полка Листа готовились праздновать Рождество, мало что указывало на то, что бойня на Сомме в конце концов привела к ожесточению, подъёму национализма и росту ненависти к британцам среди солдат полка Листа. Весьма примечательно, что баварские и канадские солдаты по обеим сторонам окопов на гряде Вими попытались повторить Рождественские перемирия двух предшествующих лет. При подготовке к Рождеству 1916 года британские и германские командиры на гряде Вими старались сделать всё, чтобы предотвратить попытки инициировать новое Рождественское перемирие. События с октября красноречиво свидетельствовали о том, что новое Рождественское перемирие было весьма вероятно. Когда канадские войска сначала достигли гряды Вими в октябре, примерно в то же время, когда прибыл полк Листа, немецкие солдаты – мы не знаем, из какой части, – подняли плакат из своих окопов, на котором было написано: "Добро пожаловать, канадцы". Другой немецкий плакат говорил канадским солдатам: "Остановите свою проклятую артиллерию. Мы тоже были на Сомме". Также были случаи, когда канадские и немецкие солдаты приветственно махали друг другу во время подготовки к Рождеству. Канадские письма времён войны и военные мемуары в самом деле подтверждают, что, как это выразил один историк, "в отношении немцев большинство рядовых не чувствовали иных эмоций, кроме как лёгкое любопытство". Они стреляли в немцев, потому что те стреляли в них, не испытывая личной неприязни. Смертность среди личного состава полка Листа в те месяцы, в которых не было сражений, оставалась стабильной на протяжении 1915 и 1916 годов. Если мы вычтем из подсчёта три месяца в 1915 году и два месяца в 1916 году, в которые 16‑й полк был вовлечён в главные сражения, то в среднем почти точно "только лишь" один член полка Гитлера в день был убит как в 1915, так и в 1916 годах. В декабре 1916 года смертность была даже ниже этого. В свете фактов, таким образом, представляется, что сотрудничество через линию фронта было более широко распространённым явлением, чем ожесточение.

Как и в предыдущие годы, военные власти старались предотвратить Рождественское перемирие посредством увеличенной боевой активности. Например, британские самолёты сбрасывали бомбы на деревни за линией фронта у Вими, в которых располагались командные пункты и резервные части 6‑й дивизии. Некоторые канадские офицеры были настолько обеспокоены повторением Рождественских перемирий в предшествующие годы, что они отменили ежедневную порцию рома в день Рождества. Однако офицеры канадского полка лёгкой пехоты принцессы Патриции удвоили порцию рома для своих людей. В результате ли удвоенной порции или же нет, но вскоре солдаты принцессы Пэт вступили в перемирие со своими немецкими оппонентами. Все попытки предотвратить перемирие были тщетны. Солдаты полка принцессы Пэт и стоявшие против них немцы встретились на ничейной земле, общаясь с помощью канадского солдата, говорившего по-немецки. Мы не знаем, был ли это полк Листа или одна из других германских частей на гряде Вими, что была вовлечена в это событие. Тем не менее мы знаем, что военный дневник родственного 16‑му полка также отметил попытки рождественского братания. Оба инцидента были прекращены по приказам сверху, равно как и начавшимся сильным артиллерийским огнём, явным намерением которого было предотвращение распространения перемирия. Как было записано в военном дневнике родственного 16‑му полка в день Рождества: "Попытки инициировать братание … врагом (призывы, поднятие рук и т.д.) были немедленно подавлены снайперами и артиллеристами, которые были призваны и стояли в готовности открыть огонь". Так же, как в предыдущий год, канун Рождества и день Рождества были отмечены усиленной активностью британских патрулей, что неминуемо вело к оживлённой перестрелке между полком Гитлера и соседних частей с одной стороны и канадских войск с другой стороны. Баварские и канадские офицеры в самом деле не зря не доверяли своим людям, и только их линия поведения предотвратила расширенное повторение Рождественского перемирия 1914 года.

Как показывает, таким образом, поведение людей полка Листа, в то время как моральное состояние в полку было на критическом уровне, начиная с кануна битвы на Сомме, солдаты 16‑го полка не проявляли какого-либо сходства с реагированием на ухудшавшуюся ситуацию Германии таким же образом, как это было у Гитлера по его заявлению в Mein Kampf.

Проведённое Гитлером время в Мюнхене было для него большим разочарованием. Этот город, как и Берлин, страдал от катастрофического дефицита материалов. Солдаты в отпуске в предыдущую зиму начали заниматься попрошайничеством. Реальность в том городе, который он выбрал в качестве своего дома в 1913 году, имела мало общего с Мюнхеном в его мечтах. Как и Берлин, Мюнхен видел продуктовые беспорядки в предыдущее лето, на пике которых 2000 человек участвовали в демонстрации у городской ратуши Мюнхена и выбили в ней окна. В предыдущую зиму в Мюнхене уже появились первые листовки, призывавшие к революции. В Mein Kampf Гитлер отметил, что условия в Мюнхене были гораздо хуже, чем в Берлине и в Беелитце. "Злость, недовольство, жалобы проявлялись повсюду … общее настроение было прискорбно. На искусство обмана смотрели почти как на доказательство большого ума, а приверженность долгу рассматривалась как признак слабости или фанатизма".

Гитлер чувствовал себя в Мюнхене не в своей тарелке, поскольку он ненавидел такое отношение людей к войне. И более того, он снова был никем. Так что он стремился обратно на фронт; не на сам фронт, но во вспомогательный персонал при штабе своего полка. 21 декабря он написал из Мюнхена Бальтазару Брандмайеру: "Несколько дней назад в полк отправился транспорт. К несчастью, я не смог на него попасть". Он писал Брандмайеру из Мюнхена по меньшей мере три раза.

В отличие от Гитлера другие люди из его полка при нахождении в отпуске в Баварии не стремились сесть на поезд в сторону фронта. Между окончанием битвы на Сомме и временем, когда Гитлер вернулся на фронт в начале марта, девять солдат превысили сроки своих отпусков домой настолько, что они предстали перед военным трибуналом 6‑й запасной дивизии. Подобным образом другие восемь солдат из полка Гитлера страстно желали путешествовать в направлении, обратном тому, что желал Гитлер. После ухода в самовольную отлучку они попытались вернуться обратно в Германию. Однако, поскольку германская военная полиция постоянно патрулировала поезда, идущие в Германию, на предмет поимки дезертиров, то только трое успешно добрались до Баварии.

В Mein Kampf Гитлер сообщал, что повсюду в Мюнхене он ощущал анти-прусские настроения: "Работа по восстановлению людей против пруссаков усилилась. И ровно так же, как ничего не было сделано на фронте для того, чтобы положить конец злобной пропаганде, так и здесь дома не было предпринято никаких официальных шагов. Казалось, что никто не способен понять того, что крах Пруссии никогда не сможет повлечь за собой подъём Баварии. Напротив, крах одного должен непременно увлечь за собой и другого".

Даже Гитлер знал, что несмотря на возможность того, что британская пропаганда имела существенный эффект на солдат на фронте, это не могло объяснить то, что он наблюдал в Беелитце и в Берлине, и чему был свидетелем в Мюнхене. Даже "глупые" письма, написанные женщинами, были в лучшем случае симптомом углубляющегося кризиса и средством переноса настроений из тыла на фронт, чем объяснением кризиса. Гитлеру нужно было объяснение, годившееся для всех признаков кризиса. Во время заключения в крепости Ландсберг в 1920‑х за всеми проблемами Мюнхена и Германии он распознает работу евреев:

В Mein Kampf Гитлер будет видеть еврейский заговор даже в анти-прусских настроениях в Мюнхене: "В этом я мог видеть только хитрый еврейский трюк для отвлечения внимания публики от них самих на других, – доказывал он. – В то время, как пруссаки и баварцы пререкались, евреи забирали средства существования у тех и других прямо из‑под носа. Пока пруссаков поносили в Баварии, евреи организовали революцию и одним ударом сокрушили и Пруссию, и Баварию". Таким образом, воспоминания Гитлера в Mein Kampf о Мюнхене времён войны сконцентрированы вокруг долгой тирады против евреев, которых он в 1924 году обвинял во всех бедах Германии военного времени.

В соответствии с обычными представлениями ефрейтор Гитлер часто резко нападал на марксистов и евреев уже во время войны. Заявляют, что Гуго Гутман, еврейский офицер из Нюрнберга, "был в целом непопулярен среди людей" полка и его "терпеть не мог Гитлер". Также говорилось, что "нет повода предполагать … что рассказ [Гитлера] о его анти-еврейских чувствах в 1916 году был обратной проекцией чувств, которые в реальности существовали только с 1918-1919 гг." Этот взгляд совпадает с посланием, которое Гитлер и некоторые из послевоенных биографических повествований о его военных годах стараются провести по политическим причинам, а именно то, что он был полноценным и открытым антисемитом к 1916 году, и что антисемитизм был повсеместным и в полку Листа, и в германском обществе в целом. Однако остаётся вопрос – а было ли повествование Гитлера в Mein Kampf о его чувствах во время "брюквенной зимы" 1916-1917 гг. правдивым воспоминанием о том, что он в действительности ощущал во время войны.

