Первая война Гитлера

4. Мечты о Новом Мире (1 января – май 1915 года)

К началу 1915 года война стала утомлять даже рядового Гитлера. В декабре он уже написал своему мюнхенскому хозяину квартиры Йозефу Поппу: "Порой мне очень хочется оказаться дома". Теперь, в январе, он писал:

В другом письме в тот же день рядовой Гитлер написал: "Наши ежедневные потери часто довольно серьёзные, несмотря на наше положение обороняющихся. Напряжение огромное". Гитлер, который должен был перемещаться между расположениями полковых штаб-квартир в Мессинес и в Комине, отмечал спустя несколько дней: "Что самое ужасное – это когда орудия начинают стрелять ночью по всему фронту. Сначала вдалеке, затем всё ближе и ближе, и постепенно к обстрелу присоединяется огонь винтовок. Спустя полчаса всё это начинает затихать, за исключением бесчисленных сигнальных ракет в небе. А дальше к западу мы можем видеть лучи больших прожекторов и слышать постоянный рёв тяжелых морских орудий". Гитлер рассказывал Поппу, что "из-за постоянного дождя (у нас не было зимы), близости моря и небольшой высоты над уровнем моря луга и поля выглядят как бездонные болота, а дороги при этом покрыты грязью по колено". В одном случае, когда отец Норберт должен был ехать верхом из Комине в Мессинес, лошадь время от времени проваливалась по брюхо в воду и грязь. Почти постоянный дождь превратил солдат RIR 16 в "шагающих глиняных чудовищ", как позже будет вспоминать Золледер.

5 февраля Гитлер писал знакомому в Мюнхене Эрнсту Хеппу: "Я сейчас очень нервничаю. День за днём мы находимся под сильным артиллерийским огнём с 8 часов утра до 5 часов пополудни, и это способно разрушить даже самые крепкие нервы". Как писал своему протестантскому пастору Георг Арнет, командир военной полиции 6‑й запасной дивизии: "Сражение бушует здесь днём и ночью. Каждый метр земли должен быть завоёван. Ужасная война, вероятно, продлится ещё долго, и многие из наших смелых людей должны будут погибнуть". Малые налёты, постоянный артиллерийский огонь и снайперский огонь продолжались на протяжении зимы 1914-1915 гг. Лишь за четырёхдневный период в январе британские части выпустили примерно 8000 снарядов на участке фронта, занятом 6‑й дивизией. Артиллерийский огонь разрушил полковую штаб-квартиру в Мессинес. Однако это вовсе не было единственной опасностью, которую должны были выдерживать солдаты 16‑го полка, каждый из которых охранял двухметровую полосу окопов. Например, тела солдат кишели вшами. К февралю стала расти заболеваемость. В самом деле, тиф вскоре доказал, что он худший враг, чем вражеские снайперы и артиллерия, как заключил Густав Сканцони фон Лихтенфельс, командир 6‑й дивизии: "Если принять во внимание, что все солдаты, страдающие от тифа, вероятно, будут выведены из действия на всё оставшееся время войны, то тогда наши потери в течение этого тихого времени от болезней выше, чем от вражеского оружия". Сходным образом, как узнали офицеры полка Листа из дневника, найденного на теле мёртвого британского солдата, больше британских войск были выведены из строя обморожениями и натёртыми ногами, чем баварским огнём.

Пейзаж по обеим сторонам фронта выглядел теперь прекрасным только во время безоблачных ночей, когда серебристый свет луны создавал мерцающие отражения на море грязи и воды. Остальное время он выглядел безжизненным, унылым и убогим. Воду по колено в окопах и укрытиях ненавидели все, кроме откладывавших в неё свои яйца насекомых. К марту полк вынужден был сражаться с нашествием мух.

Несмотря на эти трудности, рядовой Гитлер оставался непреклонным в своей поддержке войны: "Но ничто на свете не сможет сдвинуть нас отсюда, - писал он Йозефу Поппу. - Здесь мы будем держаться до тех пор, пока Гинденбург не сломит сопротивление России. Тогда придёт день возмездия!" Из писем Гитлера проглядывает человек, почтительно относящийся к власти и одобряющий принципы мести.

Гитлер возлагал свои надежды на прибытие новых призывников. Они должны были пополнить его полк, который в начале 1915 года имел 1794 человека, а не 3000, как должно было быть, и, таким образом, был серьёзно недоукомплектован:

Гитлер теперь начал думать о новом лучшем мире. Как он написал Хеппу, лучший мир для него такой мир, в котором Германия победно закончила войну и, что более важно, мир с менее космополитичной Германией:

Письмо Гитлера столь важно, потому что оно обеспечивает нас наиболее ясным заявлением военного времени о его идеологии, какое у нас есть. В отличие от всех его послевоенных заявлений или утверждений людей, с которыми он встретился во время войны, это единственное из известных нам писем, несомненно представляющее его политическое мышление времени войны. Или, следует сказать, его мышление в начале войны. Желание Гитлера вернуться к чистой, менее космополитической Германии было выражено языком, который был обычным среди радикальных правых как в Германском Рейхе, так и в немецких землях империи Габсбургов. Значение письма в том, что в нём он равняется на политическую периферию немецкой политики. Это также может быть прочтено как язвительная критика тех его товарищей по оружию в полку Листа, которые всего лишь несколькими неделями ранее братались с британскими солдатами.

***

События в 1915 году покажут, станет ли большинство людей полка Листа, подобно Гитлеру, направлять свой военный опыт до настоящего времени в постоянную и безоговорочную поддержку войны. Более важно то, что события в 1915 году покажут, станут ли они поддерживать войну по тем же причинам, что и Гитлер. Другими словами, наступающие месяцы покажут, станут ли солдаты 16‑го полка, подобно Гитлеру, видеть своей целью менее интернациональную и космополитичную Германию – вкратце, станут ли они в своих политических стремлениях более подобны Гитлеру, или же они станут направлять свой опыт войны в других направлениях. Наконец, события в 1915 году покажут, насколько типична была военная служба Гитлера для полка в целом и что фронтовики думали о нём.

Пополнения, на которые Гитлер возлагал все свои надежды и которые продолжали прибывать в первые несколько месяцев года, на самом деле были очень плохо обучены и, по словам офицера, который вёл военный дневник 12‑й запасной пехотной бригады, всё ещё не могли даже правильно стрелять ко времени прибытия в Бельгию и Францию. Тем не менее многие из новых молодых призывников компенсировали свой недостаток обучения, по крайней мере, пока они не прошли через своё боевое крещение, воинствующим рвением проявить себя на линии фронта. "Молодое пополнение войск представляется нетерпеливым, поскольку они всё время должны заниматься учениями и им всё ещё не разрешают отправиться в окопы", - наблюдал отец Норберт в начале марта. По крайней мере некоторые из них, несомненно, проявляли такое отношение к войне, которое было характерно для Николауса Денка, 28‑летнего сына фермера в 1‑й роте. Умирая 5‑го марта от ран, полученным им в предыдущую ночь, он шептал: "Германия должна одержать победу, Германия победит, Германия побеждает!" - как записал полковой врач Макс Риэль в своём дневнике.

