Первая война Гитлера

5. О фронтовиках и "тыловых крысах" (май 1915 – 31 декабря 1915 года)

После сражения 9 и 10 мая изменился даже физический ландшафт. Фруктовые сады, поля, живые изгороди и деревья за окопами 16‑го полка из весеннего великолепия превратились в выжженный пейзаж. Спустя дни после битвы сотни мёртвых тел британских солдат всё ещё были разбросаны по нейтральной полосе между окопами. Что ещё хуже, стоны тяжелораненых солдат, лежавших на нейтральной полосе и обречённых умереть, можно было слышать по обеим сторонам фронта. С каждым прошедшим днём усиливался смрад от разлагающихся тел, оставленных во всё более тёплой атмосфере. Тела были покрыты мухами, которые откладывали свои яйца в пулевых отверстиях. Затем животы павших солдат начали раздуваться. Далее плотоядные жуки начали атаковать тела. Как писал Алоиз Шнельдорфер своим родителям в начале июня: "500 мёртвых англичан лежат рядом с нами за линией фронта, с чёрными лицами и распространяющие зловоние на километр. Их ужасно видеть, и всё же люди в дозорах должны ползти близко к ним и даже нащупывать дорогу среди них!" Когда спустя шесть недель после сражения отец Норберт посетил окопы 16‑го полка, вонь от разлагающихся тел была почти невыносимой: "Воздух полон смрада гниющих тел, которые спустя шесть недель остаются непогребёнными между нашими окопами и окопами врага". Пока рядовой Гитлер проводил своё время в относительном комфорте Фурнэ или Фромелле, солдаты его полка на линии фронта должны были постоянно выносить запах, похожий на вонь разлагающейся рыбы, "плотный и насыщенный, сладкий, но это не сладость цветов. Нечто среднее между гниющими фруктами и гниющим мясом". Спустя несколько недель вонь была настолько сильной, что солдаты подползали к разлагающимся телам, которые лежали на земле, влажной от жидкостей из человеческого тела, и впрыскивали раствор крезола в тела в качестве дезинфектанта".

Тем временем рядовой Гитлер после сражения мог вернуться к своим рутинным обязанностям посыльного полкового штаба, а не быть вынужденным выносить сильный запах разлагающихся тел. Остается понять, насколько изменилось мировоззрение большинства людей в полку Листа после недавних сражений и стали ли их взгляды похожи на те, которые Гитлер выразил в письме к Эрнсту Хеппу.

***

Должность Гитлера посыльным полкового штаба была очень опасной, как любая должность в его полку. К тому времени, когда 16‑й полк двинулся к своему участку фронта возле Фромелле, у него был четвёртый командир, не считая одного временного назначения. Сам полковник Лист был смертельно ранен. Как мы видели, Гитлер вполне мог погибнуть в ноябре вместе с Филиппом Энгельхардтом, вторым командиром полка. За несколько дней до инцидента с Энгельхардтом Гитлер уже чуть было не погиб, когда ему посчастливилось не присутствовать на боевом посту полкового штаба на ферме Бетлехем, когда пост был обстрелян французской артиллерией. В то время осколок французского снаряда влетел через дверь фермы, задев полкового адъютанта Валентина Витта и убив дивизионного доктора.

Гитлер, тем не менее, заявлял, что его работа была не только опасной, но что она была более опасной, чем любое другое назначение в его полку. В начале декабря 1914 года Гитлер уже написал Йозефу Поппу о своей должности полкового посыльного: "С тех пор как [я был назначен посыльным], я, так сказать, рисковал своей жизнью каждый день, глядя смерти прямо в глаза". Отсюда Гитлер заключает: "Это совершенное чудо, что я здоров и бодр". В феврале он написал своему мюнхенскому знакомому, рассказывая ему, что его назначение посыльным полкового штаба было "немного менее грязной работой, но тем более опасной". Гитлер был уже несгибаемым любителем приукрасить свою собственную военную службу. Например, в январе 1915 года он написал хозяину своей мюнхенскому квартиры о захвате немцами Мессинес в 1‑м Ипре:

Гитлер ясно подразумевает здесь, что его собственный полк был вовлечён в захват Мессинес, не предлагая информацию о том, что во время падения Мессинес полк Листа всё ещё сражался близко к Гелувелт.

Работа Гитлера во время войны была тем более опасной, как будут рассказывать нацистские школьные учебники и другие пропагандистские сообщения, потому что он должен был доставлять сообщения из окопа в окоп под пулемётным огнём, в то время как обычные солдаты на линии фронта могли найти некоторую защиту от вражеского огня внутри окопов. Например, книга для детей 1935 года "История Адольфа Гитлера, рассказанная для детей" (Die Geschichte von Adolf Hitler den Deutschen Kindern Erzählt) представляет образ молодого Гитлера, постоянно пробивающего свой путь через рушащиеся окопы, огонь пехотинцев и среди взрывающихся снарядов, заключая:

В том же духе Карл Липперт, сержант во главе полковых посыльных, утверждал в 1940 году, что во время одной из своих миссий в начале 1915 года Адольф Гитлер, Антон Бахман и он сам "попали под … плотный пулемётный огонь" на "перекрёстке улиц в Мессинес". Подобным образом в 1940 году коллега Гитлера посыльный Генрих Люгауэр сообщил нацистскому партийному архиву, который для пропагандистских целей записывал показания бывших товарищей Гитлера: "Я особенно помню его постоянную готовность к службе по доставке сообщений возле Фромелле в начале 1915 года. Он регулярно брался за более опасные маршруты вместо своих женатых товарищей. Мы и впрямь довольно часто качали головами, не веря, что он смог вернуться совершенно невредимым, особенно во время наступления на Марне". Игнац Вестенкирхнер, ещё один товарищ Гитлера в команде посыльных, постарался подчеркнуть, насколько опасной были задачи Гитлера и его, указав: "Обычно нас посылали вдвоём, каждый нёс одно и то же сообщение, на случай, если с кем-либо что-то произойдёт". Между тем Ганс Менд, кавалерийский посыльный в полку Листа, заявил в предисловии к своему квази-биографическому повествованию о военных годах Гитлера, впервые опубликованному в 1930 году, что Гитлер был "смелым, бесстрашным, выдающимся". Подобные характеристики были даны Балтазаром Брандмайером в 1930‑х, когда он рассказал трогательную историю о том, как Гитлер вызвался выполнять его работу на протяжении двух недель в дополнение к своей собственной, так что Брандмайер мог посетить свою семью в Германии. Сходным образом Макс Аман, старший сержант полкового штаба, рассказал следователям США в мае 1945 года: "Гитлер был смелым и оставался стойким в состоянии напряжения; даже тогда он проявлял энтузиазм к войне".

Эти сообщения, несомненно, наводят на мысль, что военная служба Гитлера была очень сходна со службой сражавшихся на линии фронта солдат, и, возможно, была даже более опасной. Они также намекают на то, что Гитлер и люди его полка сформировали братское сообщество. Но надёжны ли эти сообщения?

В соответствии с массой литературы о Гитлере они, безусловно, достоверны. В действительности они дали много информации о том, что историки написали о Гитлере и той роли, которую Первая мировая война сыграла в его "становлении". Одна из наиболее популярных книг о Первой мировой войне из 1990‑х, например, говорит нам, что Гитлер должен был носить "сообщения туда и сюда по фронту через шквалы огня и пуль" и что его работа была, таким образом, "одним из наиболее опасных назначений в войне". Где-то в другом месте нам говорили, что Гитлер был "батальонным посыльным" (что было значительно более опасным постом), а не посыльным при полковом штабе. Нам также было сказано, что тот факт, что Гитлер "остался жив на протяжении четырёх лет, в то время как он видел гибель тысяч своих коллег, был просто делом случая". В соответствии с одной из стандартных биографий Гитлера, он должен был доставлять сообщения на передовые позиции полка Листа, и любые сомнения, выражавшиеся позже относительно его смелости, были просто политически мотивированы. Телевизионный документальный фильм 1990‑х для BBC и PBS между тем охарактеризовал работу Гитлера как "чрезвычайно опасную ... потому что она подразумевала подвергать себя артиллерийскому и пулемётному огню". Другая биография Гитлера говорит нам, что Гитлер проявил "исключительную смелость" во время войны и "избежал смерти немереное число раз". Свидетельство для этой характеристики включало тот факт, что во время 1‑го Ипра "под сильным огнём Гитлер, теперь полковой посыльный, нашёл санитара, и они вдвоём оттащили заместителя [командира полка] в тыл на пункт перевязки". Таким образом, Гитлер был, говорят нам, примером боевого солдата: "Когда он, сутулясь, винтовка в руке, шлем набекрень, с висячими усами, с "живым блеском" в глазах шёл по своим делам – он был воплощением фронтовика". Нам также говорили, что Гитлер пережил три месяца в битве на Сомме, одном из самых кровавых сражений в мировой истории. Гитлер был "столь же храбрым, как и другие, и гораздо более добросовестным".

