Первая война Гитлера

6. Оккупация (январь – июль 1916 года)

В течение относительно тихого периода между Новым Годом и летом 1916 года, в то время, когда где-то в другом месте Германия проводила свои тщетные атаки на Верден в Лотарингии с применением всех сил и ресурсов, нацеленные на то, чтобы смертельно обескровить армию Франции, для Гитлера и его ближайших товарищей стало установившейся практикой отправляться в Лилль каждый раз, когда они получали увольнительную. По пути в культурный и административный центр северной Франции рядовой Гитлер и его товарищи сидели, прижавшись друг к другу в трамвае, который ехал от одной из соседних с Фурнэ деревень вдоль бесконечных рядов простых провинциальных домов в Лилль. Визиты в Лилль Гитлера и его соратников, равно как и время, проводимое ими в таких местах, как Фурнэ и Габордин, неизбежно приводили к контактам с местным французским населением. Их взаимодействие с гражданским населением даёт прекрасный беглый взгляд на их развивающийся взгляд на мир.

Поездки Гитлера в Лилль стали возможными, потому что командование 6‑й запасной дивизии осознало необходимость установить стимулы, которые обеспечат то, что молодой Гитлер и люди его полка будут продолжать сражаться и исполнять обязанности в то время, когда война уже длилась гораздо дольше, чем ожидалось. Во время визита в 6‑ю дивизию от кронпринца Руппрехта не укрылось, в каком тяжелом состоянии были солдаты дивизии Гитлера, и как важно было найти стимулы, направленные на то, чтобы люди чувствовали себя оценёнными по достоинству: "Можно ясно видеть напряжение прошедших недель в войсках, особенно тех, что пришли с левого фланга передовых позиций. У многих болезненный цвет лица – признак недосыпания".

Другой предсказуемо баварской стратегией поддерживать людей счастливыми была посылка пива из Мюнхена в специальных пивных вагонах на фронт для обеспечения того, чтобы каждый солдат получал свою ежедневную порцию в пол-литра пива. Дивизия часто переписывалась с другими военными властями и с мюнхенскими пивоварнями относительно жалоб на то, что пиво прибыло слишком тёплым, или жалоб от солдат, что они предпочли бы бочковое пиво, а не бутылочное. В отличие от рядового Гитлера, который был убеждённым трезвенником, люди 16-го полка имели репутацию неумеренных пьяниц, особенно когда они находились в резерве за линией фронта. Когда мясник с предгорий Альп однажды январским вечером был арестован в пьяном состоянии после его нападения на караульного в Сантес, расследование выявило, что он до этого употребил шесть-семь литров пива и затем опустошил с двумя своими товарищами бутылку коньяка.

***

После прибытия в центр Лилля во время их вылазок близкие товарищи Гитлера мчались прямо в ближайший бар. Время от времени Гитлер вместе с некоторыми солдатами из полкового штаба посещал театральные представления, дававшиеся в "Немецком театре Лилля" ('Deutsches Theater Lille'), организованном в 1915 году в Лилльском Оперном театре. Однако во время тех поездок в Лилль, что не были отмечены визитами в театр, Гитлер и его товарищи шли различными путями. Пока другие заливали алкоголем свои печали, Гитлер ходил по улицам Лилля. Тем самым Гитлер упускал возможность встречать обычных фронтовых солдат и услышать, как они видят и переживают войну. Мы видели в одном эпизоде, как Гитлер, в отличие от встреченных им солдат, верил, что он находится в зоне боевых действий, и завернул свои погоны. Гитлер, разумеется, встречался с обычными солдатами своей части, когда выполнял свои обязанности. Однако не существует записей, которые дают какой-либо намёк на его общение с обычными фронтовыми солдатами.

Временами, находясь в Лилле, Гитлер усаживался на стенах или на скамейках и вынимал свой альбом для рисования. Пока он зарисовывал уличные сцены в том же стиле, в котором он рисовал почтовые карточки в Мюнхене до войны, некоторые из товарищей Гитлера перемещались из местных баров в публичные дома, расплодившиеся с начала германской оккупации, в которых за несколько марок солдаты полка Гитлера могли покупать секс. Как было написано во французском романе военного времени, немецкие оккупанты чувствовали, что "у них есть двойное право на благосклонность всех женщин и девушек, поскольку они являются одновременно и повелителями, и завоевателями". Гитлер, подобно многим женатым солдатам-католикам из сельской местности Баварии, тем временем избегал солдат, которые спали с проститутками или местными женщинами. Часто рассказываемая история, что Гитлер во время войны породил сына, безусловно, является ложью.