Этот случай предполагает то, что надежды Гитлера относительно новых призывников были оправданы. Однако в противоположность его восприятию ни солдаты в его полку, которые уже были в нём несколько месяцев, ни более старые люди среди призывников полка не разделяли позиции Денка.

Это тогда произошли первые случаи членовредительства в группе армий, к которой принадлежал 16‑й полк. Иногда солдаты покидали свою часть, наносили себе ранение и затем являлись в другую часть в надежде, что их отправят в армейский госпиталь или даже домой. Падение духа не ограничивалось теми, кто наносил себе раны. Отец Норберт отмечал, что недовольство войной назревало среди солдат, которые уже провели несколько недель или месяцев в окопах, и среди более пожилых солдат войск подкрепления: "'Если бы только война закончилась! Если бы только вдруг наступило мирное время!' Это то, что слышно повсюду, особенно среди более пожилых резервистов". Вкратце, пока было мало признаков согласия в позициях Гитлера и большинства солдат его полка. В то же время большие кровавые битвы 1915 года (и воздействие сражений на солдат 16‑го полка с их возможностью одичания и радикализации) всё ещё были в будущем.

Офицеры полка Листа между тем должны были решать проблему – как наилучшим образом справиться с растущим уровнем недовольства в полку в попытке поддержать дух среди его солдат.

Баварские военные планировщики и офицеры полка Листа использовали методы кнута и пряника для поддержания среди солдат боевого духа, чтобы заставить их продолжать верить в то, что это была война, в которой стоило сражаться (и, если необходимо, умирать). По крайней мере вначале акцент был на использовании поощрений в попытке победить растущее недовольство в полку. В действительности, никогда в войне германские военные власти не станут использовать дисциплинарные меры столь безжалостно, как британцы, французы и итальянцы. Если, например, были казнены 307 британских солдат, примерно 700 французских и до 900 итальянских, то немцы казнили только 48 своих людей.

Усилия по поддержке высокого боевого духа среди солдат полка Листа включали посещения фронта и королём Людвигом III Баварским, и кронпринцем Руппрехтом. Визит короля Людвига был для солдат "днём, который войдёт в историю", как отметил в своём дневнике отец Норберт. Людвиг даже посетил солдат полка Гитлера в их месте отдыха на фабрике Galant в Комине, пожимая руки многим из RIR 16 – большинство из которых прежде не представляли, что их положение в обществе когда-либо позволит им лично встретиться с монархом, – и рассказывая им, насколько важна служба каждого отдельного солдата. Однако про себя Руппрехт имел огромные сомнения относительно солдат 6‑й дивизии, отмечая: "Во время парада различия между отдельными частями стали бросающимися в глаза. Можно было ясно видеть, кто из них был тренированным солдатом и кто был членом Ersatzreserve (запасного резерва) или военными добровольцами. Некоторые из тех, кто провёл долгое время на передовой и только что прибыл из окопов, производили совершенно изнурённое впечатление".

Офицеры полка Листа также старались давать своим солдатам короткие, хотя и весьма нечастые, периоды отпуска, во время которых они могли вернуться домой и посетить свои семьи и, позже, помочь в сборе урожая. Другим элементом попытки поддержать моральное состояние было учреждение солдатских месс, устроенных в Комине для католических солдат отцом Норбертом, а для протестантских Оскаром Даумиллером. Они были чрезвычайно популярны в войсках, когда те находились в резерве в Комине. Это обеспечивало им пространство для социальной жизни, чувство нормальности и дома вдали от него. "Солдаты собираются на эти мессы для радостного единения", - записал однажды отец Норберт в своём дневнике. "Были газеты и журналы… За небольшую плату раздавались кофе, еда и сигары. Наша месса располагалась в театральной комнате учреждения, которым управляли сёстры милосердия Богоматери.^[7] Монахини, которые остались здесь, с радостью дали нам возможность воспользоваться местом и готовить еду и напитки".

Опыт войны в Гелувелт и Мессинес заставил большое число солдат из полка Листа использовать юмор висельников как средство приспособиться к ситуации, что помогало им интерпретировать своё затруднительное положение более позитивно. Как отметил отец Норберт, "наши солдаты используют это, чтобы обмануть самих себя о своей опасной ситуации". Однако, в отличие от нерелигиозного рядового Гитлера, кроме обращения к шуткам большое число солдат обратились к религии за наставлением, а не мечтали о такой Германии, какую представлял Гитлер в своём письме к Хеппу. Для множества людей в вооружённых силах Германии религия придавала смысл войне и была источником силы, когда люди либо представляли, что Бог защитит их, или же, по крайней мере, что их судьба находится в его руках, а не в руках противника по другую сторону окопов.

Например, 15 января почти все католические солдаты 16-го полка присутствовали на службе, устроенной для полка, а по воскресеньям две церкви в Комине, вмещавшие более 9000 человек, не могли обеспечить достаточно места для солдат из Баварии, располагавшихся в Комине. Иногда сотни людей вынуждены были участвовать в религиозных службах, находясь снаружи церквей.

Среди посещавших церковь был Алоиз Шнельдорфер, один из молодых новых призывников, написавший своим родителям: "Утром я был в церкви; хотел бы я, чтобы вы тоже когда-нибудь могли увидеть нечто столь же праздничное. Окна в церкви выбиты. Было устроено немецкое песнопение, в котором приняло участие около 500-800 человек. Какой звук это производило! Во время перерывов всякий раз можно было слышать гром орудий. Наш армейский капеллан всегда произносит прекрасную проповедь. Редко кто присутствует на службе без чёток".

Солдаты полка Листа посещали службы прежде всего не от скуки, но из чувства усилившейся религиозности. Они молились в одиночку, используя свои чётки, и массами стекались не только на службы, но также на исповеди и другие католические таинства. Отцу Норберту приходилось раз за разом иметь дело с множеством исповедующихся. В том контексте, в котором огромное число людей в регионах призыва 16‑го полка рассматривали войну прежде всего как божеское наказание, Норберт, вместе с армейскими капелланами по обеим сторонам окопов вдоль Западного фронта, искусно соединял в своих проповедях и обращениях веру в нацию с религиозной верой. В своих службах Норберт чередовал молитвы и гимны без какой-либо связи с войной и молитвы о наставлении и защите в сражении, как, например, "Голландская молитва" (Niederlandisches Dankgebet). Впервые использованная как молитва голландскими войсками в конце шестнадцатого века, третья строфа Niederlandisches Dankgebet предназначалась уверить солдат 16‑го полка в том, что Бог на их стороне и что победа будет за ними: "Рядом с нами, чтобы направлять нас; Наш Бог присоединяется к нам; Предопределяя, поддерживая; Его божественное царство; Итак, с начала; Сражение, в котором мы побеждали; О Господь, ты был на нашей стороне; Вся слава да будет твоя!"