Ключевой посыл всех этих сообщений о военной службе Гитлера – это то, что он был исключительно смелым и героическим солдатом и что солдаты полка Листа воспринимали его как своего. Этот тот взгляд, что лежит в основе общепринятого взгляда на годы Гитлера в полку Листа во время Первой мировой войны, в соответствии с которым полк был тем "университетом", который сформировал его.

Реальность военного существования Гитлер была весьма отличавшейся от вышесказанного. Рядовой Гитлер должен был попеременно нести трёхдневные смены на передовом посту полкового штаба внутри замка Фромелле и трёхдневные смены в обычном полковом штабе в Фурнэ, где базировалась административная поддержка полка. Фурнэ располагался в часе ходьбы от Фромелле за линией фронта. Даже хотя огонь британской и французской артиллерии нанёс серьёзные повреждения церкви, школе и остальной части деревни в октябре 1914 года, и даже хотя предвоенные путеводители предупреждали туристов о "примитивных провинциальных качествах" гостиниц и "мест утоления жажды" в подобных Фурнэ местах, место проживания рядового Гитлера казалось раем для солдат 16‑го запасного пехотного полка. Популярное утверждение, что Гитлер "знал, что такое жить в грязи и слякоти Западного фронта", таким образом, совершенно неверно.

Фридолин Золледер позже будет вспоминать, что жизнь в Фурнэ была совершенно отличавшейся от жизни в окопах: "Прекрасное летнее солнце во Фландрии и прохладный бриз, дующий с моря, дают возможность пехотинцам – которые располагаются на расстоянии доброго часа ходьбы в тихих жилищах за Фромелле, где французские дети играют в "магазин" с осколками гранат и шариками шрапнели, – вскоре забыть ужасы окопов". Фурнэ, существовавший на протяжении тысячи лет и давно уже миновавший пик своего процветания, состоял главным образом из длинных рядов скромных кирпичных зданий. И всё же элегантный замок восемнадцатого века, эстрада для оркестра в центре деревни, а также небольшая церковь напротив эстрады того же вида, что может быть найдена в каждой деревне в католических регионах Баварии, придавали Фурнэ очарование и чувство дома и принадлежности, что было сильным контрастом жизни в окопах. В то время как в замке размещался штаб 12‑й запасной бригады, штаб 16‑го запасного пехотного полка располагался в доме местного государственного нотариуса, одном из наиболее элегантных домов в Фурнэ. Рядовому Гитлеру и его товарищам посыльным была выделена комната в здании, прилегающем к задней части главного здания.

Главной задачей Гитлера в качестве посыльного полкового штаба было передавать сообщения в штабы батальонов полка. Работа по передаче сообщений в окопы была главным образом возложена на посыльных батальонов и рот. Это не означает, что он никогда не был в окопах, но в обычной ситуации это не было его обязанностью. Основной опасностью для Гитлера был артиллерийский огонь за линией фронта, а не пулемётный и винтовочный огонь или какие-либо другие смертельные опасности окопной жизни, как, например, взрывы мин прямо под немецкими окопами. Заявление Карла Липперта в 1940 году, что Гитлер и он попали под сильный пулемётный огонь на перекрёстке дорог в Мессинес, является безосновательным. Никакой согласованный пулемётный огонь не достиг бы Мессинес из британских позиций у подножья гряды Мессинес. Подобным образом доказательство Игнаца Вестенкирхнера чрезвычайной опасности должности Гитлера – а именно то, что требовалось использовать двоих посыльных для обеспечения того, что, по крайней мере, один посыльный доставит сообщение, – следует рассматривать с большой осторожностью. В действительности, по словам начальника Гитлера Фрица Видемана, отправлять двоих посыльных было стандартной процедурой, которой во время войны редко следовали в полку Листа вследствие недостатка людей. Более того, заявление Брандмайера о том, что Гитлер взял его обязанности на себя на две недели, является фальшивкой. Даже если бы Гитлер вызвался сделать это, ему было бы просто невозможно исполнять обязанности двух посыльных, если только он не отказался полностью от сна на две недели.

Трудно найти что-либо точное в утверждении в одной из стандартных биографий Гитлера о том, как он спас заместителя командира полка в Гелувелт в конце октября, в соответствии с которым, как мы видели, "под тяжёлым огнём Гитлер, бывший теперь полковым посыльным, нашёл санитара, и они вдвоём оттащили заместителя [командира полка] в тыл на пункт перевязки". Для начала, Гитлер ещё не был полковым посыльным, когда полк Листа сражался у Гелувелт, и, таким образом, не был приписан к полковому штабу. Более того, заместитель командира полка – биограф Гитлера, по-видимому, имеет в виду полкового адъютанта, лейтенанта Филиппа Шнитцляйна, поскольку не было такой должности, как заместитель командира полка, – был ранен 31 октября у Гелувелт. Однако в тот день рота Гитлера провела время в относительном спокойствии бывших британских окопов снаружи парка замка Гелувелт. Так что Гитлер не был где-либо рядом с Шнитцляйном "под тяжёлым огнём". Более того, изображение Гитлера как "воплощение фронтового солдата" более схоже с того рода описанием, какое предпочитала давать нацистская пропаганда, чем точное изображение посыльного. Кроме того, Гитлер не проведёт три месяца в битве на Сомме. В действительности, как мы увидим, Гитлер проведёт в этом сражении только четыре дня.

Всё-таки можно сомневаться, как это неоднократно делали историки, в самом ли деле раннее награждение Гитлера Железным Крестом 2‑й степени, равно как и награждение Железным Крестом 1‑й степени в 1918 году, подтверждает то, что работа Гитлера была исключительно опасной и что он был необыкновенно храбрым и геройским в своей службе. Это было, говорили нам, "редким достижением для капрала^[10]" – получение обоих Железных Крестов. Одна из стандартных биографий Гитлера также указывает, что новый полковой адъютант Фриц Видеман и полковой штаб-сержант Макс Аман даже выдвигали Гитлера на награждение Железным Крестом 1‑й степени в ноябре 1914 года: "У Видемана и штаб-сержанта Амана теперь нашлось время составить наградной список. Они рекомендовали Гитлера на Железный Крест 1‑й степени, но поскольку он был в штабе, то поставили его имя в конец списка. Единственно по этой причине кандидатура Гитлера была отклонена, и вместо этого ему дали награду 2‑й степени".

Эта история несколько больше, чем выдуманная, поскольку Видеман в то время всё ещё служил в 17‑м запасном пехотном полку, и он не поступил в 16‑й полк и не стал его полковым адъютантом до 1915 года. Сомнительно даже предполагать (и на то имеются существенные причины), что награждение Железным Крестом подтверждает исключительную храбрость со стороны Гитлера в сравнении с остальными в полку Листа. В то время как Железный Крест являлся отличием за храбрость, награждение им Гитлера не обязательно доказывает, что он был более храбр, чем большинство солдат на линии фронта. Часто награждение Железным Крестом означало скорее то, насколько хорошо солдаты были связаны с полковыми штабами, чем служило абсолютной мерой солдатской смелости. Другими словами, Железные Кресты имели склонность либо идти прямо к офицерам, как, например, к командиру подразделения военной полиции 6‑й запасной дивизии Георгу Арнету, или к тем солдатам, что были знакомы с офицерами, имевшими привилегию номинировать солдат на награды. Так что мало удивительного было в том, что в числе шестидесяти получивших 2‑го декабря Железный Крест было четверо посыльных полкового штаба. В то же самое время отец Норберт (который сам был в середине ноября награждён Железным Крестом и гордо нацепил его на свою монашескую рясу) записал по следам боевого крещения 6‑й дивизии о том разочаровании, что почувствовали многие солдаты, когда их не наградили. Вкратце, простой факт, что Гитлер был приписан к полковому штабу, скорее, чем его приверженность и преданность, увеличили его шансы на получение Железного Креста. То, что солдаты на линии огня имели меньше шансов получить Железный Крест, чем находившиеся за линией фронта, даже утверждал Фридолин Золледер в официальной истории полка в 1932 году:

Чувство обиды, которое фронтовики всё ещё ощущали спустя годы после войны относительно привилегированных награждений Железным Крестом не боевых солдат, таких, как Гитлер, нашло своё выражение в том факте, что Ганс Остермунхнер, снайпер в 16‑м запасном пехотном полку, подчеркнул вышеприведённый отрывок в своей собственной копии полковой истории.