Какими бы ни были взгляды Гитлера в отношении антисемитизма в конце 1916 года, у него, без сомнения, был опыт знакомства с проявлением антисемитской ненависти во время посещения Германии. Переменчивые военные успехи Германии в 1916 году обеспечили плодотворную почву для радикальных правых. Кульминацией подъёма праворадикальных течений в 1917 году станет основание партии Отечества. В течение 1916 года порочный антисемитизм был в фокусе их политической агитации, весьма сходно с обрисованными Гитлером при написании Mein Kampf после войны направлениями. Повсюду в стране были слышны заявления, что евреи не прилагали все усилия в войне, а наживались на ней. Пик антисемитской агитации пришёлся на середину 1916 года, когда голоса, обвинявшие еврейских спекулянтов в недостатке провизии, поднимались в центральных городах Германии. Утверждение, что евреи не прилагали всех усилий в ведении войны Германией, привело к введению переписи евреев в армии Германии в октябре 1916 года. Официально это по крайней мере объяснялось необходимостью опровергнуть заявления об уклонении евреев от службы на линии фронта. Решение не публиковать результаты переписи подняло антисемитские подозрения еще в большей степени. В полку Гитлера перепись выявила вдобавок к Гуго Гутману, который, как и Гитлер, провёл Рождество 1916 года, выздоравливая в Баварии, ещё шесть евреев, двое из которых были добровольцами. Трое из семи получили Железный Крест, и трое будут убиты в бою во время войны. В ходе всей войны более 30 процентов всех евреев в 16‑м полку были награждены за свою храбрость. В то же время 17 процентов всех евреев, служивших в полку Гитлера, будут убиты в бою. Так что послевоенные заявления Гитлера были далеки от истины. В действительности евреи полка приложили гораздо больше усилий, чем их было в процентном отношении. Расчёты, выполненные после войны, показали, что в вооружённых силах Германии служило почти точно такое же процентное количество евреев, как их было всего в населении.

Военный опыт евреев в полку Листа не следует рассматривать через призму геноцида, который развяжет ефрейтор Гитлер в 1940‑х. Рост антисемитизма в Германии во время Великой войны, безусловно, следует поместить в контекст времени. В отличие от Британии, где, например, в 1917 году антиеврейские беспорядки в Бетнал Грин на севере Лондона включали толпу в 5000 человек, а в Лиде ещё 1000 на фоне заявлений, что евреи пускают в ход свои связи, чтобы избежать призыва, в Германии времён войны не было антисемитских беспорядков или крупного уличного насилия.

Антисемитизм 1916 года в Германии не имел тенденции быть прото-фашистским и расистским. Гораздо меньше людей, чем это иногда заявляется, даже и производя изрядный шум, выражали тот род антисемитизма, что предпочитал Гитлер после войны. Как показывают сообщения времён войны из различных областей в Южной Баварии, род антисемитизма, ассоциировавшийся с "переписью евреев" 1916 года, был очень редок в сельской местности. Примечательно то, что Гитлер говорил в Mein Kampf, что в Мюнхене у людей были антипрусские настроения во время "брюквенной зимы". Даже он не говорил, что они были антисемитскими. Также тот факт, что даже канцлер Германии Теобальд фон Бетман Хольвег был обвинён радикальными антисемитами Германии в том, что он является "канцлером еврейства" и "слугой евреев", ясно показывает, что политические идеологии прото-фашистских радикальных правых и правящей элиты и господствующего германского консерватизма были далеки друг от друга во время войны.

Большинство антисемитских голосов, слышимых в Германии военного времени использовали такие термины, как "еврейский жулик" (мошенник) для определения любого человека, занятого в акте получения выгоды. Это не было связано с происхождением человека и функционировало наряду с другими выражениями классового антагонизма. Более того, как мы видели, евреи, перешедшие в христианство, становились офицерами даже в предвоенной прусской армии, что является ещё одним признаком того, что там, где он существовал, антисемитизм не был в первую очередь расово мотивированным.

Некоторые трения между иудеями и христианами в Германии в то время были того же рода, что и трения, существовавшие между католиками и протестантами, и таким образом, не должны рассматриваться через призму взглядов после Холокоста. Как писала мать одного из солдат, служивших в полку Листа, своему бывшему протестантскому пастору в Фельдкирхене, она после переезда из Фельдкирхена нашла весьма трудным жить среди католиков, которых она даже не считала христианами: "Поскольку я была воспитана христианкой, очень трудное дело – жить с этими католиками".

Потребуется опыт революции, чтобы антисемитизм стал широко и постоянно используемым (и принимаемым) явлением в Южной Баварии.

Более того, перепись евреев проводилась, по крайней мере изначально, чтобы доказать несостоятельность антисемитской агитации, а не стимулировать её. Кроме того, говорить, что радикальные правые группы были на подъёме и что прусские военные чувствовали необходимость реагировать на них, это не то же самое, что демонстрировать, будто большинство баварцев или немцев согласны с этими группами. Обратите внимание, что Партия Отечества будет сформирована против большинства партий рейхстага, которые также оказались партиями, получившими преобладающее большинство голосов в регионе призыва полка Листа.

Вооружённые силы Германии также не были рассадником радикального антисемитизма. В действительности, из 754 писем времён войны, которые директор Райхенхаймишес Вайзенхаус, еврейского приюта в Берлине, получил с фронта от 81 разных людей, большинство из которых выросло в этом заведении, лишь в одном единственном письме был отмечен случай проявления антисемитизма. И даже в этом случае дело основано на пересказе, а не на личном опыте написавшего письмо. Очевидно, это не говорит о том, что в вооружённых силах Германии не существовало антисемитизма. Однако это подтверждает то, что гораздо чаще антисемитизм не был первостепенной особенностью военных Германии.

Во время войны вооружённые силы Германии старались делать специальные мероприятия для своих еврейских солдат, чтобы те могли соблюдать еврейские праздники на фронте, и в тех случаях, когда еврейские солдаты должны были пойти в отпуск домой, позволяли им быть дома во время этих праздников. Между тем на Восточном фронте, где германские войска встретились с еврейским населением Польши и стран Балтии в несколько миллионов человек (которых менее чем через тридцать лет СС определит для уничтожения), немцы позиционировали себя, не без причины, как освободители евреев от царского угнетения. Определённо верно то, что во время оккупации Польши и стран Балтии некоторые антисемитские офицеры и солдаты нашли подтверждение своей ненависти к евреям. Тем не менее, большинство немецких солдат на Восточном фронте избегали антисемитизма. Как это выразил один из представителей власти, во время войны "Евреи на Восточном фронте бежали от зверств русской армии в цивилизованные объятия Австрии или Германии".

Вооружённые силы Германии зашли столь далеко, что говорили своим солдатам – если некоторые из евреев Восточной Европы покажутся грязными или ведущими себя как мошенники, им следует знать, что это только результат столь долгой жизни под русской оккупацией. Как сообщили своим читателям две статьи из армейской газеты 10‑й армии уже в 1916 году, в своей основе евреи Восточной Европы сохранили "поистине поразительную жизнеспособность и моральную стойкость", "сильный и самоотверженный идеализм" и "глубокую и достойную уважения жажду знаний и образования, побуждаемую большим умом, трезвостью, умеренностью, бережливостью и добродетельностью характера". Далее, "приверженность евреев к немецкому языку" была ещё одним признаком того, что у евреев и немцев, в конечном счете, взаимозаменяемые характеристики и ценности. Статьи заключают, что всё, что нужно для евреев Восточной Европы, чтобы утратить какие бы то ни было негативные особенности, которые могут быть у них, – это чтобы немцы "освободили пленников от их цепей". Вкратце, миссией Германии в войне было освобождение евреев Восточной Европы, "принести свободу и свет миллионам несчастным людей".

Как мы видели ранее, в полку Гитлера во время войны служило всего пятьдесят девять евреев. Ещё больше солдат имели связи с еврейскими семьями, как, например, Альберт Вайсгербер, который был женат, как мы видели, на еврейке. Документы полка Листа не подтверждают того, что еврейские солдаты полка Гитлера подвергались антисемитизму. Взаимодействие Оскара Даумиллера с еврейским командиром роты перед битвой у Лоос в 1915 году, как мы видели, скорее подтверждает дружеские отношения между евреями и другими людьми в полку Гитлера. Более того, среди евреев, служивших в полку Листа, гораздо больший процент был офицерами, чем в случае солдат-христиан. Например, Людвиг Розенталь, заместитель командира 1‑го батальона в середине 1918 года, был евреем. В то время, как почти 12 процентов еврейских воинов в 16‑м полку были офицерами, общая цифра для полка была только примерно 2,5 процента. Ни карьера Гуго Гутмана в полку Листа, ни оценки, полученные Гутманом от его начальников как до 1916, так и позже в войне, как мы увидим, не подтверждают существование особенно глубоко укоренившегося антисемитизма.