Протестантские армейские капелланы во всех немецких вооружённых силах в поддержке войны пошли ещё дальше. В то время как католические капелланы были священниками глобальной и всеобщей церкви, протестантские капелланы были членами по сути национальной церкви. Таким образом, для них было гораздо легче и гораздо более заманчиво подчеркнуть национальную миссию войны. Как мы видели, Оскар Даумиллер говорил солдатам 6‑й Баварской запасной дивизии перед их отбытием из Баварии, что они отправляются вести священную войну за Германию. Схожим образом Роберт Хелл, который действовал в качестве протестантского капеллана в одном из военных госпиталей дивизии, говорил своим пациентам в обращении к ним весной 1915 года: "Всё, что есть не-немецкого в наших людях, должно прекратить сопротивление, всё, что не истинное, не настоящее, что неестественно и ограничено, что является только внешней видимостью без внутренней правды". Хелл иногда также подписывал частные письма, которые он посылал с фронта, так: "С истинным немецким приветом". Подобным образом Вильгельм Штэлин, который служил с ноября 1914 до марта 1915 года в качестве одного из протестантских армейских капелланов в 6‑й дивизии, заявил в начале войны, что воин "должен исполнить волю Господа".

Фундаментальным посланием протестантской теологии в течение войны было то, что в конфликте сражались не просто в защиту себя, но что эта борьба очистит, обновит и спасёт народ Германии. Внутренней целью войны было разрушить и заменить коррумпированное общество, победить материализм и объединить разобщённое и травмированное общество. В своём идеале протестантская теология войны откровенно приблизилась к желанию Гитлера, выраженному им в начале 1915 года, чтобы война радикально изменила немецкое общество.

И всё же тут нет простого равенства между концепцией войны Гитлера и протестантской идеологией войны, поскольку подход к войне немецкой протестантской теологии не был немецкой особенностью. На самом деле было мало разницы между идеологией военного времени немецких и британских протестантских армейских капелланов. И те и другие разделяли общий идеал миссии нации и значения войны; и те и другие использовали общий язык наставления. Однако поскольку Британия не последовала по пути к фашизму в двадцатом веке, нам следует быть чрезвычайно осторожными в проведении слишком прямых параллелей между стремлениями Гитлера и протестантской военной идеологией.

Хотя и Гитлер, и протестантские армейские капелланы могли желать очистить немецкое общество посредством войны, их видения совершенного общества, которое они хотели достичь, были весьма различными. Оскар Даумиллер, например, рассматривал войну как испытание, установленное Богом для людей, чтобы дать им возможность стать более благочестивыми, а не создавать новую менее космополитическую и интернациональную Германию: "Несмотря на длительность войны, – писал он в мае 1915 года, – наши люди не продвинулись столь далеко, как Бог желал бы этого. Наши люди и мы как личности должны посвятить себя гораздо более искренне и полностью Ему, единственному, кто может предложить утешение, облегчение и спасение". Вильгельм Штэлин, с другой стороны, был более существенно обеспокоен, когда присутствовавший на конференции полевых священнослужителей его коллега выразил мнение, "что религия теперь была окрашена национализмом и что отечество было теперь религиозным". Штэлин отметил: "Я должен допустить, что этот ход мыслей представляется мне очень опасным. Эта тесная ассоциация между религиозной и völkisch ["народной"] восприимчивостью может быть оправданной время от времени по особым случаям; в большинстве случаев, однако, я бы продолжал подчёркивать то, что Бог вечно, неизменно любит мир". Штэлин также полагал, что на передний план следует выдвинуть доброту Бога и любовь, а не будущее нации. Он твёрдо верил, что важно "отметить то, что Бог – это отец всех людей и использует стандарты, очень отличные от тех, что используем мы, люди". В любом случае, Штэлин пришёл к пониманию того, что большинство солдат неодобрительно относились к службам, которые использовались в качестве "митингов перед сражением".

Однако обращение к религии было не единственной мерой, используемой в попытках увлечь солдат для поддержания их боевого духа. Вывешивание объявлений об успехах на Восточном фронте, и практика колокольного боя после побед на Восточном фронте в деревнях, где располагались полк Листа и соседние части, также были предназначены усилить боевой дух войск. Как в начале марта заключил Алоиз Шнельдорфер: "Если Америка останется благословенно нейтральной, мир вскоре настанет… Когда мы получили хорошие новости из России, офицеры скомандовали нам прокричать ура трижды". Изображение войны как оборонительного предприятия было ещё одной стратегией для усиления поддержки. Во время похорон Карла Наундорфа, 24-летнего военного добровольца и батальонного связного, убитого пулей британского пехотинца прямо в сердце, командир 2‑го батальона Эмиль Шпатни говорил своим солдатам, что они ведут оборонительную войну: "[Наундорф] умер как герой в наиболее верноподданном исполнении долга для сохранения и величия нашего Отечества".

Настоящая проверка того, насколько вырос боевой дух среди солдат полка Гитлера в начале 1915 года и как они теперь рассматривали своего противника, будет, разумеется, состоять в том, как они справятся с новым большим сражением.

***

По мере того, как зима в мокрой, холодной Фландрии приближалась к концу, а состав полка пополнялся, солдаты полка Листа ожидали того, что новый сезон принесёт франко-британское весеннее наступление. Тем не менее они полагали, что сначала у них будет какое-то время для отдыха и сна, когда 8 и 9 марта их наконец вывели из участка фронта возле Мессинес и Комине, где они находились с начала ноября. Люди в 16‑м полку и их братья по оружию в 6‑й дивизии были в возбуждённом и радостном настроении: "Всю ночь можно было слышать, как поющие полки и войсковые части проходят по улицам, – записал отец Норберт. – Мы ушли из Комине, как из своего дома. Французское население и остающиеся немецкие войска стояли повсюду на улицах, чтобы пожелать нам доброго пути. Люди махали нам из всех окон… Естественно, мы были в радостном настроении, поскольку двигались к лучшему будущему".

После четырёх месяцев в Бельгии, на протяжении которых были убиты 819 человек из состава 16‑го запасного пехотного полка, Гитлера и его товарищей вернули через французскую границу в Туркоин (Tourcoing), промышленный город, располагавшийся между Лиллем и бельгийской границей. Когда солдаты 16‑го полка прибыли на прядильную фабрику, превращённую в "казармы кронпринца Руппрехта", их самой насущной потребностью был сон. После пробуждения поздно утром и получив предупреждения и от отца Норберта, и от Оскара Даумиллера относительно "опасностей городской жизни", они всё равно стали посещать городские бары, пить дешёвое спиртное и бродить по местным магазинам. Солдаты полка Гитлера ожидали такого существования две недели, возможно и больше. Однако весеннее наступление пришло гораздо, гораздо раньше, чем ожидалось.