Конечно же, можно поднять вопрос: как мы объясним то, что почти все офицеры, а также практически все ветераны полка Листа, независимо от своих политических убеждений, поддерживали Гитлера, когда газеты в 1920‑х и в начале 1930‑х подвергали сомнению его версию военной службы. Нацистская пропаганда хочет, чтобы мы в это поверили. Ответ состоит в том, что заявления нацистских пропагандистов просто неправда.

Как будто бы заявления, сделанные пиарщиками Гитлера, представляются истинными, если мы посмотрим на количество инстанций, в которых солдаты и офицеры полка давали свидетельские показания в поддержку вендетты Гитлера в судах Германии против газет, которые подвергали сомнению его изложение своей военной службы. Например, Вильгельм фон Люнешлосс, одноглазый бывший командир 3‑го батальона, свидетельствовал в 1922 году, что Гитлер "был посыльным при штабе 16‑го полка и в полном смысле слова проявил себя в этой роли. Гитлер никогда не обманывал ожиданий и был особенно пригоден для задач, которые нельзя было поручать другим посыльным". Схожим образом по тому же поводу Фридрих Петц, командовавший 16‑м полком во время первой военной зимы, заявлял: "Гитлер был чрезвычайно старательным, исполнительным, добросовестным и исполненным сознания долга солдатом, и он был неизменно надёжен и по-настоящему предан своим начальникам. Он проявил себя умственно очень активным и физически свежим, ловким и крепким. Особенно следует отметить его личную стойкость характера и беспощадную смелость, с которой он встречал самые опасные обстоятельства и опасности сражения". Два других бывших командира полка, Эмиль Шпатни и Антон фон Тубойф, выразили подобные точки зрения. Однако, вот показания Михаэля Шлехубера, преданного социал-демократа и профсоюзного деятеля, данные в поддержку Гитлера в 1932 году. Они, видимо, являются наилучшим свидетельством того, что не было реальности в утверждении о том, что истинная военная служба Гитлера была существенно отличавшейся от его мифической версии. Шлехубер заявлял:

Утверждение, что офицеры и солдаты его полка почти все были на его стороне, также как будто поддерживается фактами, если мы посмотрим на коллекцию писем в архивах нацистской партии, которые были посланы Гитлеру ветеранами полка Листа. Множество этих писем на самом деле предлагают Гитлеру помощь в борьбе против газетных обвинений, направленных на него.

Однако рассмотрение исключительно этого набора источников является случаем ошибки подборки для наблюдения. Попросту, это означает, что, фокусируясь на этих отдельных свидетельствах, мы смотрим только туда, куда нацистская пропаганда хочет, чтобы мы смотрели. Гитлер едва ли просил тех солдат, что были не согласны с ним, дать свидетельские показания в судебных разбирательствах. Более того, мы едва ли можем ожидать, чтобы солдаты, критически относящиеся к Гитлеру, стали бы писать ему, а эти письма стали бы храниться в коллекции архива NSDAP под названием "Сообщения и заявления бывших фронтовых товарищей".

Тем не менее, если мы отследим газетные статьи с критикой версии Гитлера относительно его военных лет, мы вскоре обнаружим, что они часто были написаны ветеранами полка Листа. Одна такая статья была опубликована в социал-демократической газете Volksfreund ("Друг народа") в северогерманском городе Брауншвейг, когда Гитлер в 1932 году неудачно участвовал в выборах на пост президента Германии в качестве кандидата. Кстати, именно в Брауншвейге гражданство Германии было, в конце концов, дано Гитлеру ранее в том году. Без этого гражданства он не мог бы участвовать в выборах на пост президента и не мог бы быть назначен на пост канцлера в 1933 году.

Статья была написана Йозефом Штеттнером, с которым мы познакомились ранее. Глазами Штеттнера военный опыт Гитлера выглядел как жизнь многих других. Это не располагало Штеттнера к Гитлеру:

Йозеф Штеттнер напоминает нам, что в качестве посыльного полкового штаба, в отличие от батальонных и ротных посыльных, Гитлер редко должен был пересекать линию огня:

Даже командные пункты батальонов были весьма далеко от линии фронта, как подтверждает рассказ Фридолина Золледера в официальной истории полка. Большинство высказываний Штеттнера подтверждены другими источниками, созданными как во время войны, так и после неё. Суть его сообщения также подтверждается статьёй другого ветерана полка Листа, которая появилась в еженедельной газете социал-демократов в Гамбурге Echo der Woche ("Эхо недели"), и сообщениями санитара, который присоединился к полку Листа в сентябре 1915 года и прослужил с того времени до конца войны вместе с Гитлером в полковом штабе.

Статья в Echo der Woche – содержание которой близко совпадает с сообщением Штеттнера – стала предметом судебного разбирательства между Гитлером и газетой, которое, как мы увидим, Гитлер блестяще использовал в своей попытке фальсифицировать исторически установленное содержание своего военного досье. Очень большим препятствием для защиты Echoder Woche было то, что газета решила не раскрывать личность ветерана, который был автором ожесточённой атаки на содержание военного досье Гитлера, чтобы защитить его. Это помогло Гитлеру легко отвергнуть статью как политически мотивированную и сфабрикованную на пустом месте. Единственная имеющаяся у нас информация о личности автора статьи – это то, что он начал войну резервистом, прибыв из гор Баварии, был членом той же роты, что и Гитлер в начале войны, и продолжал служить в ней на протяжении всей войны, был тяжело ранен и награждён Железным Крестом обеих степеней. В отличие от Гитлера в 1932 году мы можем сегодня сравнить эти кусочки информации со списками личного состава 1‑й роты и записями, имеющими отношение к награждённым Железным Крестом членам 16‑го полка, и таким образом установить личность автора статьи.

Только один человек из состава 1 й роты соответствует всем критериям - Корбиниан Рутц. Рутц не был обычным солдатом как все. Напротив, учитель из сельской местности Верхней Баварии во время войны был автором той размытой, на грани обидного, фотографии Гитлера, использованной в полковой истории 1932 года. Более того, Рутц был командиром 1‑й роты. Он начал войну в качестве батальонного посыльного в полку Листа, но к 1916 году стал командиром 1‑й роты и во время войны был известен "за своё образцовое бесстрашие и хладнокровие". Как бывший посыльный и как командир подразделения, в составе которого Гитлер числился первую половину войны, Рутц, таким образом, отлично знал то, о чём писал.

Санитаром, чьё сообщение также поддерживает воспоминания Штеттнера, был Александр Мориц Фрей, автор гротескных, сатирических, фантастических романов и рассказов. Среди его друзей были Томас Манн и Франц Марк. В 1946 году Фрей вспоминал о своих встречах с Гитлером: "Хотя нам были назначены разные обязанности, мы очень часто встречали друг друга. Взятые из наших рот, мы оба были назначены в полковой штаб". По словам Фрея, их задачи были следующими: "Как подчинённый, Гитлер должен был доставлять новости и всё такое в батальонные штабы. Я работал у полкового доктора на пункте скорой помощи или в качестве писаря в казармах для отдыха". Фрей вспоминал, что служба даже во Фромелле была всё же существенно менее опасной, чем в окопах, не в последнюю очередь потому, что, как правило, артиллерийский огонь по Фромелле открывался по предсказуемому шаблону: "Англичане даровали нам 'вечернее благословление' каждый день [во Фромелле]; три выстрела из дальнобойных пушек приходили каждый день с точностью до минуты. Три снаряда разрывались в уже разрушенных руинах деревни. Мы знали это и прятались в это время". Фрей полагал, что Гитлер не был ни героем, ни трусом: "Заявления, что он был трусом, неверны. Но он также не был отважным – ему недоставало требуемого самообладания. Он всегда был насторожен, готов к действию, хитроват и очень заботился о самом себе. Всё его товарищество было показным, натянутым для того, чтобы сделать себя популярным и произвести впечатление". Фрей, который был на восемь лет старше Гитлера, сходится во мнении со Штеттнером, что служба Гитлера и его служба были весьма непохожими на службу фронтовых солдат в окопах и гораздо безопаснее, чем у них. Даже ценой непродвижения по службе, доказывал Фрей, вспомогательный персонал полкового штаба стремился сохранить свои должности:

Фрей также сделал опыт привилегированной военной службы Гитлера и себя самого предметом романа, опубликованного в 1945 году под названием "Ад и рай" (Holle und Himmel / Hell and Heaven):

Тот факт, что даже Фрей в конце 1917 года будет награждён Железным Крестом 2‑й степени, хотя он как мог старался держаться подальше от опасностей, является ещё одним подтверждением того, что награждение Железным Крестом больше показывало, насколько близки были солдаты к офицерам, выдвигавшим их на такие награды, чем то, насколько в действительности было опасным и отважным поведение получателей крестов. Также следует отметить, что рассказы и романы Фрея – как, например, "Паспорт" (Der Pass), опубликованный в 1915 году, который чрезвычайно критически относится к шпиономании и слепоте масс в Германии военного времени и который изображает метаморфозу главного героя из немца во француза, – не остановили Фрея от получения своего Железного Креста. Другими словами, награждение Железными Крестами Гитлера и Фрея как людей с весьма различными политическими убеждениями предполагает, что награждение Гитлера Железным Крестом не следует воспринимать как знак схожести политических воззрений у Гитлера и офицеров полка Листа.

***

Конечно, всё ещё остаётся вопрос о том, насколько представительны сообщения Штеттнера и Фрея в отношении взглядов, которых придерживались солдаты 16‑го полка. Штеттнер, у которого явно были социал-демократические предпочтения, старался как мог дискредитировать Гитлера в своей статье, чтобы предотвратить избрание Гитлера президентом Германии, в то время как Фрей, который вынужден был провести долгие годы Третьего Рейха в изгнании, явно преследовал свои собственные цели.

Тем не менее, даже Адольф Майер нечаянно подтверждает обоснованность большинства заявлений Штеттнера и Фрея в своих мемуарах 1934 года. Подчёркивая исключительную храбрость Гитлера в определённых местах своей книги, в то же время его рассказ о первых двух встречах с Гитлером, когда Майер – в то время сержант – всё ещё служил в 10‑й роте в окопах, подтверждает слова Штеттнера. Обе встречи произошли в жилых помещениях войск, представлявших из себя бараки из рифлёного железа, а не блиндажи, в нескольких сотнях метров за линией фронта. В одном случае Гитлер только что вернулся из миссии в соседний с ними полк, а не из окопов. Во время встречи было фундаментальное различие между фронтовыми солдатами и Гитлером в отношении того, как они воспринимали существование в нескольких сотнях метров за линией фронта. Гитлер подвернул свои погоны, чтобы избежать идентификации своего подразделения противником, как требовалось в зоне боевых действий, в то время как солдаты из 10‑й роты носили их открыто, потому что они рассматривали свои жилые помещения как находящиеся за пределами зоны боевых действий. Таким образом, Гитлер искренне воспринимал территорию, по убеждениям фронтовиков находящуюся в тылу, как лежащую во фронтовой зоне боевых действий.

Письма Алоиза Шнельдорфера к его родителям также подтверждают наличие пропасти в восприятии войны, существовавшей между солдатами, служившими в окопах, и теми, кто, как Гитлер, служил в полковом штабе. Сам Шнельдорфер был переведён из окопов в полковой штаб в начале апреля. С того времени он был назначен служить в подразделениях сигнальщиков. Как и Гитлер, он теперь делил своё время между полковым штабом в Фурнэ и передовым постом штаба во Фромелле. Как и Гитлер, он должен был действовать открыто на территории непосредственно за линией фронта, поскольку в его обязанностях было проверять и ремонтировать телефонные линии полка. После перевода он писал своим родителям: "Сегодня был переведён в сигнальную часть. Это очень отличается от службы сапёром. Я сижу в кресле и ожидаю новостей… Вы видите, что дела у меня всё время становятся лучше. К концу мне, вероятно, совсем нечего будет делать. Но всё же я буду здесь ещё долго". Спустя неделю он уточнил о своей службе: "Я теперь, как написал раньше, в сигнальной части. Дела у меня здесь идут очень хорошо. Моя задача – сидеть в кресле и делать звонки, как девушка на почте… Затем есть патрули по ночам, ремонт проводов и т.д… . Сегодня я спал на матрасе до 10 часов утра. Мне не разрешили бы этого делать в моей прежней роте. Было впечатление, что я дома". К концу месяца он всё ещё не мог поверить своей удаче, что может служить в полковом штабе: "Это настолько по-другому; в качестве техника-сигнальщика или телефониста я больше не должен делать физической работы, я не должен стоять в карауле… Ещё я всегда ухожен, мои руки чистые, так что я выгляжу респектабельно, когда приношу новости командиру роты или в полковой штаб". Шнельдорфер также рассказывал своим родителям, что такие люди, как он, получают более щедрое питание, чем солдаты в окопах: "Я не должен голодать, благодарение Господу. Вы видели из моего последнего письма, что дела у меня идут очень хорошо в сигнальной части… В Фурнэ очень хорошо. Я могу выпить литр пива под тенистым ореховым деревом… У меня в Фурнэ, как у телефониста, полная свобода действий". Когда Шнельдорфер в начале июля встретил двух солдат, с которыми он тренировался после призыва, но которые всё ещё служили в окопах, он немедленно понял, насколько отличается воздействие службы в полковом штабе в сравнении со службой на передней линии фронта. Он говорил своим родителям, что "большинство людей думает, что я только что прибыл, поскольку я выгляжу настолько хорошо", в то время как два солдата, с которыми он обучался, "выглядели весьма скверно. Я выгляжу совсем наоборот".

Мы можем найти неопровержимое подтверждение того, что взгляды Штеттнера и Фрея разделялись многими солдатами полка Листа, там, где менее всего мы могли бы ожидать этого, а именно среди писем, которые ветераны посылали Гитлеру и которые оказались в архиве нацистской партии. Однако это отдельное письмо не находится вместе с коллекцией квази-биографических писем к нему, сгруппированных в "Доклады и заявления бывших товарищей-фронтовиков". Оно спрятано в коллекции различных писем. Письмо было написано Фердинандом Видманом, который служил с Гитлером в полковом штабе. Бывший прежде музыкантом, в начале 1930‑х он был низкооплачиваемым местным чиновником в деревне Менгхофен в Нижней Баварии. Видман чувствовал себя обязанным написать Гитлеру в 1932 году, когда Гитлер был вовлечён в яростную юридическую деятельность против любого, кто подвергал сомнению его военную биографию. В письме он говорил Гитлеру, что тот должен хорошо знать, что суть атак на него была почти идентична с единодушным взглядом среди боевых солдат-фронтовиков в полку Листа во время войны, а именно то, что "все солдаты в окопах считали, что те, кто служит в полковом штабе [уже] были тыловыми крысами [Etappenschweine]. Он продолжил вспоминать, как в полку случилось "всеобщее негодование", когда полковые посыльные получили выходные. "Миллионы думали так, и все эти люди о работе посыльного думали пренебрежительно", - писал он Гитлеру. Он заключал, что в то время как он и Гитлер, разумеется, служили достойно, много критики, направленной на них, было не безосновательно. Он говорил Гитлеру, что не может отрицать того, что условия, в которых они должны были служить, очень отличались от условий службы солдат-фронтовиков:

Так что на самом деле существовала растущая пропасть между рядовым Гитлером, людьми при полковом штабе и фронтовыми солдатами, а не сближение взглядов и опыта Гитлера и большинства в полку после сражений при Neuve Chapelle и Aubers Ridge. Полное значение этой увеличивавшейся пропасти для развития Гитлера и его подъёма к власти должно было стать очевидным только гораздо позже.