У собратьев Гитлера по оружию не возникало трудностей в исполнении их сексуальных желаний. Как отметил французский офтальмолог уже в конце ноября 1914 года, "немецкие солдаты очень любят свою форму, и я должен признать, что носят они её очень хорошо. Так что прекрасный пол [ведёт себя по отношению к германским солдатам таким образом, что не создаёт] почти никакого высокого мнения о их "любви к своему отечеству" или добродетели женщин Лилля. Я цитирую следующее мнение офицера из штаба коменданта города: 'Все женщины здесь шлюхи'". Оскар Даумиллер между тем отметил в начале 1915 года: "Долгое пребывание в одном месте позволяет людям узнать обитателей города и деревни и предоставляет им возможность создания отношений с местными девушками и женщинами".

Дрянные романы военного времени – с такими названиями, как Kriegsbraute ("Невесты войны"), Die Schwester des Franktireurs ("Сёстры партизан"), Deutsche Liebe, Deutsche Liebe ("Немецкая порка, немецкая любовь") – также вдохновляли солдат 16‑го запасного пехотного полка завязывать любовные знакомства с местными женщинами в Лилле и в деревнях и городах за линией фронта. Когда Герман Мундерляйн, один из армейских протестантских капелланов в 6‑й дивизии, должен был написать рапорт о своей работе до последнего времени, он нелестно отзывался о поведении людей полка Листа и его соседних полков. Он считал, что в подразделениях 6‑й дивизии в изобилии были проблемы с "алкоголем, беспорядочными половыми связями, агрессией и злой критикой, воровством, неповиновением, материализмом, падением в безразличие и апатией". Офицеры частей, полагал он, были столь же плохи. Они не только проявляли "антисоциальное поведение по отношению к солдатам", но и потребляли алкоголь в избыточных количествах и были столь же развратны и неразборчивы в половых связях, как и рядовые.

Проблема была настолько широко распространена, что командование 6‑й армии чувствовало потребность устроить специальные отделения в армейских госпиталях за линией фронта для страдающих от венерических болезней. В деревнях, которые посещали солдаты полка Листа, военные власти вывесили объявления, предупреждавшие Гитлера и его товарищей об опасностях венерических болезней: "Предупреждение: Солдаты! Берегите своё здоровье! Все проститутки, официантки и распутные женщины заражены болезнями!" Армейские доктора полка Листа даже должны были составить секретный список солдат, которым были выданы презервативы, так, чтобы иметь возможность наказывать любого, кто заразился венерической болезнью, за их неиспользование. Вскоре возникли утверждения, что французские врачи намеренно не лечили проституток и других женщин, болеющих венерическими болезнями, должным образом, чтобы использовать их как тайное оружие против немецких солдат. Как заявлял Оскар Даумиллер, "одна женщина хвасталась, что она 'уложила' больше немцев, чем это сделали многие французы на фронте". 6‑я запасная дивизия была очень обеспокоена распространением проституции и попытками солдат её частей заигрывать с французскими женщинами за линией фронта. К январю 1915 года специальные патрули военной полиции ходили по улицам Комине, чтобы предотвратить установления отношений солдатами полка Листа с местными женщинами или посещения публичных домов.

С войной пришла, разумеется, также опасность изнасилований, осуществлявшихся солдатами. Изнасилования во время Первой мировой войны не были результатом ожесточения военного времени, присущим этой Великой войне. Изнасилования, несомненно, были приметой всех военных конфликтов на протяжении истории, и они происходили на всех фронтах во время Первой мировой войны. В то время, как война способствует общему увеличению криминального поведения среди солдат, возрастание в целом выше для половых преступлений. Невозможно сказать, насколько широко распространена была проблема изнасилований среди солдат 6‑й дивизии. Тем не менее, нам известен по меньшей мере один случай, который произойдёт в начале 1918 года в Пикардии, когда солдат одного из соседних с полком Листа полков изнасилует 11‑летнюю девочку и совершит попытку изнасиловать другую женщину в той же деревне.