С февраля французы уже пытались прорвать германский фронт дальше к югу. 10 марта пришёл черёд британцев попытаться пробиться через германский фронт и поколебать патовую ситуацию. Британцы определили германский фронт рядом с некогда сонной средневековой деревней фермеров Neuve Chapelle ["Нёв Шапель"], расположенной среди плоской и болотистой земли в 25 километрах к юго-западу от Лилля и примерно в 15 километрах к югу от франко-бельгийской границы, как участок, на котором у них были наилучшие шансы прорваться через ряды немцев. План британцев был в том, чтобы уничтожить германский фронт на протяжении 2‑х километров. Они пытались исполнить это применением большего количества снарядов, чем они израсходовали во время всей бурской войны, на примерно 4-километровом участке фронта поблизости от Neuve Chapelle. Предполагалось, что затем британские войска стремительно продвинутся через брешь в германском фронте. В реальности британцы испортили атаку тем, что продвигались слишком медленно. Они смогли продвинуться лишь немного более километра на ширине в 2 километра, прежде чем немецкие войска остановили продвижение. Тем не менее ситуация всё ещё была тревожной. Германские вооружённые силы опасались, что в следующие несколько дней британцы продолжат свой натиск. Тогда германское Верховное командование решило, что лучшей обороной будет контратака. Для этого им нужны были новые войска, и они нужны были им немедленно. Это положило резкий и неожиданный конец тому, что, как полагали солдаты 16‑го полка, будет временем восстановления и учений.

В 3 часа пополудни полк Листа получил свои приказы. Как отметил Якоб Шафер, 21‑летний механик из Мюнхена и военный доброволец во 2‑й роте, который был с полком с января, призыв к оружию стал полной неожиданностью и был источником большой досады и недовольства среди его товарищей. Тем не менее, за несколько минут они упаковали свои рюкзаки, собрались снаружи своих казарм в прядильной фабрике и были готовы двигаться. Они всё ещё не знали, куда их направят, но они знали, куда они хотят, чтобы их послали. Вильгельм Шламп, командир 9‑й роты сказал одному из своих сержантов: "Альберт, теперь, когда мы повоевали против англичан и французов, мы также ударим и по русским". Это было общим чувством в полку Листа. Сегодня иногда забывается, что войной, имевшей значение в мыслях немцев в конце 1914 года и в 1915 году, была война на Восточном фронте, где Германия до сих пор была победоносной. В отличие от страха быть посланным на Восточный фронт, вселявшегося в любого немецкого солдата во Второй мировой войне, солдаты полка Листа теперь, не впервые во время войны, желали быть посланными на Восточный фронт. Однако этому не суждено было случиться.

После встречи с возбуждённым французским населением, которое вообразило, что их вот-вот освободят британские войска, солдаты полка в 17:30 погрузились на поезд в Дон, одну из станций рядом с Neuve Chapelle. Следующий день они провели в спешной подготовке к контратаке, запланированной на следующий день, 12 марта 1915 года. Два батальона 16‑го полка получили приказ сформировать третью волну атаки с прусскими войсками во главе, в то время как третий батальон должен был быть оставлен в резерве. Предполагалось, что это будет возвращением к классическому подвижному сражению, в котором солдаты бегут вперёд со штыками, примкнутыми к винтовкам, а не живут под землёй, подобно кротам. Перед самым сражением Вайсгербер позднее напишет своей жене: "Каждый снова попрощался со своей земной жизнью, как столь много раз прежде".

Стоит посмотреть, как сражение развёртывалось для простых фронтовиков, поскольку оно обеспечило их боевым опытом, весьма отличным от опыта Гитлера.

Йозеф Венцль из 2‑й роты позже писал домой, что они были "полны уверенности", вступая в сражение. Однако почти с самого начала контратаки в ранние часы 12 марта она была обречена из-за плохой подготовки, недостаточной координации между различными военными подразделениями, ужасной битвы и погодных условий. В предыдущие дни всё ещё время от времени случался снегопад. В то время как рядовой Гитлер провёл сражение в командном пункте полкового штаба на ферме де Биз (de Biez Farm) в нескольких сотнях метров за линией фронта, солдаты полка Листа должны были пересечь лес Дюбуа (du Bois), который превратился в болото, прежде чем оказаться лицом к лицу с британскими войсками. Внутри небольшого леса многие солдаты вынуждены были оставить свои сапоги, которые застряли в грязи, и пошли вперёд босиком. Другие сбросили свою амуницию в попытке пробиться через грязь. Когда они прошли через лес, индийская бригада Гарваль и другие британские части встретили их внушающим ужас шквалом огня артиллерии, пулемётов и винтовок. Солдаты 16‑го полка наткнулись на стену огня. Из каждого из британских пулемётов в наступающих баварцев и пруссаков каждую минуту вылетало 600 пуль. Они попали прямо на линию огня британского пулемётчика из 2‑го Западного Йоркширского полка: "Я увидел ещё одну массу людей, выходящих из леса. Какая цель! Промахнуться невозможно. Это была просто бойня. Третья группа вышла из леса подальше, но спасения для них не было", – вспоминал он. Венцль тем временем пережил момент, когда солдаты 16‑го полка вышли из леса: "Вся местность была окутана одним облаком дыма… Я верил, что настал мой последний час. Сам апокалипсис не мог быть хуже". Так как ямы в земле и траншеи все были заполнены водой, было почти невозможно найти адекватное укрытие от британских пуль и разрывающихся снарядов. Тем не менее, даже тяжело раненые солдаты бросались в вонючую, грязную и холодную воду, стараясь удерживать голову над поверхностью. Вскоре форма солдат полка Листа пожелтела от кислотного газа, выделявшегося из британских снарядов. К концу сражения погибли 243 человека из 16‑го полка. В некоторых ротах погибших было столь же много, как в сражении при Гелувелте в конце октября. В 9‑й роте, например, погибли пятьдесят солдат, или более, чем каждый четвёртый. Общий уровень потерь в 1‑м батальоне был 19 процентов, а во 2‑м батальоне 25 процентов. Алоиз Шнельдорфер был среди тех счастливцев, кто пережил битву невредимыми. Шрапнель пробила его солдатский котелок, но лишь прошла рядом с его телом. После сражения он гордо написал домой: "Я прошёл боевое крещение должным образом".

После того, как огромное количество солдат, как мы видели, попали в руки британцев в качестве пленников, люди 10‑й роты уверовали в то, что британцы поступили с ними нечестно во время сражения. Выжившие из 10‑й роты утверждали, возможно, в качестве самооправдания, что некоторые из британских солдат были одеты в германские шлемы и форму. Эти настроения были широко распространены среди немецких участников сражения при Neuve Chapelle, которые часто верили, что британцы использовали запрещённые пули "дум-дум" и что индийские солдаты действовали особенно вероломным образом. Верны эти обвинения или нет, но впечатление того, что их британские противники сражались коварным образом, оставила свою отметину в умах солдат полка Листа, потенциально трансформируя образ британских солдат из Рождества 1914 года в объект персональной ненависти.