***

Между серединой мая и концом года полк Листа не был вовлечён в какие-либо большие сражения. Как отметил Георг Арнет в письме к протестантскому пастору в Фельдкирхене в конце августа, солдаты 6‑й запасной дивизии были очень довольны, что их противники не до конца осознали, в каком состоянии были их подразделения:

Один раз полк Листа был вовлечён в сражение между маем и концом года в битве при Лоос – это была провалившаяся возобновлённая попытка британцев прорваться через германские линии, которая произошла примерно в 10 километрах к югу от участка фронта, занятого полком Листа. Только 2 роты от 16‑го запасного пехотного полка были задействованы под Лоос. Однако они были вовлечены в очень жестокое сражение. Семьдесят четыре солдата 16‑го полка, или почти 28 процентов из числа сражавшихся в битве, оказались в числе потерь. "Наш военный госпиталь переполнен и тяжелоранеными, и легкоранеными", - отметил Роберт Хелл, один из протестантских капелланов дивизии. "Зал в 1‑м отделении был и всё ещё является картиной страдания: почти все жертвы попадания пули в голову. Поговорить можно с очень немногими. Они спят и тяжело дышат". Среди солдат, убитых в бою под Лоос, был Леопольд Ротхармель, католик-доброволец, музыкант, которому через семнадцать дней должно было исполниться восемнадцать лет. Он был отмечен благодарностью за храбрость в патруле. Его тело было отрыто спустя восемьдесят лет командой британского телевидения, и весьма странным образом для драматизации ему была присвоена личность еврейского солдата.

Даже если Ротхармель и не был евреем, участие еврейских солдат из 16‑го полка в сражении под Лоос является свидетельством, в общем и целом, продолжения дружеских отношений между евреями и не-евреями в полку и в дивизии Гитлера. Один из двух офицеров, командовавших контингентом от 16‑го полка, задействованным у Лоос, был Гуго Гутман, адъютант 3‑го батальона, еврей из Нюрнберга, на девять лет старше Гитлера, который поступил в полк в начале 1915 года. Взаимодействие Гитлера и Гутмана в конце войны драматически повлияло на жизни обоих, когда Гитлер достиг известности.

Перед битвой под Лоос пастор Оскар Даумиллер провёл короткие службы для солдат дивизии. В официальном докладе 1915 года он очень хвалил поведение еврейского командира роты (чьё имя он не указал) во время этих служб. Он вспоминал о случае: "Когда я [неразборчивое слово] и молился с двумя ротами в монастырском саду в Бёкампс (Beaucamps), где они располагались в готовности выступить, ко мне подошёл еврейский командир роты и попросил меня прийти в его роту; [он сказал мне, что его солдаты] стояли в другом дворе. Я ответил, что в любом случае как раз собирался прийти, но я счастлив, что Вы попросили меня лично".

За исключением сражения при Лоос был период затишья в боевых действиях, когда каждый день в среднем погибали один-два солдата, и когда временами 6‑я запасная дивизия отмечала, что у их британских противников существенно не хватало боеприпасов – как для пехоты, так и для артиллерии. По ночам солдаты полка Листа теперь должны были усердно усиливать свои позиции, пытаться выкопать туннели под позиции врага и охранять окопы. С рассветом наступало время самого большого риска атак и огня. Когда солнце поднималось, наступало время сна для солдат, за исключением нескольких человек в карауле. В течение дня снайперы или артиллерия лишь изредка будут открывать огонь через окопы. В разгар лета 1915 года, когда самолёты стали всё чаще видны в небе над окопами рядом с Фромелле и когда колодцы пересохли, солдат 16‑го полка снабдили их первыми, ещё очень примитивными, противогазами, поскольку британцы недавно ввели в свой арсенал газы вслед за французами и немцами. (Все три нации уже до войны экспериментировали с военным применением газов).

Возросло осознание того, что война не закончится в ближайшее время. В июне Алоиз Шнельдорфер пришёл к заключению: "Я думаю, мы можем быть счастливы, если нам не придётся сражаться в мировой войне [19]14-[19]15—[19]16". В начале июля Шнельдорфер рассказывал своим родителям: "До сих пор всё ещё чертовски мало надежды на мир". Хотя солдаты полка Листа поняли, что война собирается продолжаться дольше, чем ожидалось, они всегда предполагали, что она закончится в приемлемые сроки. Это объясняет, почему осознание того, что это будет дольше, чем ожидалось, не привело к распространению упадка боевого духа. То, что было сказано про отношение французов к войне, также может быть применено к людям в полку Гитлера: "Они обнаружили, что каждая новая фаза приносила с собой надежду, что она будет последней. Они были подобны поднимавшемуся в гору, который на каждой вершине обнаруживает за ней следующий подъём". Люди в 16‑м полку просто не предвидели, сколь долгим и сколь жестоким испытанием ещё собирается быть война.

Что давало солдатам полка Листа уверенность и побуждало сражаться дальше, так это поступавшие хорошие новости с Восточного фронта. Они создавали видимость скорого окончания войны и убеждали в том, что шансы личного выживания солдат были очень высоки (хотя вступление в войну Италии на стороне Британии, Франции и России было источником некоторой озабоченности в полку).

В конце мая Шнельдорфер уже пришёл к заключению, что война на Востоке станет решающей: "С ситуацией здесь и со всеми этими атаками англичан всё ещё не видно перспективы мира. Всё будет решено в России, я думаю, и когда мы получим войска оттуда, мы будем способны прорваться и здесь…" В июне он писал: "Когда всё закончится в России, тогда это случится и здесь таким же образом. Общее наступление. Марш, марш в Кале. Затем в Англию: это даст мне возможность побывать там". К 30 июля Шнельдорфер думал, что война на Востоке была почти выиграна: "К тому времени, как вы получите это письмо, Варшава падёт. Затем наступление будет здесь".

Однако, как мы вскоре увидим, усиливала желание солдат полка Листа сражаться, прежде всего, доступность ручных гранат. Солдаты усердно тренировались использовать их. Ручные гранаты помогали преодолеть чувство беспомощности и ощущение того, что у противника имеется преимущество в использовании доступного для него оружия. Это были те чувства, которые лежали в основе страха среди солдат. Новая доступность ручных гранат давала многим бойцам 16‑го полка новую надежду на победу и позволяла им подавить свой страх и продолжать действовать.

Обратной стороной новой сильной надежды на ручные гранаты было то, что, как заключил командир 2‑го батальона Эмиль Шпатни после сражения при Лоос, "недостаток ручных гранат немедленно пробуждает чувство незащищённости у солдат во время сражения и в определённых обстоятельствах может привести к панике". Обратной стороной ручных гранат было также то, что несчастные случаи были почти неминуемыми. В сражении 9 и 10 мая, например, солдат из 8‑й роты бросил свою ручную гранату слишком рано, что дало британскому солдату время бросить её назад и тем самым разорвать немецкого солдата на куски. В другом случае солдат уронил полную сумку с ручными гранатами во время практического занятия за линией фронта, убив себя и трёх своих товарищей и ранив ещё двадцать. И всё же подобные инциденты были редкими. Солдаты полка Листа склонялись видеть позитивную сторону обладания ручными гранатами, как показывает рапорт о сражении при Лоос. В соответствии с рапортом ручные гранаты давали солдатам чувство, что они действительно могут возобладать над своими противниками в атаке. В сражении при Лоос ручные гранаты существенно повлияли на его ход для солдат объединённого подразделения из 16 и 17 полков. Те 5000 гранат, которые они бросили, придали им смелость броситься в атаку и очистить окопы британцев тем образом, что в рапорте полка Листа был назван "неистовым". И всё же следует иметь в виду, что атаки ручными гранатами часто выполнялись солдатами, вызвавшимися добровольцами для этой задачи. Таким образом, простодушная уверенность, которую ручные гранаты вселяли в солдат, вероятно, была феноменом главным образом среди свободно образовавшейся подгруппы солдат полка.

То же самое верно относительно ожесточения людей 16‑го полка и Баварской армии в целом. Ожесточение определённо имело место среди некоторых людей в полку. Однако интересно, что наиболее яростные антибританские настроения исходили не от солдат в окопах, но, как подтверждает по крайней мере один случай, от находившегося в относительной безопасности вспомогательного персонала полкового штаба. 4‑го августа Алоиз Шнельдорфер писал своим родителям:

Шнельдорфер приберёг особую ненависть по отношению к индийским солдатам, говоря о них, как о "проклятых дьяволах" и "фанатичных собаках", которых "никогда не следует брать в плен; их всех надо убивать". Однако, по крайней мере пока только меньшинство людей в полку выказывали признаки продолжающегося и устойчивого ожесточения. В любом случае неясно, почему широко распространённое ожесточение должно было случиться только в 1915 году или после него, если оно вообще имело место. Если ожесточение военного времени было результатом массовых смертей, то оно должно было произойти в 1914 году, поскольку первые несколько месяцев войны были среди наиболее кровавых во всём конфликте. Потери в сентябре 1914 года в вооружённых силах Германии были почти в пять раз выше среднемесячной величины в период от середины 1915 до середины 1916 года. Более того, как мы знаем от принца Руппрехта, деяния, которые легко превращались в возрастание ожесточения, определённо происходили в Баварской армии в 1914 году. С ясным умом Руппрехт отметил в своём дневнике, что эти действия были результатом не глубоко укоренённого антагонизма, а хаоса войны. Руппрехт не видел разницы между поведением баварских, французских и британских солдат. По одному поводу он отметил:

В другом случае Руппрехт отметил: "Сегодня снова случилось то, что раненые французские солдаты стреляли в санитаров с носилками! Явно кто-то сказал им, что немцы будут убивать всех раненых, которых они найдут. Результатом этого глупого поведения является то, что наши санитары действительно оставляют раненых французских солдат лежать на поле боя, поскольку не доверяют им, что те не станут стрелять".