У Гуго, родившегося в Нюрнберге у Эммы и Соломона Гутмана, предвоенная жизнь была примером всё возраставшей ассимиляции евреев в общество Баварии и Германского Рейха. Молодой Гуго использовал большинство из имевшихся у него возможностей. Сын торговца, он прошёл свою воинскую службу вместе с образованной элитой Нюрнберга в 1902 и 1903 годах. Его произвели в сержанты. К началу войны он основал свою собственную компанию в Нюрнберге. Вскоре после своего перевода в 16‑й запасной пехотный полк в начале 1915 года Гутмана произвели в лейтенанты ландвера (ополчения) 1‑го класса. По случаю производства в лейтенанты его хвалили за образцовый характер и поведение в войне до того времени. Похоже было, что иудейское происхождение Гутмана не беспокоило кого-либо из офицеров в полку Гитлера. Они единогласно проголосовали в пользу его производства. К январю 1916 года Гутман был награждён Железным Крестом 1‑го класса за свою "безупречную службу" в целом и за своё "разумное поведение" во время сражения при Лоос в частности. После битвы на Сомме командир 3‑го батальона Вильгельм фон Люнешлосс отметил Гутмана за его "энергичные и бесстрашные действия" и его "исключительное благоразумие и большую смелость". Люнешлосс рекомендовал его как образец примерного поведения под сильным огнём, указывая, что Гутман приложил большие усилия во время сражения, чтобы обеспечить войска на переднем крае горячей едой. Люнешлосс полагал, что поведение Гутмана в качестве его адъютанта во время сражения было настолько образцовым, что он заслужил ещё одну награду в дополнение к своему Железному Кресту 1‑го класса: "Лейтенант Гутман отличился во время битвы на Сомме (2 – 16 октября 1916) гораздо более требований долга … Лейтенант Гутман настолько выдающимся образом внёс вклад в успех батальона, что я предлагаю его кандидатуру для особенно почётной награды". Как мы увидим из случая еврейского солдата, который присоединится к полку в августе 1917 года, антисемитизм также не присутствовал в его опыте войны. Между тем другой еврей, Зигфрид Хойман из Мюнхена, вступил в полк Листа в январе 1917 года – его патриотические стихи песен с такими названиями, как "Старые флаги" (Die alten Fahnen) или "Баварские львы" (Die bay'rischen Löwen) были напечатаны в 1916 году на почтовых открытках. Одно связывало франко-прусскую войну с Первой мировой войной и было предназначено воодушевлять баварцев сражаться в войне и "гордиться тем, что я могу быть немцем в моей Баварии". Другое, с сильным анти-британским подтекстом, включало припев: "Да пребудет с тобой Бог, земля Баварии, с преданными героями, мы возобновим эту борьбу с храбрыми баварскими львами". Есть хорошие основания верить тому, что даже Гитлер не превратился в полноценного и явного антисемита к началу 1917 года. В действительности не существует каких-либо источников того времени, фиксирующих какие-либо антисемитские высказывания Гитлера во время войны. Кроме собственных мифических заявлений Гитлера в Mein Kampf, единственным указанием на то, что Гитлер уже тогда превратился в открытого антисемита, являются три идеализированных жизнеописания, написанных его бывшими товарищами (Бальтазара Брандмайера, Ганса Менда и Игнаца Вестенкирхнера), которые были опубликованы только в 1930‑х. Например, Вестенкирхнер заявлял: "Похоже было, что две вещи раздражают его – что пишут газеты дома о войне и прочем, и как правительству, и в частности кайзеру, мешают марксисты и евреи". Их рассказы едва ли являются того рода описаниями Гитлера, что могли бы указать на недостатки и противоречия, но они полностью соответствуют тому образу, что Гитлер сам создал в Mein Kampf. В действительности Вестенкирхнер столь же ненадёжный свидетель, как и Менд. Это очевидно, например, в неверном повествовании Вестенкирхнера (что легко проверяется) о ранении Гитлера на Сомме. Подобным образом, как мы увидим, когда обнаружим неоднократное переписывание нацистской пропагандой мемуаров Брандмайера в 1930‑х, рассказ Брандмайера едва ли более заслуживает доверия, чем рассказ Майера. Примечательно то, что Брандмайер даже противоречит сам себе, заявляя в одном месте в своей книге, что во время войны он и другие посыльные 16‑го полка презирали Гутмана за его еврейские черты, при этом заявляя несколькими главами позже, что сам он не был антисемитом в то время, но был полон симпатии к положению евреев. Кроме того, по свидетельству Фрица Видермана, взаимодействие Гитлера с еврейскими офицерами в полку Листа во время войны не подтверждает, что он уже был антисемитом. Если бы Гитлер был во время войны явным антисемитом, то нам было бы чрезвычайно трудно, как мы увидим, объяснить поведение Гуго Гутмана по отношению к Гитлеру летом 1918 года.

Если вернуться в события на гряде Вими в конце 1916 года, то там, таким образом, почти определённо было относительно мало открытого антисемитизма, который заходил бы дальше традиционного, но умеренного антисемитизма католического региона Европы. Опыт войны в 1916 году не превратился ни в широко распространённый антисемитизм, ни в растущую ненависть к британцам или в ожесточение. После более чем двух лет сражений и драматического упадка боевого духа большинство людей в полку Листа не изменили существенно свои взгляды на жизнь. Война также не подняла вопросы о легитимности предвоенного общества и о политическом урегулировании реформирования в Баварии. Это не означает, что опыт войны всех фронтовиков был одинаков. Равным образом нет сомнения в том, что у некоторых солдат могли таиться глубокие антисемитские, антибританские и антизападные чувства, что они могли обожать насилие, или что у них могли возникнуть радикальные революционные мысли. Однако настроения такого рода были, по меньшей мере, скрытыми под поверхностью преобладающей культуры в полку, которая не была склонна к страстной и длительной ненависти к евреям или даже к британцам, чтобы действовать в ожесточённой манере. В любом случае, они не смогли вызвать коллективные действия среди большинства солдат 16‑го полка, согласующиеся с ожесточением военного времени или с сильными формами антисемитизма или англофобии.

Если бы Гитлеру было разрешено вернуться на фронт и попасть на гряду Вими как раз перед Рождеством 1916 года, то тем самым он избежал бы политический мнений, какие он так страстно желал избежать в Мюнхене, только вернувшись к болтовне в полковом штабе, а не в окопы на склонах гряды Вими. Даже это могло не произвести эффекта, поскольку растущее недовольство войной Алоиза Шнельдорфера указывало на то, что даже среди вспомогательного персонала полкового штаба настроение начало меняться.

Когда 1916 год перешёл в 1917, ситуация для людей полка Листа на гряде Вими не улучшилась. Отнюдь нет; к январю британские войска, стоявшие там, стали стрелять по позициям 6‑й дивизии разрушительными минами. Даже стены блиндажей в несколько метров толщиной не обеспечивали защиты от них. Более того, в двух случаях мины скатились по ступеням блиндажей, вызывая опустошение среди солдат внутри. Тяжёлый артиллерийский огонь стал сильнее, когда январь перешёл в февраль. Частота канадских патрулей увеличилась, как и активность и бдительность канадских снайперов. Постоянный шум, вызванный рытьём и подрывом туннелей канадскими сапёрами, привёл, как это было сформулировано в докладе 12‑го полка в феврале 1917 года, "к большому беспокойству среди людей в окопах" полка Листа и 17‑го полка. В соответствии с оценкой, сделанной 3‑м батальоном 16‑го полка весной 1917 года, полк был даже тогда всё еще под влиянием ужасов битвы на Сомме: "Огромное напряжение сражения на Сомме непрерывно в течение месяцев нанесло огромный урон войскам, как душевный, так и физический".

В то время, как большинство людей полка Листа не выказывало признаков радикализации (по крайней мере праворадикального сорта), политическое и военное руководство Германского Рейха проявило их. С того времени, как Пауль фон Гинденбург и Эрих Людендорф, прославленные герои побед на Восточном фронте, летом 1916 года были назначены управлять военными действиями Германии, они старались сконцентрировать все военные и гражданские силы под своим началом и направить их в тоталитарной манере для победы в войне. Они осознали, что возникновение тотальной войны коренным образом изменило правила игры.

Предшественник Гинденбурга Эрих фон Фалькенхайн полагал, что тотальную войну невозможно выиграть, и что в конечном счёте война может быть закончена только за столом переговоров. В отличие от него Гинденбург и Людендорф выработали умозаключение, что если Германия бескомпромиссно приложит все свои ресурсы к военным усилиям и будет вести войну более беспощадным образом, чем это было до сего времени, то уничтожение военных возможностей противника будет всё ещё возможным. Ведомые в немалой степени безысходностью, Гинденбург и Людендорф полагали, что Германия может ещё выиграть войну только посредством тоталитарных средств, включая резкое изменение политики на оккупированных территориях Франции и Бельгии. Германия управляла теперь там, как в завоёванных странах.