Регулярные посещения публичных домов товарищами Гитлера в то время, как Гитлер гулял по улицам Лилля, являются напоминанием о том, что поездки в Лилль, равно как и жизнь в деревнях и маленьких городах за линией фронта, таких, как Фурнэ или Габордин, приводили к регулярному взаимодействию с местным населением. История этого взаимодействия и пленительна, и рискованна. Даже размещение иностранных войск в "дружеских" странах неминуемо вело к напряжению с местным населением, как, например, очевидно в разграблении и поджоге квартала красных фонарей в Каире австралийскими войсками на Страстную Пятницу. Однако любое столкновение оккупационных войск во враждебном окружении непременно высвобождает силы – сотрудничество, сопротивление, равно как и соблазн жёсткой оккупационной политики – которые гораздо более взрывоопасны.

Совершенно неудивительно, что многие из собратьев Гитлера по оружию распутничали и пьянствовали вокруг Лилля весной 1916 года. Более показательными в отношении развития их политических воззрений и их мнения о враге являются их взаимоотношения с местным французским населением на ежедневной основе.

Для людей полка Листа их отношения с местным французским населением должны были преодолеть разрыв между необходимостью, которую ощущали германские военные планировщики, например, принудить местных людей работать для них и склонить местное население к сотрудничеству с ними (в особенности с того времени, как целью немцев стало действовать как можно больше через местные институты) и не заниматься какой-либо деятельностью, которая может быть использована вражеской пропагандой против них. Потенциал для напряжённости увеличивался вследствие необходимости для германских оккупационных сил добывать себе средства пропитания на месте, поскольку немцы вынуждены были испытывать гораздо более критический недостаток ресурсов, чем их противники. Этот относительный дефицит был результатом меньшей выработки продукции в Германии и в союзных с ней странах в сравнении с валовым продуктом её противников, а также блокады Германии союзниками. Таким образом, немцы столкнулись с мучительной дилеммой: не приведёт ли слишком мягкое обращение с населением на оккупированных территориях к чрезмерному истощению ресурсов Германии и тем самым к увеличению возможности проигрыша Германией войны.

Для местных французов их взаимоотношения с личным составом полка Листа были окрашены трудностью жонглирования между соперничающими обязательствами лояльности при оценке того, как наилучшим образом пройти через войну, защищая при этом интересы их семей, как например это выражено в случае с французом в Фурнэ. Этот человек согласился сотрудничать в "Арденнской газете" (Gazettes des Ardennes), которую германские оккупационные власти печатали во Франции. Тем не менее, как только он начал работать для немцев, он стал беспокоиться, как он говорил немецким оккупантам в ноябре 1915 года, что его могут "линчевать его соотечественники" в Фурнэ. Аналогичным образом, некий врач, вёдший дневник, был возмущён поведением некоторых из своих соотечественников: "Между делом я упомяну об омерзительном поведении наших местных полицейских. Они раболепствуют перед немецкими офицерами и во время операций по реквизиции, проводимых немцами, ведут себя с подобострастием, сравнимым с соучастием". Другие коллаборационисты действовали в городах и деревнях иных, чем их собственные, чтобы предотвратить репрессалии от своих соседей.

Как при всех оккупациях военного времени, местные представители власти должны были сталкиваться с принятием мучительного решения о том, что лучше всего будет служить интересам их общин – сотрудничество или сопротивление. И как при всех оккупациях военного времени, было непохоже, что местные представители власти получат благодарность за трудные и невозможные решения, которые они должны были делать, как это обнаружит после войны Поль Ле Сафр, мэр Комине во время войны, когда было начато официальное расследование его деятельности во время войны.

Как мы видели, начало войны было отмечено сверх-рьяными неопытными германскими солдатами, которые в хаосе первых месяцев войны повсюду видели французских партизан (francs-tireurs). Даже когда снизилось количество злодеяний первых недель, война всё ещё была отмечена напряжением между германскими оккупантами и французским и бельгийским населением.