Так что широко распространённое ожесточение должно было уже случиться в начале войны, не должно было быть никакого Рождественского перемирия в 1914, а военные зверства против предполагаемых партизан в первые недели войны не должны были прекращаться.

Конечно же, скверное обращение с военнопленными и их убийства определённо случались в полку Листа и в Баварской армии в целом в 1915 году. Более того, ожесточение и доброта могут, разумеется, сосуществовать в отдельных людях и сосуществуют. Однако, что имело значение, во-первых, это насколько широко было распространено ожесточение, другими словами, до какой степени произошло коллективное "звероподобное" действие большинства людей полка Листа; и во-вторых, мирились ли с жестоким поведением или даже поощряли ли его товарищи солдаты, равно как и баварские военные власти. По меньшей мере на основании случая в октябре 1915 года можно заключить, что не было широко распространённого потворствования насилию по отношению к военнопленным. В этом месяце пастор из какого-то баварского места писал кронпринцу Руппрехту, привлекая его внимание к инциденту, о котором один член его прихода рассказал своей семье. По словам пастора, солдат был свидетелем того, как один из его товарищей перерезал горло британскому военнопленному. На вопрос, почему он убил военнопленного, его ответ был таким: "Мне просто захотелось". Он также описывал и осуждал случаи, в которых британские военнопленные умирали от теплового удара, что было распространённым эвфемизмом для обозначения убийства военнопленных.

Было две причины, почему подобные инциденты не превратились в массовое явление: во-первых, то, что до сих пор не существовало всеобщей и устойчивой личной ненависти между британскими и немецкими солдатами, не считая необходимого антагонизма в пылу сражения, и во-вторых, что баварские военные власти старались всеми возможными средствами предотвращать убийства и плохое обращение с военнопленными. В середине октября командир 6‑й запасной дивизии Густав Сканцони фон Лихтенфельс использовал инцидент, на который было обращено внимание Руппрехта, чтобы отдать указание полку Листа и всем другим воинским частям дивизии делать все, что они могут, для предотвращения плохого обращения с военнопленными:

Баварское гражданское общество, а также проверки в Баварской армии, таким образом, преимущественно блокировали любой риск того, что баварские солдаты перейдут к "абсолютному разрушению" во второй половине 1915 года. Существует хорошая причина сомневаться в том, что огромные потери при Нёв Шапель, Фромелле и Лоос создали устойчивую антибританскую ненависть, которая подпитывала порочный круг насилия. В большинстве случаев взаимодействия между немецкими и британским солдатами летом и осенью были повторением насмешек, имевших место по весне. Солдаты 16‑го запасного пехотного полка, которые были в патрулях, оставляли записки в колючей проволоке перед британскими окопами и выкрикивали, например, "Привет из Мюнхена!", в то время как британские солдаты посреди возгласов поднимали плакаты, возвещавшие о потерях военных кораблей Германии или о победах России. В одном случае они кричали по-немецки из окопов: "Konstantinopel ist kaput (sic!), der Krieg ist bald beendet" ("С Константинополем покончено, война скоро завершится!") Иногда речи через линию фронта были менее шумными. В середине ноября, например, британские солдаты кричали через окопы на немецком языке, спрашивая солдат полка Листа, "не попадут ли они вскоре домой".

Продолжавшееся желание воевать не обязательно было результатом растущего антибританского настроения среди большинства солдат 16-го полка. Отец Норберт, по крайней мере, летом 1915 года ссылался в своём дневнике на британцев в иронической манере как на "зловещего врага", в той же самой манере, в какой британские студенты элитной британской школы-интерната в Гейдельберге говорили о немецких студентах, с которыми они должны были встретиться в гребной регате за несколько недель до начала войны, как о "наших друзьях «врагах»". Подобным образом, в своём дневнике у него нет ничего, кроме добрых слов в адрес британского офицера, убитого в бою, которого он хоронил в конце июня: "Тело производило очень достойное впечатление в своей безукоризненной форме. Англичанин, должно быть, был благородным человеком. Даже в смерти взгляд его открытых голубых глаз был очень мирным". Рассмотрение взглядов и отношений католического военного капеллана, конечно же, не обязательно является наилучшим способом определять ожесточающий и радикализирующий эффект войны. Тем не менее, необходимо сказать, что похороны британского солдата привлекли огромное число солдат из 6‑й запасной дивизии, которые вели себя чрезвычайно уважительно по отношению к мёртвому британскому офицеру. Похороны "прошли в очень достойной манере", отметил отец Норберт. Как показывает поведение солдат, присутствовавших на похоронах, равно как и их поведение с наступлением Рождества 1915 года, большинство людей полка Листа не продолжали сражаться с британцами по причине личной ненависти. Они не дегуманизировали британцев, но продолжали воевать с ними, потому что верили, что дело Германии правое, или по крайней мере потому, что полагали – цена прекращения сражения была слишком высокой.

Опыт войны 1915 года преобразовался менее в сильную англофобию и ожесточающий порочный круг насилия, чем в усилившееся чувство религиозности, даже в сравнении с весной. В середине июня отец Норберт записал: "С Пасхи солдаты так часто приходили на таинства, что едва можно было удовлетворять потребность в исповедях". К ноябрю ничего не изменилось: "Едва справляюсь с исповеднической работой, - отметил отец Норберт. - Тяготы наших дней приводят людей очень близко к нашему Господу Богу". Самодельные алтари и распятия теперь быстро распространились в землянках полка Листа, а солдаты на линии фронта носили освящённые четки и медальоны. Оскар Даумиллер также докладывал о большой посещаемости служб среди протестантских солдат 6‑й запасной дивизии.

Отец Норберт всё чаще наблюдал, что солдаты полка Листа были "в мрачном настроении", ожидая, что может наступить их черёд умереть следующими. За исключением части более молодых призывников, это было также верно в отношении новых солдат, продолжавших прибывать на фронт в качестве подкреплений. Уже в апреле отец Норберт доложил о службе для новых призывников:

В Mein Kampf Гитлер также подтвердит, что ко второй половине 1915 года его романтический энтузиазм в отношении войны уступил место чувствам страха и тревоги. Однако для него, если доверять его заявлениям в Mein Kampf, это не перешло ни в религиозность, ни в недисциплинированность, ни в низкий боевой дух или подвергание сомнению войны, а в нечто более возвышенное и лучшее, чем романтический энтузиазм. Это была трансформация, говорит он нам, которую претерпел не только он, но весь его полк и вся германская армия:

Действительность в 1915 году была весьма иной. Как отец Норберт написал в письме к епископу Михаэлю фон Фаульхаберу в октябре 1915 года: "Эти времена стали тяжкими для наших людей, особенно с тех пор, как у нас в [нашей] Запасной дивизии на активной военной службе едва ли есть какие-либо молодые люди. Вместо них у нас главным образом люди из Ландвера и Ландштурма^[11]". Это явно не были солдаты того типа, на который надеялись офицеры полка Листа, и они не проявляли каких-либо характеристик, описанных Гитлером.

Эдуард Циглер, 35-летний командир 10‑й роты, был полон презрения и разочарования от качества людей в полку Листа уже в мае. Адвокат в мирное время и алкоголик с чрезвычайными сменами настроения на фронте, Циглер ходил по окопам, раздавая пощёчины солдатам за то, что они заснули, за проявление непочтительности к вышестоящим или за неприбытие для выполнения задач, назначенных им. Циглер объяснял, что у него не было выбора в этом, поскольку "большинство роты … состоит из солдат пополнения, у которых нет никакого чувства дисциплины и которых можно привести в какой-то порядок только с чрезвычайным трудом. Вдобавок, они не проявляют энтузиазма в трудной работе, которую в настоящее время необходимо требовать от людей". Мнение Циглера разделялось одним из командиров взвода, Мартином Куйсле. Он говорил, что "рота состоит большей частью из людей, которые, после своего краткого военного обучения, всё еще не обладают каким-либо чувством порядка и дисциплины, которые не любят работать и за которыми приходится тщательно следить". Нет нужды говорить, что ничто из этих трений не попало в мемуары 1934 года Адольфа Майера, который служил под командованием Куйсле в это время.