Когда во второй половине 1916 года Гинденбург и Людендорф решили, что они сократят Западный Фронт и тем самым высвободят войска, они педантично и хладнокровно выработали план "политики выжженной земли". План операции "Альберих", получившей название по имени злобного карлика из саги о Нибелунгах, состоял в превращении районов, из которых должны были отступить немцы, в пустыню, которая минимизирует способность англо-французских войск атаковать новую укороченную линию фронта.

Политика, выполнявшаяся на покидаемых территориях во время операции "Альберих", резко контрастировала с обращением с французским населением за линией фронта в таких местах, как Фурнэ или Комине. Дома и церкви разрушались, мосты были взорваны и сады вырублены при подготовке к сокращению фронта. До 150 000 гражданских лиц должны были покинуть свои дома и были вывезены, в то время как города, такие как Бапауме, были почти стёрты с лица земли. Чтобы построить Бапауме, потребовались сотни лет. Город пережил приступы во время Столетней войны, французское нашествие 1641 года, войны Наполеона, равно как и франко-прусскую войну. Теперь же немцы разрушили город за сорок пять минут посредством серии взрывов и 400 пожаров. Это была тотальная война.

При нахождении на гряде Вими полк Листа располагался как раз к северу от оставляемого региона. Тем не менее, 6‑й дивизии было приказано принять участие в осуществлении операции "Альберих". Прежде политика 6‑й дивизии состояла в том, чтобы, стараясь изо всех сил, убеждать солдат полка Листа и родственных частей избегать разрушения церквей и других символов культуры. Теперь же политика резко изменилась, и дивизии было приказано выработать план систематического уничтожения всех зданий стратегического значения в своём тылу: "В случае отступления ко второй или даже иной тыловой линии обороны будет необходимо разрушить все архитектурные структуры культурно-исторического значения, которые могут быть использованы противником для военных целей или для транспортировки и снабжения".

Среди кандидатов на разрушение были "копры шахт, дымовые трубы, водонапорные башни и колокольни церквей … блиндажи, укреплённые железобетоном, стратегически важные улицы и электростанции". Когда 9 февраля началось выполнение операции "Альберих", то возможно, что находившиеся в это время в резерве роты полка Листа должны были выполнить часть работы по разрушению в регионе к югу и юго-востоку от гряды Вими.

Сооружение новой системы окопов для укороченной линии фронта и выполнение операции "Альберих" рассматривались не иначе, как "внедрение войны на уничтожение или, во всяком случае, одного из её центральных аспектов: метода "выжженной земли". По общему мнению, это тогда армия Германии начала мутировать в нацистский вермахт, и это тогда у Германии развился "тоталитарный синдром", и она встала на свою "тропу по пути к войне на уничтожение". Это предположение явно преувеличивает ситуацию. Политика выжженной земли едва ли была изобретением Первой мировой войны, и это не было исключительно германским явлением во время этой войны. Жители Карфагена во время его осады, отступавшая русская армия во время наполеоновских войн, или сжигавшие фермы и уничтожавшие инфраструктуру местные жители во время англо-бурской войны определённо были бы удивлены предположением, что политика выжженной земли ещё должна будет изобретена. Более того, во время Первой мировой войны русские уже применили политику выжженной земли при отступлении в 1915 году. Далее, предположение, что Германия приобрела "тоталитарный синдром" зимой 1916-1917 гг., по сути, выбрасывает период с 1918 по 1933 год, когда высокопоставленные государственные деятели совершенно определённо не использовали тоталитарную политику.

Операция "Альберих" и политика Гинденбурга и Людендорфа также рассматривались как часть "тенденции Германии к крайностям" и как продолжение подхода Германии в 1914 году к колониальным методам ведения войны и злодеяниям. Операция "Альберих" рассматривалась как часть "спирали крайностей", бывшей исключительно немецкой из-за отсутствия гражданского надзора над вооружёнными силами Германии. Утверждается также, что Германия отличалась от других воюющих стран Первой мировой войны в том, что в 1917 и 1918 годах она, как говорят, искала только тактического решения для стратегических проблем, то есть, что у неё не было иной стратегии, кроме как разбить противника военными средствами. Поведение Германии в войне в 1917 и 1918 годах также определяется как исключительно немецкое, потому что военные планировщики Германии не воспроизводили, например, политику выжженной земли русских в 1915 году, а конструировали свою собственную политику крайностей. Другими словами, они "учились" не на примере политики русских, а только на собственном прошлом поведении Германии в войне. Это странный аргумент, поскольку существование политики выжженной земли с обеих сторон, независимо от того, училась ли одна сторона у другой или нет, предполагает существование параллельного развития по направлению к тотальной войне, а не уникальное немецкое явление. Более того, как мы видели, под давлением рейхстага армия Германии снизила срок минимального заключения за дезертирование в 1917 году, что демонстрирует то, что она не была способна всегда идти на самые крайние меры, и что гражданский надзор имел воздействие на военных.

Может быть более полезным поставить военные усилия Германии в начале 1917 года в глобальный контекст. В самом деле, нетрудно увидеть, что стратегия Германии в течение двух последних лет войны – стремление любой ценой разбить своих противников – мало чем отличалась от стратегии французов и британцев. В любом случае, посредством операции "Альберих" и другой своей политики Гинденбург и Людендорф следовали логике, присущей тотальной войне в индустриальную эпоху, как это делали противники и союзники Германии. Несмотря на важные различия в намерениях, этических соображениях и последствиях, британцы в своей попытке уморить голодом Германию посредством морской блокады, русские со своей принудительной депортацией приблизительно 200 000 этнических немцев, по меньшей мере 500 000 евреев, 300 000 литовцев, 250 000 латышей и 743 000 этнических поляков из царской Польши и стран Балтии на восток и турки с их политикой этнических чисток в отношении армян, если привести три примера, в конечном счете и всё чаще следовали логике ведения современной тотальной войны. Конечной логичной точкой, присущей ведению войны в такого рода конфликтах в индустриальную эпоху, были бомбёжки английских городов в 1940-1941 гг, бомбардировка Дрездена в 1945 году, нацистская индустриализация умерщвления людей и сброс атомных бомб в 1945 году на Хиросиму и Нагасаки, хотя не обязательно Холокост. Разумеется, это не говорит о существовании морального равенства между всеми этими действиями, и о том, что Вторая мировая война была неизбежна. Это попросту подтверждает то, что как только разразилась новая мировая война, то все воюющие страны развили полный потенциал присущей тотальной войне логики.

Даже несмотря на то, что ведение Германией военных действий во время Первой мировой войны не было более экстремальным, чем таковое её противников и союзников, люди полка Листа были втянуты в новую политику тоталитарного разрушения через вовлечение их дивизии в операцию "Альберих". Однако нет указания на то, что солдаты 6‑й дивизии принимали участие в этой политике по каким-либо иным причинам, чем те, что заставляли людей сражаться с начала войны. И всё же радикализация военных и политических действий Германии неминуемо изменила условия, в которых действовали люди полка Листа. Следуя за солдатами 16‑го полка в места, в которых они были развёрнуты, мы увидим, вовлекла ли в конечном счёте радикализация, запущенная Гинденбургом и Людендорфом, равно как и радикальными правыми в Германии, солдат полка Листа и радикализовала ли она их также.

***

К тому времени, когда 16‑й полк в феврале был выведен с гряды Вими, люди в полку всё ещё не знали, почему их сектор фронта был столь неожиданно активен. У них был шанс только в течение двух недель в феврале примерно в 15 километрах за линией фронта восстановить силы от стрессовых и изматывающих месяцев на гряде Вими.

4 марта они должны были занять свои новые позиции вблизи Ла Бассе, примерно на половине пути между грядой Вими и Фромелле. На следующий день желание Гитлера вернуться на фронт было исполнено. Вначале Гитлер получил приказ явиться во 2‑й Баварский пехотный полк после своего выздоровления. Однако он успешно упросил Фрица Видермана, адъютанта 16‑го полка, чтобы ему позволили вернуться в свою суррогатную семью, на своё место в штабе полка Листа, написав ему: "Это мое страстное желание – вернуться в мой прежний полк и к моим старым товарищам".

Новая позиция полка располагалась прямо у канала Ла Бассе на плоской болотистой земле. В течение почти двух месяцев, которые подразделение Гитлера провело на новой позиции, было мало боёв, за исключением довольно частых патрулей и случайных взрывов мин. Ровно так же, как у Фромелле, их противник (всё ещё британские части) использовал сектор Западного фронта, охраняемый полком Листа, как подготовительное учебное заведение для введения на фронт новых войск. Против 16‑го полка и соседних частей располагались пьяные британские войска, которые выделялись пением и громкими криками.

Таким образом, Гитлер пропустил большую часть сражения на Сомме, равно как и чрезвычайно неприятные месяцы на гряде Вими, и вернулся на фронт только после того, как полк был переведён на относительно тихий участок. Также поэтому он не знал о том, что происходило в полку, что сделало его вероятно более восприимчивым к правой пропаганде и отсюда более вероятно к возложению вины за последующее поражению Германии на евреев, социалистов, "предателей" и женщин в тылу. Гитлер пропустил период, когда его полк подвергся ударам противника на фронте на Сомме и на гряде Вими, вовсе не ударам в спину предателями в тылу, как это будет изображать нацистская пропаганда.