Как стало понятно из случая с батальоном, который первоначально во время сражения держали в резерве, принуждение, а не просто безотчетное убеждение в цели войны, стало всё более доминирующим мотиватором для продолжавших воевать товарищей по оружию Гитлера: две роты батальона (7‑я и 8‑я) почти сразу же получили приказ присоединиться к сражению. Их задачей было остановить отступление войск из 104‑го и 139‑го прусских полков, которые – по словам британского офицера – претерпели "бойню [которая] была чудовищна" к югу от леса Дюбуа, и направить их обратно в немецкую контратаку. Таким образом, один полк был поставлен против другого для предотвращения бегства солдат с поля битвы.

Реальность того, что произошло в сражении, не укладывается в тщательно отретушированную картину, которую впоследствии нарисовали нацисты. Монументальные потери полка Листа, равно как и попытки поставить одну германскую часть против другой в попытке предотвратить отступление солдат вовсе не фигурируют в мемуарах нацистского периода Адольфа Майера об опыте войны Гитлера и его собственном. В них он сократил битву при Neuve Chapelle до успешного отражения британской атаки, "во время которой множество индийских войск истекли кровью перед нашими рядами".

Сражение при Neuve Chapelle окончилось с наступлением ночи, когда британцы оставили свои попытки прорваться через ряды немцев. Ценой потерь в 11 000 британцев и подобного числа немцев – что соответствует населению такого университетского города, как Тубинген, – сражение окончилось с ничейным результатом и не принесло ни одной стороне какого-либо военного преимущества.

В течение ночи с 13 на 14 марта 16‑й полк был сменен и выведен из участка фронта под Neuve Chapelle. На протяжении следующих трёх дней полк Листа перегруппировали в деревнях за линией фронта, пытаясь превратить выживших в битве при Neuve Chapelle, которые были, по словам отца Норберта, "глубоко потрясены", обратно в сплочённую воинскую часть, перетасовывая людей из роты в роту. Всё ещё было неясно, какое влияние битва имела на воззрения и политический образ мыслей рядового Гитлера и солдат полка. Битва определённо не изменила Алоиза Шнельдорфера. Он был очень горд приобретением опыта сражения. Теперь, рассуждал он, он всегда будет ветераном, который рисковал своей жизнью за отечество. И всё же у Шнельдорфера не было склонности к продолжающейся или катастрофической войне. Он писал своим родителям: "Я надеюсь, что вскоре будет мир, но всё ещё никаких признаков его нет ".

***

Как оказалось, в ближайшем будущем солдаты 16‑го полка должны были оставаться вблизи Neuve Chapelle. Их задачей было сменить прусский полк на участке фронта возле деревни Фромелле лишь в пяти километрах к северо-востоку от Neuve Chapelle.

Когда солдаты в первый раз вошли в деревню вечером 17 марта, лунный свет смутно осветил неровные развалины церковной башни Фромелле. Это было всё, что они могли увидеть в деревне в тот момент, поскольку их направили прямо в их новые окопы, расположенные примерно в 3-х километрах к северо-западу от деревни.

На следующее утро, когда ночь превратилась в день, настало время для солдат осмотреть их новый "дом". Их "соседями" по другую сторону окопов были всё ещё британские войска, как отметил Алоиз Шнельдорфер: "Противник (чёрные, шотландцы и англичане) находится лишь в 60‑80 или в 100 метрах от наших новых позиций". Если Шнельдорфер осторожно выглядывал за парапет новых окопов своего полка, он мог видеть за ничейной землёй и британскими окопами луга, ручьи, дренажные каналы, случайные деревья и небольшой лес на расстоянии. Таким образом, солдаты полка Листа всё ещё имели возможность взять реванш у британцев за какие бы то ни было реальные или воображаемые действия британцев в 1‑м Ипре и у Neuve Chapelle. Другими словами, как Гитлер выразился в начале февраля, "свести счёты с той шайкой, добраться до них, чего бы это ни стоило". Если Шнельдорфер и другие фронтовики на минуту поворачивались спиной к своим британским противникам, то ожидавший их пейзаж был из тех же лугов, ив, кустарников и разрушенных ферм, расположенных рядом с сильно повреждённой деревней Фромелле, которая находилась на вершине очень низкой гряды (Aubers Ridge). Это был, как заметил отец Норберт, некогда замечательный регион: "Мы оказались в изумительном месте… Мы окружены красивыми холмами со множеством маленьких городов и деревень, а также многочисленных замков в прекрасных парках… Естественно, не всё остаётся в идеальном состоянии. Деревни и замки являются печальными руинами, парки частями разорены. Всё говорит о прежнем величии и утраченном великолепии".

Солдаты 16‑го полка теперь делали то, что делают многие солдаты в чуждом окружении. Они давали знакомые имена местам в их участке фронта, тем самым стараясь воссоздать миниатюрную версию Баварии, равно как и чувство знакомства и принадлежности к окружению. Одна землянка была наречена "Лёвенброй" (Löwenbrau) по имени известного мюнхенского пивного зала; позиция сразу за окопами была названа "Вассербург" в честь города в Верхней Баварии; другие были названы "Дахау" или "Швабинг", в то время как импровизированная трамвайная линия, что петляла через тылы участка фронта 16-го полка называлась "Изарталбан" по имени реки, что протекает через Мюнхен.

В недели, последовавшие после их прибытия во Фромелле, солдаты 16‑го полка в течение дня привлекали мало огня. По ночам они подвергались пулемётному огню и случайному артиллерийскому, навстречу которому вела огонь германская артиллерия. Это было относительно тихое время. В среднем приблизительно один человек из полка Листа погибал каждые полтора дня в течение первых полутора месяцев под Фромелле. Было настолько тихо, что командиры дивизии, в которой служил рядовой Гитлер, стали беспокоиться об инцидентах, происходивших, когда более рассеянные солдаты сходили с поезда. Они призывали солдат частей дивизии помнить, "что на бельгийских и французских железных дорогах платформы обычно расположены слева".

Существует множество причин, почему солдаты полка Гитлера продолжали сражаться. Во-первых, даже рассерженные люди в большинстве войн естественным образом склонны верить, что их национальное дело справедливо, или, даже если у них есть сомнения, что победа в войне всё же предпочтительнее проигрыша в ней. Отсюда гораздо лучше задать вопрос, не просто будут или нет солдаты полка продолжать сражаться (так как общее ожидание для солдат в любой войне это то, что они будут действовать), а выяснить конкретную боевую мотивацию и лежащие в основе идеологические и культурные допущения, которые стимулировали их продолжающееся участие в войне.