Жалобы, заявленные в частности, войсками, недавно прибывшими на фронт, что их не кормили должным образом, и что питание распределялось нечестно и неравномерно среди солдат полка, были только одной из малых проблем, с которыми вынуждены были сталкиваться офицеры полка. Гораздо более неприятным был тот факт, что ожидания того, что они не выживут в войне, широко распространились среди части новобранцев к маю 1915 года, так как ключом к стойкости солдат до того времени была способность солдат обманывать самих себя и преувеличивать свои шансы на выживание.

Когда Ганс Амнон, 20‑летний механик из Нюрнберга, отбывал на фронт, он писал своей подружке: "Говорят, что не каждая пуля будет нацелена на меня, но будет одна, которая положит конец моей жизни". В предыдущем месяце отец Норберт уже заметил на одних из частых печальных и массово посещаемых похоронах на новом немецком военном кладбище в Фурнэ, которые приходилось проводить в сумерках из-за боязни артиллерийского огня и бомбардировки с воздуха: "Каждый из присутствовавших осознавал тот факт, что он может быть похоронен следующим. Так что естественно было ожидать, что все мы были в мрачном настроении, и во время моей речи были пролиты несколько слёз".

Вскоре патриотические обращения были заказаны для новобранцев, поскольку распространилось понимание того, что они понятия не имеют, за что воюют. Примечательно то, что доверительные разговоры велись скорее с капелланами дивизии, нежели с офицерами дивизии – явный знак того, кому новобранцы доверяли. "Патриотическое обращение перед 450 новобранцами в Сантес на тему «Обязанности солдата», - записал отец Норберт в начале августа. - Эти последние новобранцы в основном в возрасте от 36 до 44 лет. С ними недостаточно одних только учений; их веру в необходимость их текущих задач следует пробудить и затем поддерживать". Другие темы для бесед включали "Значение военного подчинения" и "Товарищеская лояльность". Кроме того, командир 12‑й запасной пехотной бригады раздумывал об издании еженедельной газеты для солдат полка Листа и 17‑го полка, которая должна была отмечать, воздавать должное и привлекать внимание к тем солдатам, которые, например, участвовали в патрулях.

Солдаты из полка Гитлера, не одобрявшие ужасы войны, между тем не сдерживали выражение своего мнения. В конце июня солдаты из 4‑й роты воздвигли церковный алтарь для 1‑го батальона, через который они выразили своё убеждение в том, что ужасы их войны были оскорблением Бога, как осознал отец Норберт, когда он осматривал алтарь:

Тот факт, что военный суд 6‑й запасной дивизии принял показания солдата, убежавшего из 16‑го полка, в соответствии с которым он не пытался дезертировать, но хотел лишь явиться к военным властям в Мюнхене, чтобы быть направленным в другую воинскую часть, показывает, насколько невысокого мнения были о службе в полку Гитлера.

К концу сентября 1915 года Густав Сканцони фон Лихтенфельс, командир 6‑й дивизии, почувствовал необходимость предупредить командиров 16‑го запасного пехотного полка и родственных полков о новой уловке солдат на фронте, которые иногда будут использовать разрешение посетить врача, чтобы убежать. Однако вместо посещения врача они покидали фронт. Более того, Якоб Шафер, дважды раненый военный доброволец из 2‑й роты (после того, как он написал своей подруге в письме, что "свобода – это идеал. Только идиот позволяет поработить себя"), пытался в сентябре убежать из полка от досады, что несмотря на два его серьёзных ранения, ему не разрешили посетить своих близких в родных местах в Баварии. Однако он вынужден был понять, что "все улицы и дороги были заняты военными и я не мог найти прохода без пропуска". Немецкие власти почувствовали необходимость поставить цепь военных полицейских за зоной боевых действий 6‑й дивизии, чтобы предотвратить дезертирство солдат и установить огромное препятствие даже для попытки убежать. Военные полицейские также патрулировали на предмет дезертиров все поезда, возвращавшиеся в Германию, равно как и все железнодорожные станции баварских городов по прибытии поездов с фронта.

Как пришлось узнать полицейскому 6‑й дивизии на своей шкуре одной ноябрьской ночью, недисциплинированность быстро увеличивалась среди солдат дивизии. Той ночью он вошёл в кантину подразделений 6‑й дивизии, находившихся в резерве на фабрике в Сантес. Когда он сказал собравшимся, что время закрываться, солдат либо из 16‑го полка, либо из родственных полков бросил в него бутылку. Когда он попытался выяснить, кто бросил бутылку, все присутствовавшие солдаты окружили его, а один из них сильно ударил его военным котелком, нанеся рану рядом с глазом. Бармен смог арестовать солдата, бросившего бутылку, но когда он передал его двум сержантам, те отпустили его, как только покинули здание, а не отвели его в соседнее отделение военной полиции.

Трансформация, происшедшая в полку Гитлера, таким образом, не имела ничего общего с тем "постоянно спокойным и сосредоточенным" боевым духом, твёрдым и неустрашимым против каждого нападения, который, как заявлял Гитлер, чувствовал он и немецкие солдаты в целом в этот период.

***

После теплого и солнечного начала октября в район Фромелле вернулась кошмарная дождливая и туманная погода, являвшаяся приметой фламандской зимы. С возвращением плохой погоды вернулось и повышение уровня воды в окопах. Только для людей полкового штаба, таких, как Гитлер или Шнельдорфер ситуация была наполовину сносной, так как они по крайней мере могли содержать себя сухими, как рассказывал своим родителям Алоиз Шнельдорфер: "Здесь шли дожди … в конце дни напролёт. У нас, телефонистов, по крайней мере, есть возможность высушиться или сменить одежду". То, что весной выглядело как прекрасно сконструированные окопы, теперь было заполнено водой. К середине ноября запасные окопы были наполнены водой глубиной в метр. Некоторые окопы просто обрушились под натиском воды и грязи. Другие настолько полностью заполнились водой, что их пришлось оставить. Тем временем солдаты полка Листа вынуждены были проделывать почти невыполнимый трюк – попытаться остаться сухими, избегая дна окопов и не подставляя себя под британский огонь. Более того, солдаты полка подвергали себя неминуемой опасности заразиться болезнями, когда от безысходности они начинали использовать свои котелки для еды, чтобы вычерпать воду из своих окопов. Многое из кожаной амуниции солдат 16‑го полка было теперь покрыто зеленым слоем плесени. Самыми счастливыми обитателями окопов были крысы и мыши, у которых была весьма причинявшая беспокойство привычка грызть шнурки и чехлы ручных гранат, хранившихся в окопах. Не было признаков того, что дела улучшатся в ближайшее время, как в середине декабря написал протестантскому пастору в своей родной деревне Георг Арнет, за месяц до своей неожиданной смерти от болезни сердца:

Как оказалось, сражения при Нёв Шапель, Фромелле и Лоос не привели к устойчивому ожесточению солдат полка Гитлера. К декабрю настроение, породившее Рождественское перемирие 1914 года, вернулось в окопы рядом с Фромелле. В то время, когда Гитлер проводил своё время далеко от окопов в своём собственном маленьком мире в полковом штабе, возможно читая историю архитектуры Берлина, которую он приобрёл в конце ноября, британские солдаты 8 декабря кричали через линию окопов: "Баварцы! Не стреляйте!"

В канун Рождества, в серый и дождливый день, было приказано открыть массированный пулемётный огонь, чтобы предотвратить повторение Рождественского перемирия 1914 года. Тем не менее, утром в день Рождества британские солдаты на противоположной стороне окопов начали размахивать своими шапками солдатам полка Листа и соседнего полка. Солдаты напротив полка Листа в середине пения и игры на аккордеоне пытались наладить контакт с людьми полка Гитлера, выкрикивая: "Bayern" ('баварцы') и "Kameraden" ('товарищи') через линию окопов. Британские военные в секторе напротив 17‑го резервного пехотного полка и немецкое подразделение слева от 17‑го полка, стоявшего сразу на левом фланге полка Листа, активно пытались вступить в дружеские отношения к восторгу солдат. "Несколько наших солдат, увлечённых подобными происшествиями в соседнем полку слева, покинули наши окопы и хотели приблизиться к англичанам", - записано в военном дневнике 17‑го полка. Это не были отдельные случаи.