К 9 апреля стало, наконец, ясно, что всю зиму делали канадцы, стоявшие напротив полка Листа, пока Гитлер был в Германии. Они выкопали впечатляющую систему туннелей, сохранившуюся до наших дней, в подготовке к большому наступлению на германские линии. 9 апреля началось то, что было названо "грандиозной канадской атакой". После ужасающего дождя из 2,6 миллиона британских снарядов, выпущенных по позициям немцев на гряде Вими, четыре канадских дивизии, сражавшихся вместе впервые, которым помогали другие британские части, смогли вытеснить немцев с гряды Вими, т.е. с позиций, занимавшихся в течение зимы 16‑м полком. Победа на гряде отметила начало битвы при Аррас и гряде Вими, и она была, прежде всего, впечатляющей победой в тот год, что в целом был для союзных сил крайне неудачным.

После падения гряды британские вооруженные силы смогли прорваться сквозь ряды немцев на глубину 10 километров, прежде чем немцы остановили продвижение. Британцы, однако, отчаянно старались продолжать оказывать давление, поскольку захват территории всего в 10 километров едва ли мог существенно изменить ход войны. Как результат, германские войска бросили все имевшиеся в их распоряжении подразделения в то место, где остановилось продвижение британцев. Как следствие, полк Гитлера был возвращён 25 апреля в район к востоку от гряды Вими. В течение первых шестнадцати дней 16‑й полк смог большей частью избегать прямого вовлечения в сражение. Однако когда его переместили на германские позиции к востоку от гряды Вими в ночь с 11 на 12 мая, ему пришлось выдержать сильную атаку британцев. После интенсивного артиллерийского обстрела британские войска начали лобовую атаку на позиции 16‑го полка и смогли прорваться в количестве восьмидесяти человек с пулемётами. Пулемётчики остановились, продвинувшись на 40 метров в позиции 1‑й роты, развернулись и начали стрелять в людей полка Гитлера с тыла. Однако солдаты 16‑го полка смогли вывести из строя пулемётчиков при помощи ручных гранат, что привело к отступлению выживших британцев обратно в их окопы. 16‑й полк также смог успешно противостоять возобновлённой британской атаке на следующий день.

19 мая в тот день, когда полк наконец был выведен из сражения, Франц Пфафман, солдат из Фельдкирхена, написал своему протестантскому пастору домой, что вслед за сражением все в полку Гитлера надеялись, что война вскоре будет закончена: "Сейчас тихо, но несколько дней назад тут был сущий ад. Надеемся, что всё скоро закончится; здесь это самое заветное желание каждого".

Цена, которую полк Листа вынужден был заплатить в сражении при Аррас и гряде Вими, была ужасной: 149 человек были убиты и сотни ранены. Однако, если мы сможем поверить воспоминаниям Антона фон Тубойфа – энергичного офицера сорока с лишним лет с авторитарными нотками, который был новым командиром 16‑го полка с апреля – успех в противостоянии серии британских атак в конце концов помог усилить боевой дух в полку Листа, поскольку солдаты полка почувствовали, что они превосходят британские войска. К 17 мая 6‑я дивизия на самом деле пришла к заключению, что британцы уже дрогнули и исчерпали свои возможности.

Во время сражения более всего на Гитлера произвело впечатление действие воздушных вооруженных сил Германии. В разгар Второй мировой войны Гитлер будет вспоминать, что "во время сражения при Аррас эскадрилья Рихтхофена очистила всё небо… Я сам видел кое-что из этого, [и наблюдал] как все 10 самолетов были сбиты. Тогда нам была предоставлена свобода действий".

Несмотря на то, что гряда Вими была потеряна, немцы стратегически превалировали над союзниками к концу сражения при Аррас и гряде Вими. Несмотря на статус битвы как "величайшего достижения Канады как нации в той войне" и как одной из историй, лежащих в основе современной Канады, успех канадцев у Вими превратился в пиррову победу. Фронт просто был передвинут примерно на 10 километров к востоку на протяжении возможно 50 километров. Как мы видели, немцы укоротили свою линию фронта и всё равно отказались от большой территории при проведении операции "Альберих", чтобы освободить тринадцать дивизий для боёв на Востоке. Более того, союзники причинили потери немцам, которые превышали их собственные только лишь менее чем на 12,5 процентов. В большой игре сражение при Аррас и гряде Вими произвело лишь небольшое стратегическое преимущество для Британии и Франции. Далее, количество случаев дезертирства и других дисциплинарных проступков, переданных в военный суд 6‑й дивизии, было в течение 1917 года меньше, чем их было во второй половине 1916 года. Это было необычно в сравнении с вооружёнными силами Германии в целом, где количество случаев дезертирства чрезвычайно возросло между 1916 и 1917 годами. Это, однако, не означает, что боевой дух в полку Листа полностью восстановился, поскольку число случаев оставалось на высоком уровне. Относительное уменьшение в числах было результатом отсутствия больших сражений, в которые полк Листа был вовлечён в 1917 году. В периоды затишья существовали различные стратегии выражения низкого уровня боевого духа, как, к примеру, выгода сохранения жизни при простом уходе в апатию и фатализм была не намного меньше, чем при дезертирстве, в то время как цена расплаты за дезертирство была намного больше.

Послевоенное заявление Антона фон Тубойфа о том, что весной 1917 года боевой дух был восстановлен и он был высок во всём полку в результате сражения при Аррас и гряде Вими, не заслуживает доверия. На самом деле командир 1‑го батальона Карл Лееб во внутреннем рапорте от 21 мая 1917 года жаловался на "очень вялые войска", которые только под принуждением продолжали выполнять свои обязанности. Он заключает:

В целом между возвращением Гитлера в полк Листа и тем временем, когда воинская часть была выведена из сражения при Аррас и гряде Вими, произошло восемнадцать случаев неповиновения, которые дошли до военного суда дивизии. Тот факт, что ушедшие в самовольную отлучку солдаты продолжали получать поддержку от своих товарищей, является хорошим индикатором того, насколько широко распространенным было разочарование в войне. Например, солдат из 1‑й пулемётной роты, который не вернулся из своего отпуска домой в марте, провёл в Мюнхене несколько месяцев, прежде чем был арестован. Всё это время он контактировал со своими товарищами из 16‑го полка, которые восстанавливались от ран и болезней в Мюнхене. В середине апреля другой солдат, изображавший, что страдает от зубной боли, чтобы избежать отправки обратно в окопы, сказал своему начальству: "Я не собираюсь сооружать окопы, я иду к зубному врачу. Я не хочу строить окопы, даже если меня убьют за это!" Ещё один солдат отказался вернуться на линию огня во время сражения при Аррас и Вими, говоря, что он должен остаться в живых, поскольку должен обеспечивать свою семью после недавней смерти своего отца, с тех пор как два его брата были убиты в бою, а третий тяжело ранен. Так что в поведении и отношении солдат полка Гитлера к войне было мало изменений с тех пор, как они покинули гряду Вими.

Мы видели, что не существовало ни одной причины, почему солдаты полка Листа должны продолжать сражаться после двух с половиной лет. Ни военный энтузиазм, ни милитаризм, ни англофобия или франкофобия, ни иные предвоенные политические и культурные умонастроения, ни ожесточение солдат полка Листа не могли достаточно объяснить, почему они продолжают действовать. Несомненно, все эти факторы служили в качестве мотиваторов для подгрупп солдат, но ничто не образовывало единственного фактора, который объяснил бы, почему люди продолжали действовать. Глядя на первые три года войны, это были факторы, которые не предполагают политизации людей – такие, как простой расчёт выгоды от продолжения сражаться, страх последствий поражения в тылу, желание сражаться в оборонительной войне, разделение труда между отдельными солдатами, – это объясняет, почему люди продолжали сражаться. Однако, если мы поверим нацистской пропаганде, несомненно существовал один элемент, который сплачивал вместе всех людей в полку: этим одним элементом предположительно было чувство Kameradschaft и Frontgemeinschaft, что приблизительно можно перевести как "товарищество" и "фронтовое братство". Однако ни один из этих переводов не может полностью уловить суть немецких определений. Идея состояла в том, что в немецких полках существовал esprit de corps^[12], который переступал все звания и классовые перегородки. В соответствии с нацистской идеологией, эта идея Kameradschaft и Frontgemeinschaft родила немецкое Volksgemeinschaft – бесклассовое немецкое общество, полная реализация которого стала целью нацистского движения.