Одной из причин, почему полк продолжал действовать, как и ранее, это то, что мотивация для задач, которые должны были выполнять отдельные солдаты, побуждалась как их способностями, так и их отношением к войне. Рассерженные или менее способные должны были только занимать окопы или ремонтировать окопную систему, и им, кроме всего этого, разрешалось не поднимать голову. Это была всё ещё чрезвычайно опасная задача. Это было также существенно опаснее, чем задача Гитлера, как мы увидим. Тем не менее, между сражениями и основываясь на повседневных расчётах, цена продолжения действий была существенно ниже, чем потенциальная цена протеста и непослушания. В первом случае солдаты, разумеется, подвергались риску быть убитыми, в то время как во втором случае вероятность быть подвергнутым смертной казни была, как мы видели, почти несуществующей. Однако шанс для солдата полка Листа быть убитым в любой день января был примерно 1:2000. Риск быть убитым для солдат, которые, например, вызывались добровольцами в патрули, был даже ниже этого. Тем временем вероятность того, что акт дезертирства принесёт бесчестье, тюремное заключение и прекращение социального обеспечения для членов семьи, была практически 1:1. Рациональным выбором действия для людей в полку Листа, особенно для недовольных солдат, которые ещё минимизировали свой риск быть убитыми, не вызываясь на опасные задачи, было, естественно, продолжать действовать, поскольку они рассчитывали свои риски на краткосрочной, а не на совокупной основе.

Людей с очень позитивным отношением к войне, между тем, просили участвовать в гораздо более опасных задачах. Например, их убеждали вступать в отряды гранатомётчиков. Как объявлял приказ по 1‑му батальону: "Каждая рота должна сформировать отделение гранатомётчиков от каждого взвода. Оно должно состоять из добровольцев и возглавляться особенно инициативным сержантом". Позже добровольцы использовались для формирования штурмовых отрядов – мини-подразделений, которые должны прорвать фронт и проникнуть за его линию. Добровольцев также искали для задач патрулирования. Два таких патруля были сформированы для этой задачи в начале мая исключительно из добровольцев под руководством Альберта Вайсгербера, который к тому времени, к великому его восторгу, был назначен командиром 1‑й роты.

Это разделение задач приобретёт значение ретроспективно в межвоенные годы, когда были опубликованы как официальная история полка, так и полумифические описания Гитлера и его полка. Они брали тех солдат, что были наиболее позитивны и смелы в своей военной службе как pars pro toto^[8] полка Гитлера, тем самым вымарывая поведение в войне и опыт боевых действий большинства людей в полку. Однако даже часть полка, на которой станет фокусироваться нацистская пропаганда, в реальности была неоднородной группой. Вовлечение Альберта Вайсгербера в две патрульных операции является напоминанием того, что позитивное отношение к войне и готовность вызваться добровольцем для опасных задач далеки от уравнивания с протофашистскими гитлеровскими взглядами или даже с политизацией в целом. Вайсгербер писал своей жене в начале апреля: "Понимаешь, я не верю, что война изменяет людей или вообще что-то изменяет в мире. Тем не менее, я верю, что некоторые люди становятся более простыми и прямыми".

Новым установившимся порядком для полка Листа было сменять войска между активной службой в боевых окопах, службой в готовности в запасных окопах или в пивоварне и других зданиях во Фромелле и поблизости, и перемещать в резерв в Фурнэ, деревню в 4‑х километрах к юго-востоку от Фромелле, или в две другие деревни, Ла Басе и Сантес. Нудной и бездумной реальностью в течение следующих нескольких недель для солдат 16‑го полка было проведение больше времени в укреплении своих позиций и в учениях, чем в стрельбе в британцев. Все фронтовые окопы следовало улучшить, построить бетонные укрытия, выставить перед окопами колючую проволоку, укрепить стенки окопов, укрепить созданные ходы, построить мосты через ручьи, воздвигнуть новые жилища для солдат, выкопать дренажные канавы и уложить трамвайные пути. В некоторые дни жизнь личного состава полка Листа была более похоже на существование строительных рабочих, чем солдат.

Либо по незнанию, либо побуждаемый стремлением не допустить того, что он не полностью контролирует людей в полку Листа и других полках, командир военной полиции 6‑й запасной дивизии Георг Амет писал своему протестантскому пастору в Фельдкирхене, что войска были счастливы выдерживать задачи, поставленные перед ними. "Наши войска наделены хорошим настроением. С ними хорошо обращаются, и они получают хорошее питание… Они маршем проходят через города и деревни к своим окопам на фронте, распевая обычные солдатские песни, какие можно слышать дома или в гарнизонах".

Реальность была весьма отличавшейся. К концу марта Шнельдорфер жаловался: "Я хотел бы, чтобы с войсками обращались немного лучше". Александр Вайсс, солдат в 16‑м полку, между тем заметил: "Нет ничего приятного в смене занятий между стоянием на часах, наполнением мешков песком и работой как негр на плантации".

Их горечь не просто преобразовывалась в ненависть к британцам или французам. Была также растущая враждебность к нации, с которой баварцы в последний раз столкнулись на поле боя в 1866 году, всего за пять лет до их последнего военного столкновения с французами: к пруссакам. Эта враждебность часто забывается историками, пишущими о нелегком наследии франко-германской войны 1870‑1871 гг. Анти-прусские чувства на самом деле теперь пышно расцвели, что не осталось незамеченным местным населением. Офтальмолог из Лилля поведал в своём дневнике за несколько дней до Рождества: "Недавно в кафе 'Бельвью' возникло небольшое разногласие между баварскими и прусскими офицерами. Баварцы жаловались, что их черёд занимать артиллерийские позиции наступает слишком часто. Говорят о множестве баварских дезертиров". Теперь, в начале 1915 года, люди в полку Листа всё чаще проклинали Пруссию за неприятную ситуацию, в которой они оказались. Саднящее сомнение, что война была результатом не только вероломства Британии, французского "реваншизма" и русского экспансионизма, но также и решений, принятых в Берлине, для многих на самом деле превратилось в твёрдое убеждение. После многих случаев, в которых солдаты полка Листа и его родственных полков оскорбляли, осыпали ругательствами и угрожали солдатам из не-баварских частей, солдатам полка Гитлера было сказано на ежедневных построениях в следующие три дня, что их поведение "не приличествует ни немецкому товариществу, ни репутации дивизии". Их предупредили, что если их поведение продолжится, они будут "наказаны самым серьёзным образом". Подъём анти-прусских настроений в полку Листа, который был симптоматичен как для всей баварской армии, так и для тыла, является явным свидетельством, что национальное единство после начала войны – Burgfrieden ("гражданский мир"), в котором националистические чувства преобладали над всеми другими приверженностями класса, религии или регионального происхождения, – существовало только временно и уже было приглушено. На оставшееся время военные усилия Германии должны были быть основаны на прагматических и временных альянсах, полных потенциальных противоречий.