Рядом с 6‑й Баварской резервной дивизией располагался 14‑й (прусский) пехотный полк, который братался с солдатами, принадлежавшими к Британской Гвардейской дивизии, среди которых был рядовой Вильям Тэйт из 2-го полка Coldstream Guards. В сцене, напоминавшей предыдущий год, Тэйт видел, как прусские солдаты "вышли из своих окопов и направились в нашу сторону. Мы не стреляли в них, поскольку у них не было никакого снаряжения или какого-либо оружия. Некоторые из наших парней вышли, чтобы встретить их. Они пожали руки и обменялись приветствиями, также они обменивались монетами и сигаретами". К смятению графа Каван, командира Гвардейской дивизии, подобные сцены произошли с 13‑м Баварским запасным пехотным полком. Он вынужден был доложить, "что несмотря на особые приказы, в это утро произошло общение между линиями, занятыми Гвардейской дивизией и 1‑м Баварским запасным пехотным полком. Я видел бригадиров, которые были на месте в течение 20 минут после того, как они услышали об эпизоде, и наши люди были обратно в окопах через 30‑40 минут после первого выхода". Как и в 1914 году, германские доклады стремились заявить, что попытки братания исходили от британцев, в то время как британские доклады, разумеется, утверждали обратное: "Большие партии безоружных немцев появились первыми, - написал граф Каван, - но это не оправдание, и я сожалею об инциденте более, чем я могу это выразить".

Почему же сцены Рождественского перемирия 1914 года не повторились в большей степени? Существует простой ответ на этот вопрос, который не имеет ничего общего с ожесточающим круговоротом насилия в 1915 году: британцы открыли огонь шрапнелью по частям Баварской запасной дивизии, а баварским солдатам "было приказано вернуться и их наказали", как только стали начинаться массовые попытки повторить Рождественское перемирие 1914 года. Кроме того, несмотря на слегка туманную погоду в день Рождества, британские аэропланы постоянно кружили над сектором 16‑го полка. Более того, Гвардейские Гренадёры, которые стояли против полка Листа, выслали патруль в канун Рождества, после чего, разумеется, неминуемо последовали приказы от командиров 16‑го полка стрелять в патруль. В результате погибли два солдата Гвардейских Гренадёр. По мере приближения Рождества 1915 года командирам британских частей напомнили о "недозволенном перемирии, которое произошло в день Рождества в одном-двух местах в прошлом году". Теперь им было приказано обеспечить, "что ничего подобного не будет позволено на фронте дивизии в этом году". Для поддержки этого "артиллерия будет вести медленный огонь по окопам противника, начиная с рассвета", и что "снайперы и пулемёты должны быть в готовности стрелять по любому немцу, показавшемуся над бруствером". Как написал в день Рождества своим родителям Алоиз Шнельдорфер: "Атаки не было, только ужасный артиллерийский огонь". Ни в какое другое время в декабре британская артиллерия не стреляла по позициям полка Листа и соседних частей так сильно, как в период непосредственно за Рождеством. Деревни, в которых располагались запасные батальоны и штабы полков, бригад и дивизии, были действительно подвергнуты обстрелам только в три дня в декабре: 7‑го декабря, за день до сочельника и вечером самого сочельника. Отец Норберт докладывал, что сильный артиллерийский огонь можно было слышать во время Рождественской мессы, которую он проводил с солдатами в увольнении в церкви в Бёшамп (Beauchamps). Тремя днями позже, когда он вёл другую рождественскую службу с солдатами из 6‑й дивизии в коровнике в пределах зоны боевых действий, произошло прямое попадание в хлев, и было разрушено место, где стоял алтарь.

Таким образом, это были скорее прямые приказы, наказания, а также ужасающая смертельная сила тысяч шариков шрапнели, извергающихся из противопехотных артиллерийских снарядов, а не растущая взаимная ненависть или ожесточение военного времени, которые предотвратили повторение Рождественского перемирия 1914 года. Изменился не столько склад ума и мотивация сражаться людей полка Листа и их британских противников, сколько реакция военных властей за линией фронта на какие бы то ни было появлявшиеся попытки заключить Рождественское перемирие. Ключевым фактором, объясняющим, почему Рождество 1915 года было столь отличным от предыдущего года, была, таким образом, официальная политика, а не мнение масс.

Тем не менее, остаётся вопрос – как объяснить свирепое сражение в марте при Нёв Шапель, в мае у Фромелле и в сентябре под Лоос, с одной стороны, и относительное отсутствие ненависти к британцам после сражений 1915 года, а также попытки повторения Рождественского перемирия в 1915 году, с другой стороны.

Тот факт, что глубокая англофобия первых месяцев войны была вызвана скорее острым ощущением предательства, чем глубоко укоренившимися традициями взаимного антагонизма, возможно, хорошо объясняет, почему не было устойчивой англофобии среди людей 16‑го полка и почему были возможны Рождественские перемирия. Однако это не объясняет свирепость сражений в трёх главных битвах, в которые был вовлечён полк в 1915 году. Ответ, пожалуй, находится в присутствии общей антропологической реакции на сражение среди товарищей Гитлера, в которой естественный страх смерти трансформируется в импульс "сражайся или убегай", который в свою очередь ведёт к освобождению обильного количества адреналина и в конечном счёте агрессии и чувств неудержимости, эйфории, возбуждения и душевного подъёма во время акта убийства – вкратце, "боевого подъёма". Успех в сражении, который в конечном счёте измеряется либо в нанесении увечий, либо в убийстве противника, является наилучшим ингибитором страха. В традиции Запада существовало табу говорить об этой агрессии во время битвы, иногда обозначавшейся как "жажда крови". Тем не менее, большое количество исследований по мотивации в сражении, выполненных в течение последнего столетия или около того, уверенно высказывают мнение о том, что солдаты чрезвычайно отличающихся национальных культур и идеологий имеют одинаковый опыт. Он заключается в том, что как только они преодолевают свой страх вступления в сражение, во время битвы они, по крайней мере, временно, теряют все или почти все запреты относительно агрессии, часто ощущая возбуждение при убийстве противника. Однако эта потеря сдерживания не непременно превращается в ожесточение ведения войны. Даже прославление акта убийства в военных подразделениях не приравнивается автоматически к длительной ненависти противника. Агрессия в бою не обязательно остаётся после окончания сражения. После того как адреналин закончился, начинаются сожаления, и затем следует процесс рационализации. За исключением очень маленького количества социопатов, ненависть и агрессия по отношению к противнику поддерживаются факторами иными, нежели агрессия в бою, такими, как идеология или чувство мести. При относительном отсутствии этих факторов среди большинства солдат полка Листа не было противоречия между свирепым поведением в бою многих людей 16‑го полка в трёх больших сражениях 1915 года и относительным отсутствием злобных чувств по отношению к британским солдатам на фронте в остальное время. Вот почему только приказы сверху предотвратили широкое повторение Рождественского перемирия в 1915 году. Говоря иначе, боевая агрессия, где она существовала среди людей полка Листа (следует отметить, что не все фронтовые солдаты 16‑го полка проявляли боевую агрессию), не приравнивается к изменению политических умонастроений людей в полку.

С тех пор как в феврале 1915 года Гитлер в своём письме к Эрнсту Хеппу эскизно обрисовал своё отношение к войне и своё утопическое видение будущей Германии, не было, таким образом, по крайней мере в 1915 году, очевидного сближения отношения к войне у большинства людей полка Листа и идей, выраженных рядовым Гитлером в его февральском письме. К сожалению, сверх письма Гитлера в феврале мало что известно о его отношении и восприятии войны в 1915 году.

Несмотря на тяжёлые потери, которые принёс 1915 год всем сторонам – к концу 1915 года уже были понесены 47 процентов всех смертей в полку Листа и более 50 процентов всех военных смертей во французской армии – было удивительно мало изменения в позиции людей в полку Листа между Рождеством 1914 и 1915 года. Это создаст проблему для Гитлера после войны, когда он будет пытаться рассказать историю о том, как опыт войны навсегда изменил его, людей полка Листа и общество Германии в целом. Однако наиболее травматическая битва войны ещё не произошла.