Конечно же, это верно, что во всей истории войн лояльность к товарищам была одним из первичных мотиваторов в сражении. Утверждая очевидное, постоянная поддержка от своих соратников на самом деле является наилучшей страховкой жизни для солдат. Однако в случае военных подразделений, таких, как полк Листа, та идея, что солдаты побуждаются в первую очередь esprit de corps и идеями Kameradschaft и Frontgemeinschaft, пронизавшими весь полк, является в самом лучшем случае мифической. Вследствие высокой степени текучести солдат в полку Листа и подобных баварских частях даже те солдаты, которые оставались в части долгое время, не стремились служить долго вместе с той же самой группой. Это защищало многих солдат от полной идентификации себя с их подразделением и объясняет растущую фрагментацию полка Листа. В мае 1915 года кронпринц Руппрехт уже осознал, что это была проблема, влиявшая на всю Баварскую армию: "Командиры полков даже не знают всех своих офицеров, а окопное ведение войны делает трудным даже для командира батальона узнать своих офицеров и влиять на них. При этих обстоятельствах страдают чувства единства, понимания и доверия". Оценка Руппрехта, разумеется, относится к офицерам среднего и низшего звена. Однако обычные солдаты также не образуют Frontgemeinschaft.

Как написал домой в июле 1917 года солдат из Аугсбурга, служивший в другой баварской воинской части, "так называемое товарищество [Kameradschaft] существует только на бумаге. Нигде и никогда я не находил столь много эгоизма, как здесь на военной службе". Подобным образом Юстин Фляйшман, который поступил в 7‑ю роту полка Листа в августе 1917 года, отметил в своём военном дневнике осенью 1917 года, что различные роты полка Гитлера крали друг у друга и посреди вражеского огня воевали за лучшие блиндажи: "Мы заняли запасные блиндажи под постоянным артиллерийским обстрелом. 1‑я рота тоже явилась и пытается вытеснить нас. Мы остаёмся. Люди из 1‑й роты проникают в наш блиндаж… Наступает рассвет; к нашему блиндажу подходит 5‑я рота и пытается выселить нас". Подобным образом он запишет весной 1918 года, что другая рота 16‑го полка украла пулемёт из его роты. Если когда-либо и был в 16‑м полку esprit de corps, то он давно испарился ко второй половине Первой мировой войны.

Конкуренция и зависть среди солдат в отношении продвижения также были обычным делом. К тому же, как и во всех армиях в Первой мировой войне, многие из призванных на военную службу терпеть не могли и часто ненавидели добровольцев (таких, как Гитлер). Случаи, когда призванные старались перевалить все утомительные задачи на добровольцев, были частым источником напряжения. Один солдат в 32‑м Баварском пехотном полку, например, отметил в мае 1917 года, насколько радостны были он и все его товарищи после того, как один из добровольцев его подразделения не вернулся из патруля: "Все были счастливы, потому что военный доброволец Гезихт был взят в плен. Французы ведут себя очень честно; они даже не обстреливают нас из орудий".

Так что не существовало никакого особенно глубокого esprit de corps или чувства Kameradschaft среди людей полка Листа, которые объединяли бы весь полк. Солдат из 8‑й роты заявил после своего ареста в результате неудачного дезертирования в начале 1917 года, что всё, что он хотел, это сбежать из полка Листа, "потому что мне не нравится быть в этом полку". Однако, как мы видели при рассмотрении маленьких групп солдат, ходивших в самовольную отлучку как в преддверии, так и во время битвы на Сомме, эти небольшие группы соратников определяли как индивидуальное, так и коллективное действие в полку. Солдаты из сельской местности в особенности формировали небольшие группы людей из их общин, что также давало им чувство дружеского общения и ощущение дома. Как в полках армий всех воюющих наций во время Первой мировой войны, небольшие или первичные группы составляли истинную структуру полка Листа.

***

После окончания битвы при Аррас и гряде Вими, полк Листа провёл остаток мая, восстанавливаясь и тренируясь за линией фронта в местности, которую Оскар Даумиллер описал как "восхитительный район к востоку от Дауэй". Это период отдыха также предполагалось использовать для восстановления уз солидарности между людьми полка после сражения. Отдел разведки Генерального штаба США пришёл к заключению, что после обучения в 1917 году 6‑я дивизия была превращена в наступательную часть. Это было совершенно не так. Дивизия оставалась воинским подразделением, чьей целью было занимать и удерживать небольшой участок Западного фронта. То, для чего тренировались полк Листа и его соседние части, были контратаки в случае нападения неприятеля. Примерно в это время солдаты также начали беспокоиться о том, что тыл более не поддерживал их. Как написал другу в мае Антон Хаймбахер – тот солдат, которому было всё равно, будет ли его деревня французской или баварской после войны, – в то время, как в начале войны солдаты во время отпусков дома были весьма в чести, то теперь есть слухи о том, что часто это больше не так.

В начале июня, когда в ходе начавшегося сражения у Мессинес был произведён взрыв заложенных британским сапёрами подземных мин (что называют "величайшим в истории неядерным взрывом, произведённым человеком"), полк провёл ещё несколько дней, занимая участок фронта к востоку от гряды Вими. Здесь они попали под сильный артиллерийский огонь, и им пришлось выдержать атаку газовыми снарядами. В это время Гитлер располагался в полковом командном пункте в деревне Кверни ла Мотт, в нескольких километрах за линией фронта. 6‑я запасная дивизия пришла к заключению, что вследствие газовых атак британцев чрезвычайное количество войск из полка Листа и других частей требует замены. Солдатам 6‑й дивизии, которые всё больше волновались и нервничали в результате постоянных обстрелов, ранений и опасности быть погребёнными заживо, пришлось напомнить, что нет никакого смысла пытаться убежать от газа: "Извозчиков конных повозок и конюхов следует тщательно проинструктировать, что опасно и бесполезно увеличивать скорость для ухода от газового облака. Газ в любом случае догонит их и более того, они навлекут опасность на лошадей своих терпеливо ждущих товарищей, которые станут нервничать и станут сбрасывать свои противогазные маски". Несмотря на все смерти и страдания, что он видел с 1914 года, для Оскара Даумиллера, который наконец должен был покинуть 6‑ю дивизию летом, было тяжким бременем иметь дело с отравленными газами солдатами: "Вид этих бедных задыхающихся людей разрывает сердце", – писал он.

"Иногда один из них кажется на пути к выздоровлению, и я могу разговаривать с ним; затем через несколько мгновений я повернусь и снова посмотрю на него, и вот он лежит там уже мёртвый". Растущая раздражительность солдат 16‑го полка также нашла своё выражение в поведении солдата из 7‑й роты, который был погребён заживо во время сражения на Сомме. В конце мая он сказал своему начальнику сержанту: "Оставь меня в покое, или я проткну тебя своим штыком!"

Несмотря на заявления Антона фон Тубойфа в официальной истории полка 1932 года, моральное состояние продолжало быть далёким от прекрасного в полку Листа. В действительности оно было близким к наихудшему. В полку Гитлера было принято на некоторое время снимать погоны с солдатской формы, чтобы предотвратить опознавание противником их части. Однако, как жаловался Тубойф в 1917 году в своём кругу, солдаты в полку Листа также уяснили, что если противник не может идентифицировать их, то это не смогут сделать и другие немцы: "Во время сражения отсутствие опознавательных нашивок делает отлынивание чрезвычайно лёгким. Это позволяет войскам как угодно смешиваться с солдатами из любой другой части. Спрятанные идентификационные номера также являются помехой для поддержания дисциплины".

***

После отбытия десятидневного задания за линией фронта в регионе к востоку от Вими, 16‑й полк наконец был выведен из района 24 июня и отправлен обратно на Фламандскую равнину. Вечером в тот день полк Листа пересёк бельгийско-французскую границу в первый раз с марта 1915 года. Франц Пфафман был рад покинуть Францию: "Благодарение Господу, мы ушли из противной Франции, которая пережила во время войны слишком многое. Нас переводят туда, где в 1914-1915 гг. уже была пролита кровь столь многих из 16‑го полка … Надеюсь, мир, к которому мы столь стремимся, близок".

Полк Листа явно не был в состоянии действовать где-либо. Так что он был отведён в две деревни во Фландрии весьма далеко от линии фронта, где и оставался до середины июля. Там полк устроил летнее празднество с даровым пивом и соревнованиями "в бросании ручных гранат, беге, эстафетном беге, беге в мешках и перетягивании каната". Не сохранилось записей о беге в мешках ефрейтора Гитлера. В своих воспоминаниях в официальной истории полка, написанных в форме героических мемуаров, Антон фон Тубойф описывает, какое чудесное время было у людей в полку, когда они наслаждались фламандским летом. Однако то, что Тубойф упускает в своём повествовании, столь же примечательно, как и то, что он упоминает. Например, он исключил из истории факт, что в тот период у полка не было достаточно ни пшеницы, чтобы адекватно кормить людей в полку, ни питьевой воды.