Гитлер позже станет возлагать ответственность за анти-прусские настроения в своём полку исключительно на британские пропагандистские листовки, сбрасывавшиеся с аэропланов. Листовки говорили баварским солдатам, что война направлена исключительно на прусский милитаризм и к Баварии нет враждебных чувств. Гитлер снова не осознал, что суровость окопной жизни больше, чем превосходная британская пропаганда, приводила солдат полка Листа к дистанцированию от войны и от Пруссии. Более того, многие солдаты в полку Листа не повелись на истории и новости, нацеленные на воодушевление солдат и поддержание их боевого духа. Как писал своим родителям Алоиз Шнельдорфер, он нашёл большинство газетных описаний войны смехотворными:

Офицеры, такие как Вильгельм фон Люнешлосс, 52-летний командир 3‑го батальона, потерявший глаз в 1‑м Ипре у Гелувелт, не помогали солдатам полка чувствовать себя более свободно. Однажды он увидел солдата 16‑го полка, мочившегося на подъездном пути к дому, в котором содержалась его лошадь в Фурнэ. Он потерял самообладание, схватил свой хлыст и вытянул им по спине солдата. Этот случай был лишь верхушкой айсберга в ухудшающихся взаимоотношениях между офицерами и войсками, как выявлено по свидетельствам из частей во всей Баварской армии.

Йозеф Штеттнер, солдат 16‑го полка, будет позже вспоминать об этом времени: "…сырость, неописуемо скверная позиция под Фромелле и Обер превратила некогда столь гордый полк в озлобленное и ворчливое общество, которое было недовольно богом, миром и самим собой, которое исполняло свою тяжёлую службу из чувства лояльности и инстинкта выживания. Нашими главными врагами в этом положении были … вода, грязь и крысы".

Это был период, когда солдаты полка Листа и их британские оппоненты не старались противодействовать друг другу. Совсем напротив, вместо активного поиска возможностей для мщения британцам, они действовали в соответствии со стратегией "живи и дай жить другим", в большинстве случаев игнорируя друг друга, как только могли. Это поведение было характерно для всего Западного фронта, и оно было результатом осознания среди небольших воинских частей, которые продолжительное время стояли лицом друг к другу в окопах, что выгоды совместного сотрудничества перевешивали преимущества агрессии. Другими словами, солдаты поняли, что они действовали по такому правилу, что теоретики игры называют сравнительно простым случаем дилеммы заключённого в стабильных условиях, в которых поведение по принципу "услуга за услугу" предлагает наивысшие шансы на выживание: если они либо не будут стрелять вовсе, либо, когда им будет приказано стрелять, они умышленно будут стараться не целиться в солдат противостоящего противника, то шансы на то, что их оппоненты станут вести себя так же, были велики. Очень изредка солдаты полка Листа даже пытались общаться с противником через линию фронта. Однажды, например, британские солдаты стали кричать через линию фронта – между пением, свистом и музыкой на губной гармони – на безупречном немецком: "Немцы, у вас хлеб ещё есть? Сигарет хотите? А пиво у вас есть? Спойте нам!" Частично в результате этого неформального сотрудничества между сражениями было очень мало погибших. Например, как и в январе, в феврале и в апреле каждый день погибало менее одного солдата. Тем не менее потенциально каждая новая битва делала принцип "живи и дай жить другим" менее жизнеспособным. Каждое сражение приносило возможность более реальных или воображаемых случаев плохого обращения, вероломства и массовых убийств. После солнечного апреля, в котором, как писал Вайсгербер своей жене, "солдаты лежали вокруг [в окопах] полуголыми и загорали на солнце", именно такое сражение было близко.

***

Май принёс увеличение артиллерийского огня и бомбёжек с британских аэропланов, но он принёс также и уменьшение пулемётного огня. Кроме этого, он принёс великолепие мая региону вокруг Фромелле и Фурнэ, когда Западная Европа выглядит наиболее прекрасной, тем самым поднимая настроение у всех: "Чудесные весенние дни распространили редкое величие природы по нашему региону. Всё в зелени и цветёт; птицы поют и чирикают", – писал отец Норберт. Если бы не война и все эти следы разрушений, "можно было бы ощущать себя совершенно счастливыми там, где мы были".

Для солдат полка Листа 9 мая предполагался быть просто ещё одним днём "войны как обычно" с некоторыми перемежающимися перестрелками, быть может, с какими-то патрулями и, возможно, ещё с ещё большими насмешками от их британских оппонентов. 16‑му полку достаточно повезло тем, что его не бросили во 2‑й Ипр, который начался в апреле. Альберт Вайсгербер и его люди из 1‑й роты были в резерве на несколько дней и готовились ещё к одному дню относительного комфорта в Фурнэ за линией фронта, в то время как солдаты 2‑го и 3‑го батальонов занимали окопы. Но в 5 часов утра на Фурнэ начали интенсивно падать артиллерийские снаряды. Спустя сорок пять минут отдалённый звук сильной канонады был сигналом того, что этот день станет другим для Вайсгербера и его людей. Спустя пятнадцать минут солдаты 1‑й роты могли видеть людей из полкового штаба, возможно включая рядового Гитлера, бегущих к передовому посту штаба в замке Фромелле. Когда ночь превратилась в роскошный солнечный майский день, интенсивный обстрел продолжался. Обстрел создал панику среди войск 1‑го и 3‑го батальонов на фронте. Отто Бестле из 8‑й роты видел, как в нескольких метрах от него британский снаряд разорвал пополам тело его товарища Йозефа Майсля, отрезая нижнюю часть тела от верхней половины.

В 7 часов утра Бестле и Вайсгербер услышали оглушительный взрыв, вызванный подрывом двух мин, которые британские войска поместили в туннеле, прорытом ими прямо под позициями 10‑й роты. Среди её солдат был Адольф Майер, переведённый в эту роту. Вознёсся столб огня. Фонтан земли, обломков и десятки людей их 10‑й роты были подброшены в воздух. В отличие от множества своих товарищей Майеру повезло – он был в стороне от взрыва. Вместе с другими выжившими при взрыве он был окружён британскими войсками весь день, прежде чем их освободили поздно вечером. Из восьмидесяти девяти солдат 10‑й роты, которые погибли в этот день, в кратере взрыва были найдены тела только сорока солдат. На многих телах не было видно никаких ран – явный знак, что они погибли либо от давления воздуха при взрыве, либо задохнулись, погребённые под метрами грунта и обломков. Вернёмся к сражению: британские войска из 8‑й дивизии BEF^[9], которые находились скрытно в жёлтых полях рапса за британскими окопами, хлынули вперёд. Каждый из них нёс по 200 патронов, водонепроницаемые покрывала и запас еды на два дня. Они быстро продвинулись через брешь, созданную в линии фронта, под прикрытием чёрного и желтого дыма от взрыва. Как позже выяснили солдаты полка Листа, атака была частью сражения за гряду Обер (Aubers Ridge), отвлекающий манёвр британских войск для облегчения попытки французов прорваться через германские линии обороны дальше к югу. Многие группы солдат 16‑го полка были теперь заблокированы британскими войсками. Некоторые попали в руки британцев, среди них Энгельберт Нидерхофер из 9‑й роты. Нидерхофер и его товарищи были в центре интенсивного артиллерийского обстрела, предшествовавшего британскому наступлению. Он был дважды погребён заживо. После того, как товарищи спасли его во второй раз, только восемь человек из его взвода оставались живы. Однако их тяжкие испытания были далеки от завершения. Они обнаружили, что окружены британскими солдатами, взявшими их в плен. Спустя несколько дней, давая показания своим офицерам после счастливого побега от британцев, Нидерхофер рассказывал о происшествии:

***

По меньшей мере частично из-за страха вынесения такого испытания люди в полку Листа яростно и агрессивно контратаковали во время нападения британцев. Ручные гранаты и пулемёты, бывшие у солдат полка Листа, дали им инструменты и уверенность неистово сопротивляться. Они на самом деле использовали пулемёты и ручные гранаты с большим и летальным эффектом, замедляя, таким образом, атаку британцев. Где бы ни сцеплялись друг с другом войска 16‑го полка с британцами, там царил хаос. Во многих случаях происходили рукопашные штыковые схватки. В сцене, изображённой на фотографии, ставшей одним из наиболее воспроизводимых изображений полка Листа (фото 13), Вайсгербер и его люди, между тем, весь день ожидали под деревьями парка дворца Фурнэ. Тем самым они были защищены от обнаружения британскими аэропланами, будучи готовыми к развёртыванию. При приближении вечерних сумерек Вайсгерберу и его солдатам, равно как и другим ротам 1‑го батальона, было наконец приказано двигаться вперёд, присоединяясь к ожесточённой битве, длящейся весь день. После трудного сражения, шедшего всю ночь, к 5 часам утра 10 мая немецкие линии были снова под контролем полка Гитлера. 142 британских солдата попали в руки полка Листа, а бесчисленное количество британских солдат были мертвы. Однако цена, которую вынужден был заплатить за это 16‑й полк, была огромной. 9‑го и 10‑го мая погибли 309 человек полка Листа, число почти столь же большое, как и во время первого дня битвы в ноябре. Общее количество потерь достигало примерно 600 человек. Среди мёртвых были Альберт Вайсгербер и тринадцать его людей, которые посреди ночи потерялись на поле сражения и попали в засаду. Вайсгербер, которому было 37 лет, был убит двумя пулями, одна из которых попала ему в висок.

Смерть Альберта Вайсгербера, одного из наиболее известных и успешных баварских художников, равно как и командира роты, в которой Гитлер всё ещё номинально числился, стала символом жертвы людей полка Листа в войне. Для него политика погребения павших солдат во Франции, а не возвращения тел мёртвых домой в Баварию, не была соблюдена. После того, как он вначале был похоронен своими товарищами по оружию в Фурнэ, его тело было эксгумировано, перевезено в Мюнхен и погребено там в начале июня в присутствии множества солдат и художников авангардистского "Нового Сецессиона". Газеты тем временем прославляли его как "образец смелого солдата, командира с несравненной храбростью [Schneidigkeit], человека исключительно благородного характера". Даже в истории полка 1932 года Альберт Вайсгербер станет прославленным героем полка Листа, в то время как другой художник из 1‑й роты, Адольф Гитлер, удостоится только поверхностного упоминания.

После сражения потребовалось много времени, прежде чем какая-либо нормальность вернулась в окопы. Безжалостное убийство товарищей Нидерхофера, после того, как они были взяты в плен британцами, несомненно, помогла вселить в сознание людей полка понимание того, что продолжать сражаться менее опасно, чем сдаваться.

Заявление Адольфа Шмидта, сержанта 4‑й роты, что в ранние часы 10 мая 1915 года, при отвоёвывании немецких окопов, его взвод обнаружил изуродованные тела немецких солдат, имело на солдат подобный эффект. Начальник Шмидта произвёл расследование по рапорту и пришёл к заключению, что в действительности утверждение было результатом оптического обмана вследствие полумрака в отвоёванном окопе. Тем не менее, существенным моментом относительно этих эпизодов не является то, имели ли они место в действительности. Важно то, что солдаты полка Листа думали – что они произошли. Авторы некоторых публикаций ссылались на солдат, поддерживавших в них веру в то, что это действительно произошло. Одна из таких публикаций задавала вопрос уже в марте: "Кто покарает жестоких преступников, которые выкалывают глаза у наших беззащитных раненых?"

Следует также добавить, что сильным препятствием для солдат к сдаче врагу был не только страх перед ним, но также и перед своими соратниками, которые могли бы интерпретировать сдачу в плен товарища как акт личного предательства и измены. Что могло случиться в этом случае, было проиллюстрировано примером двух британских солдат, которые пытались сдаться объединённому соединению войск из полка Листа, 17‑го и 20‑го полков, лишь через неделю после сражения 9 и 10 мая. "Рано утром 19 мая 1915 года к моему левому флангу приблизились двое, – докладывал офицер из 17‑го полка. – Я немедленно понял, что эти двое хотят дезертировать и отдал приказ патрулю, который был тем временем выслан, приказ не стрелять в двоих людей, которые приближались к ним. Когда первый из двоих англичан был уже только в двадцати шагах от моего патруля, он был убит выстрелом в голову с английской стороны". В этом отношении нечего было выбирать между поведением британцев и германцев, поскольку подобный инцидент произошёл в феврале. В то время снайперы из 17‑го полка застрелили немецкого солдата, который сдался британцам, когда они заметили того в британских окопах. Более того, 6 мая Альберт Вайсгербер написал своей жене в своём последнем письме перед смертью, что его люди застрелили британского солдата, который пытался сдаться: "Англичане были на передовом посту [vorgeschobenem Horchposten] и хотели сдаться, но поскольку [наши люди] не поняли, они застрелили их всех. Вероятно, английская артиллерия отомстит за своих товарищей сегодня".

Доказывали, что это страх попасть в руки врага, который просто не берёт никого в плен, изменил противоборствующие стороны в Первой мировой войне и привёл к ожесточению военных действий. Говорилось о том, что и осмысление, и реальность казни пленников и другие акты жестокости привели к взаимной ненависти и стёрли какое бы то ни было чувство общего происхождения и общего затруднительного положения. Результатом предположительно было всё большее раскручивание жестокости и высвобождение примитивных импульсов, таких как месть и жажда крови на поле сражения. Это было, продолжает аргументация, концом сантиментов, что сделали возможным перемирие на Рождество 1914 года. Повторение перемирия было отныне предположительно немыслимым. Однако это было, как мы увидим, не совсем то, что произошло с приходом Рождества 1915 года, хотя 1915 год и станет наиболее кровавым годом невообразимой войны. Если мы можем верить наблюдениям отца Норберта, ярость солдат 6‑й запасной дивизии по отношению к англичанам, являвшаяся результатом сражения, не преобразовывалась в скверное обращение к британцам, взятым в плен (во всяком случае, как только они были уведены с поля боя): "Ожесточение против англичан ужасное; тем не менее, с пленниками обращаются хорошо". Более того, несколько солдат 16‑го полка и соседних полков передали личные вещи павших британских солдат, так что они могут быть возвращены семьям их павших противников. К середине 1915 года всё ещё не было признаков ни того, что большинство людей в полку Листа поддерживало войну по причинам, заявленным Гитлером в феврале, ни того, что они стали более походить на Гитлера.