Что делало недостаток продуктов для войск ещё хуже, это то, что некоторые солдаты нелегально продавали их русским за линией фронта, занятым на принудительных работах. Более того, имелись жалобы, что люди из полка Листа и двух соседних полков обращались с местным населением слишком снисходительно. Это был знак того, что жёсткая политика Гинденбурга по ведению войны после Соммы не изменила отношения людей в полку Листа по отношению к местному населению. Это также был признак того, что радикализация военных усилий Германии, инициированная Гинденбургом и Людендорфом, не изменила в основе политические и культурные умонастроения людей полка Гитлера, другими словами, что они ни приобрели тоталитарного синдрома, ни были заражены культурой разрушения. Если мы будем смотреть на уровне официальной политики и ведомственной культуры Верховного командования, то довод, что существовала "радикализация войны с тенденцией к систематической, тотальной эксплуатации гражданского населения противника и ресурсов завоёванной территории", может, пожалуй, быть верным. Однако для людей полка Гитлера этой радикализации не произошло. Более того, даже в марте 1918 года немецкие военные власти будут всё ещё жаловаться, что поразительно часто французские женщины, депортированные в Бельгию, навещались немецкими солдатами во время краткосрочных отпусков из тех районов боевых действий во Франции, откуда были депортированы женщины.

Поведение людей в полку Гитлера в самом деле наводит на мысль, что существовало мало чего специфически немецкого, что объяснило бы, почему они продолжали воевать. Другими словами, какие бы изменения ни случились на уровне определения политики, они не принесли резкого изменения в том, как солдаты 16‑го полка смотрели на войну на уровне простых людей. Солдаты также оказались более или менее невосприимчивы к идеологической индоктринации, что подтверждается их предпочтениями в чтении, фактом, что они скорее посылали открытки с изображениями местных видов, чем с патриотическими лозунгами, а также их прохладным отношением к патриотической пропаганде, особенно во второй половине войны. Это не значит, что они продолжали сражаться только из-за "вечных" антропологических групповых процессов, разделения задач в соответствии с готовностью солдат выполнять их, учёта все "за" и "против" в отношении преимущества продолжения выполнений обязанностей, или из инстинкта "дерись или убегай". Все эти факторы могли хорошо работать только потому, что они поддерживались, главным образом, оборонительным национализмом, милитаризмом, который не поощрял простодушного образа мыслей, но обуславливал людей следовать долгу, модели мужественности, которая прославляла военные добродетели, и концепции религии, которая способствовала участию людей в войне или, по крайней мере, помогала им справляться с напряжением, вызванным сражениями. Существовали взаимоотношения симбиоза между этими антропологическими, военно-институциональными, идеологическими и социальными факторами. Социальные и идеологические факторы во всех армиях, вовлечённых в Первую мировую войну, были результатом различных национальных и региональных культур. Однако все они были частью общей европейской культуры, даже если комбатанты в то время не всегда воспринимали это таким образом. Общие тенденции в различных европейских национальных культурах объясняют, почему люди по всей Европе сражались в войне и продолжали делать это более четырёх лет; однако они также объясняют относительное отсутствие эксцессов в ведении войны, зверств и ожесточения на низовом уровне сражавшихся.

Новая политика немецкого Верховного командования после Соммы также не изменила политический образ мыслей Матиаса Эрцбергера, главы Католической партии Центра, доминирующей политической партии в регионе призыва полка Листа. 6‑го июля, когда собратья по оружию ефрейтора Гитлера тренировались и восстанавливались во Фландрии, Эрцбергер бросил политическую бомбу в рейхстаге, прямо направленную на немецкое Верховное командование. Он рассказал поражённой публике, что военная операция немецких подводных лодок потерпела неудачу, что союзники Германии были на грани краха и что военная ситуация близка к безнадёжной. Глава наиболее популярной партии в общинах, из которых пришли люди 16‑го полка, заключил, что Германии следует немедленно начинать переговоры о мире и отказаться от каких-либо территориальных приобретений. Взгляды Эрцбергера были явным знаком того, что даже прагматические временные союзники, на которых держались военные усилия Германии, после ослабевания краткого сильного чувства национального единства в начале войны больше не оставались таковыми.

Предложения Эрцбергера были полностью поддержаны Филиппом Шайдеманом, вождём социал-демократов в рейхстаге, который для радикальных правых был предателем первой степени. После войны нацисты будут определять Шайдемана как одного из главных "ноябрьских преступников" за провозглашение республики и за то, что он стал первым демократически избранным рейхсканцлером Германии. Когда в начале сентября Вильгельм Штэлин, который, как мы видели, был одним из протестантских армейских капелланов в начале войны, встретился с Шайдеманом, тот произвёл на него чрезвычайно сильное впечатление. Он был, по впечатлению Штэлина, "очень очарователен". Шайдеман, которому после войны предстояло пережить попытку покушения на него правых, "производил впечатление очень умного и приятного человека". Штэлин также полагал, что любое сравнение между периодом Реформации и мировой войной, предложенное немецкой пропагандой, было неразумным по нескольким причинам. Он записал в своём дневнике, что в отличие от войны Реформация поддерживала скорее "индивидуализм", чем "коллективизм", заявляя: "Тем самым мы должны осознать огорчительный факт, что при наличии цензуры мы едва ли можем петь песни в честь свободомыслия или во славу всемогущего слова". Невзирая на национальную миссию войны и отечественные военные цели, на которые напирали многие протестантские военные капелланы, Штэлин был, таким образом, политически ближе к будущим противникам Гитлера, чем к нему.

Вскоре после вмешательства Эрцбергера партия Центра, социал-демократы и левые либералы объединились и открыто выступили против немецкого Верховного командования. 19‑го июля партии большинства проголосовали 212 голосами против 126 голосов (62,7%) в пользу мира без аннексий. Партии, получившие преобладающую поддержку в регионе призыва полка Листа, в своей мирной резолюции осудили призывы к территориальной экспансии и доверяли международному арбитражу конфликтов, другими словами, своего рода интернационализму, против которого Гитлер выступал в своём письме от 15 февраля 1915 года. В резолюции заявлялось: "Германия взялась за оружие в защиту своей свободы, независимости и целостности своей земли. Рейхстаг стремится к миру взаимопонимания и устойчивого примирения людей … Рейхстаг будет активно продвигать создание международных организаций правосудия".

Разумеется, некоторые баварские политики партии Центра относились критически к инициативе Эрцбергера. Тем не менее, оценка настроений среди баварских солдат и гражданских лиц в тылу делала очевидно явным то, что подавляющее число баварцев поддерживало позицию Эрцбергера. Между тем протофашисты увидели руку евреев в голосовании в рейхстаге. И всё же партии, которые рассматривались как "еврейские", в отличие от групп, примыкавших к радикально правой "партии Отечества", получили поддержку как большинства немцев, так и преобладающего большинства людей в регионе призыва 16‑го полка. Конечно, сами люди в полку Листа никогда не могли голосовать конкретно по этим предметам во время войны. Тем не менее, очень похоже на то, что преобладающие политические взгляды людей в полку Гитлера и то, как они рассматривали войну, были гораздо ближе к идеалам, выраженным в мирной инициативе рейхстага, чем к целям немецкого Верховного командования по одной простой причине: рейхстаг был избран на основе всеобщего мужского избирательного права и вследствие существования воинской повинности полк Листа был более или менее зеркальным отображением общин, из которых был набран полк.

Три партии, стоявшие за мирной резолюцией, получили 75,3% голосов на выборах в рейхстаг в 1912 году. Поддержка этих трёх партий в Верхней Баварии была даже 82,7%, а в Верхнем Пфальце 92,6%. Это подтверждает, что большинство людей в полку Листа на самом деле голосовали за партии, стоявшие за мирной инициативой. Следует отметить, что левое крыло социал-демократов откололось от социал-демократической партии и голосовало против мирной инициативы. Тем не менее, они голосовали против мирной инициативы потому, что она была для них недостаточно радикальной. Так что они были даже более критично настроены по отношению к Верховному командованию.

Как мы увидим, результаты первых послевоенных выборов в Южной Баварии прямо наводят на мысль, что большинство немцев продолжали в течение войны поддерживать не партию Отечества, а партии, которые ультраправые презрительно называли "еврейскими партиями", другими словами, те партии, что поддерживали мирную инициативу. Пока не закончилась война, выраженные Гитлером в Mein Kampf идеи, таким образом, оставались на периферии общественного мнения баварцев и людей из его полка.

Примечательно то, что члены баварской королевской династии в своём отношении к войне были ближе к людям полка Листа, чем к Гинденбургу и Людендорфу. Кронпринц Руппрехт в своём кругу осуждал политику полного разрушения во время операции "Альберих" и критиковал политику жёсткой депортации, отмечая 13 февраля 1917 года: "Вызывает наибольшее сожаление судьба французского гражданского населения, которому при проведении Операции Альберих было приказано уйти из региона до разрушения их городов и деревень. Во время поездки к командованию Третьей Армии я повстречал несколько групп этих несчастных людей, которые брели, нагруженные узлами, к доступным рядам автомобилей или поездов". Он с самого начала войны критически относился к той степени, до которой война влияла на гражданское население. 3 мая 1915 года он записал в своём дневнике: "Эти бомбардировки городов, в которые теперь вовлечены обе стороны, являются варварским безрассудством". Когда осенью 1916 года были разработаны планы операции "Альберих", Руппрехт записал в своём дневнике, что он не одобряет той идеи, что оставляемый вынужденно регион должен быть превращён в руины: "Этот приказ напоминает мне тот, что Лувуа^[13] некогда отдал о разрушении Пфальца … [Приказ] представляется мне чрезвычайно жестоким". Баварский премьер-министр Георг фон Хердинг, бывший профессор философии, которому было за семьдесят лет, также был весьма критичен в отношении предпринятой Гинденбургом и Людендорфом радикализации ведения войны. На закрытом собрании комитета финансов парламента Баварии Хердинг провозгласил: "Его превосходительство Людендорф … этой подводной войной делает мир на Западе невозможным". При подготовительной работе в 1917 году к мирной инициативе папы Бенедикта XV Хердинг также связывался с Еугенио Пачелли, папским нунцием в Баварии и будущим папой Пием XII, и поставлял ему информацию.

***

Несмотря на трудности фламандского лета за линией фронта, период во Фландрии был, тем не менее, безмерно лучше, чем то, что предшествовало ему и даже более счастливым по сравнению с тем, что последовало. Потому что 16‑й полк должен был встретиться с наибольшими потерями во всей войне именно там, где он прошёл своё боевое крещение в 1914 году, в Гелувельт. Однако мало кто из солдат 16‑го полка, кто был в нём в то время, всё ещё оставался с воинской частью. Среди них были Адольф Гитлер и Адольф Майер.

Период времени вблизи Гелувельта начался для людей полка Гитлера достаточно спокойно. В течение первой половины десятидневного пребывания на новой позиции солдатам не пришлось выдерживать ничего худшего, чем то, к чему они привыкли на всех предыдущих занимавшихся ими участках Западного фронта. Однако 18 июля (в день объявления мирной резолюции рейхстага) британцы, стоявшие напротив полка Листа, начали сильный артиллерийский обстрел немецких позиций к востоку от Ипра. Обстрел длился десять дней. Люди 16‑го полка отлично знали, что это означает: британцы "размягчали" немецкую систему обороны для большого сражения. Они ожидали, что британская атака начнётся в любой момент. В этом случае атака не началась до того времени, когда они покинули участок фронта у Гелувельт. Тем не менее, артиллерийский обстрел со стороны британцев был настолько сильным, что полк Листа потерял 800 человек убитыми и ранеными за десять дней, проведённых на участке у Гелувельт. У британцев в распоряжении было теперь в два раза больше тяжёлых орудий и гаубиц, чем в предыдущем году. Они использовали их для опустошительного воздействия. Между 16 и 31 июля британцы всего выпустили 4,3 миллиона снарядов по германским войскам, развёрнутым в выступе Ипр, используя столько снарядов с газами, сколько возможно для нейтрализации германских войск. Даже солдаты без ранений страдали от чрезвычайной усталости, изнеможения и нервного напряжения. Антон фон Тубойф докладывал, что его полк был близок к дезинтеграции:

Солдаты полка потеряли всю веру в эффективность своих противогазов: "Разные люди заявляли, что несмотря на надевание своих противогазов вовремя, они всё же вдыхали газ и им становилось плохо … Они утверждали: 'Теперь даже противогазы бесполезны для нас'." Тубойф продолжал: "Постоянный вид ужасно изувеченных тел, тяжелораненых, отравленных газом (с особенно сильными симптомами) и убитых газами имел очень угнетающее воздействие на людей … Люди в полку в настоящее время истощены и физически, и психологически". Тубойф заключает: "Комадиры рот убеждены, что физическая и психическая выносливость и способность [людей] в настоящий момент не соответствуют требованиям, которые принесёт новая операция. Учитывая малое число стрелков и физическое и психическое состояние оставшихся людей, я не могу не прийти к заключению, что в настоящий момент полк не имеет боевой ценности". Признаком безысходности офицеров, командовавших полком Гитлера, было то, что они даже не арестовывали таких людей, как Антон Маркл, пехотинца из 10‑й роты. 23 июля Маркл закричал на своего командира роты в присутствии всех солдат своего взвода: "Я не желаю больше делать это! Мне всё равно, что со мной будет. Вы и правда думаете, что я дам убить себя из-за Вас? Я лучше отправлюсь в тюрьму". На следующий день Маркл сказал командиру 3‑го батальона: "Вы объедаетесь тут хорошей едой и выпивкой, пока я должен сражаться за вас". Маркла всё ещё не арестовали. Он даже не был арестован, когда спустя два дня он сказал своему командиру роты во время переклички 10‑й роты, что "он не хочет, чтобы кто-либо говорил ему, что он должен делать, он хочет жить в покое, или же он предпочтёт пойти в тюрьму или быть застреленным". Маркл смог заставить арестовать себя только после того, как дезертировал, когда его рота собиралась вернуться в окопы, отправился в близлежащий город и сдался там". Примечательно здесь скорее не действия Маркла, а реакция его офицеров. Бездействие начальников Маркла при повторяющихся и провоцирующих выражениях неповиновения (в присутствии его товарищей) указывает на то, что офицеры, в подчинении которых был Маркл, полагали, что выражаемые им чувства были повсеместно распространёнными в полку. Другими словами, что было бесполезно или даже контрпродуктивно предъявлять ему требования.

Вследствие множившихся проблем в 16‑м полку Тубойф, таким образом, запрашивал немедленный вывод своего полка из Ипрского выступа 24 июля, в тот самый день, когда, как знак превращения войны в "тотальную" с местной церкви в Ихенхаузене были сняты колокола для переплавки и превращения в оружие. Однако запрос Тубойфа на вывод полка был отклонён, так как у армии Германии в распоряжении ещё не было новых воинских частей.

Спустя только три дня полк был снова отправлен на линию фронта, в этот раз на другой участок выступа Ипр, в нескольких километрах к северу от Гелувельт, где условия были почти столь же скверными. Однако ожидавшаяся британская атака всё ещё не произошла. Вскоре после этого германские военные власти, наконец, решили, что подразделения 6‑й запасной дивизии понесли потери до такой степени, что их следует немедленно вывести с линии огня. Как результат этого решения два из трёх батальонов полка Листа были успешно выведены из выступа Ипр до того, как в конце концов началась атака британцев. Второй батальон, Гитлер и личный состав полкового штаба были менее удачливы. Прежде чем их смогли вывести из зоны боевых действий, они вынуждены были вытерпеть первый день наступления с применением всех сил и ресурсов 5‑й британской армии на участке фронта в 25 километров.

Адольф Майер утверждает, что в тот день он сам, ефрейтор Гитлер и шестеро других из полкового штаба чудом избежали смерти, когда они должны были вести подкрепления в боевую зону и неожиданно обнаружили, что они открыты и британской артиллерии, и пулемётному огню. Насколько близки они были к смерти, проверить трудно. Тем не менее, тот факт, что восемь человек вернулись невредимыми в полковой штаб в тот день, когда случились огромные потери в 16‑м полку, указывает на то, что должен быть существенный разрыв между тем, как Майер воспринимал ситуацию и действительной реальностью.

После сражения 6‑я дивизия вынуждена была прийти к выводу, что было трудно определить, "как именно проходило сражение на передовой, потому что только несколько человек из сражавшихся там вернулись [чтобы рассказать о происшедшем]. Безусловно, пулемётчики частей дивизии смогли убить существенное число британских солдат. Тем не менее, было просто слишком много британских солдат и танков, которые продолжали ползти в сторону полка Листа. 31‑го июля британцы смогли прорваться сквозь ряды 2‑го батальона, как и повсюду на выступе Ипр.

Успех британцев отметил первый день того, что станет известно как 3‑й Ипр, или просто как Пашендэйл^[14], сражение, продолжавшееся до ноября, когда британцы упрямо пытались полностью прорвать немецкие линии, а также отрезать базы немецких подводных лодок в Ла-Манше. Это станет последней великой битвой на истощение в войне. Примерно полмиллиона немецких и британских солдат станут жертвами сражения. Однако это явно не было такое сражение, в котором полк Листа в его настоящем состоянии был бы сколько-нибудь полезен военным усилиям Германии. Вечером того дня, когда начался 3‑й Ипр, 2‑й батальон и полковой штаб также были выведены. Полк Листа был отведён от Ипра как можно дальше. Он оказался на участке Западного фронта, который был наиболее мирным. 16‑й полк был теперь перемещён обратно в Германию в Эльзас – ту территорию, за которую так усердно боролись Франция и Германия, – на два с половиной месяца. К концу семнадцати дней боёв во Фландрии в дивизии были убиты 318 человек, 101 пропали без вести и 2516 были ранены, две трети из которых получили отравления газами. Гитлер между тем больше всего был расстроен потерей Фоксля, которого нигде нельзя было найти, когда пришло время покинуть Фландрию. Даже во время сражений Второй мировой войны Гитлер рассказывал присутствовавшим при его "разговорах за столом" в январе 1941 года: "Та скотина, которая отобрала его у меня, не представляла, что она мне сделала".