Признаки напряжения были повсюду. В 1915 году на стенах Габордина появились анти-германские граффити. В конце весны, как раз после прибытия полка Листа в Габордин, местное население было принуждено сдать свои велосипеды. Однако некоторые владельцы предпочли бросить свои велосипеды в канал, а не передать их баварцам. Также были случаи предполагаемого шпионажа гражданскими лицами. Запрет гражданским покидать свои деревни ночью также не помогал снизить напряжённость. Как не помог и случай с Йозефом Леклерком. Уроженец Фурнэ, который сильно ограбили немецкие солдаты перед прибытием полка Листа, он дезертировал из своего полка после падения Лилля в октябре 1914 года. Его жена тогда сожгла его форму и забросила его винтовку в амбар. После нескольких недель прятанья в Лилле, он переместился в Габордин, где его спрятали в местной пивоварне. В конце концов германским властям стало известно, что его жена в Фурнэ отправляет ему посылки через Цезарину Бучакурт, высокую, стройную женщину с русыми волосами, у которой было разрешение от немцев возить товары из Фурнэ в Габордин. На Новый Год 1916 немецкий военный полицейский в гражданской одежде скрытно последовал за Бучакурт в Габордин, в конечном счёте арестовав Леклерка. Он получил драконовский приговор в пятнадцать лет тюремного заключения, как обращались немецкие власти со всеми французами, которые были во французской армии, но без формы рассматривались как шпионы. Подобным образом в конце июля 1915 года в деревнях, в которых располагался полк Листа, были вывешены объявления, информирующие местное население о том, что в Лилле были приговорены к смертной казни шесть мужчин и женщин, проживавших в Лилле, за то, что те прятали французского солдата. Более того, в первую половину 1916 года местных жителей в Габордине вынудили помогать строить импровизированную трамвайную линию за немецкими позициями и копать могилы на кладбище. Остальных депортировали в Арденны для принудительного труда там.

Все трения, описанные здесь, действительно представляются поддерживающими всеобщий довод о том, что сущностью германской оккупации северной Франции и Бельгии – в обоих случаях как на уровне военных ведомств, которые формулировали политику, так и на низовом уровне, на котором солдаты выполняли политику и лично сталкивались с гражданскими лицами – была её жестокость: жестокость, которая была неотъемлемой частью общего ожесточения и радикализации, привнесённых Великой войной, и которая была особенно явно выражена в случае Германии. Как для определявших германскую политику, так и для солдат на земле, террор и насилие стали инструментами для намеренного унижения населения под оккупацией в попытке предотвратить для французов возможность когда-либо снова развязать войну против Германии.

Если этот взгляд был верным, то товарищи Гитлера не пытались бы заниматься любовью с французскими женщинами по той же причине, по которой австралийские войска часто посещали публичные дома Каира, но делали бы это для того, чтобы унизить и терроризировать местное население и таким образом разить врага иными средствами так же, как они старались поразить британские войска по другую сторону окопов у Фромелле.

Однако, существует опасность преувеличить уровень трений и враждебности по отношению к местному населению среди людей полка Гитлера. Трения и героическое сопротивление повсеместны в коллективной и индивидуальной памяти всех травматических оккупаций во время войн, в то время как воспоминания о сотрудничестве и о тяжелом выборе населения под оккупацией имели тенденцию вымарываться из истории. Более того, даже во время войны британская и французская пропаганда имела обоснованный интерес в представлении немецких солдат как неисправимых насильников в качестве инструмента для мобилизации и усиления боевого духа, чтобы склонить сомневающихся французов и британцев к сражению с немцами. Любое предположение в произведениях военного времени, таких, как вышедший в 1917 году роман "Шесть женщин и вторжение" (Les six femmes et l'invasion) Маргариты Йерта, что французские женщины спали с немецкими солдатами добровольно или даже только ради того, чтобы накормить своих детей, подвергалось цензурированию. Но с врагом спало достаточное количество французских женщин. Например, в 1916 году Маделин Ле Сафр, дочь мэра Комине, родила ребёнка от одного из офицеров, проживавших с семьёй мэра. 36-летняя женщина в Габордин, между тем, вступила в сексуальные отношения с поваром 2‑го батальона 20‑го запасного пехотного полка весной 1916 года. Похоже, что она ни была принуждена к отношениям, ни получала какого-либо финансового вознаграждения за то, что спала с поваром. На самом деле в реальности оккупация во время войны производит, как это сформулировал один историк, "более сложные отношения, чем жестокое подавление" между оккупантами и местным гражданским населением, чем когда-либо допустит коллективная память оккупированных. Может быть, это удивительно, но со временем германские оккупанты северной Франции и французское местное население стали ближе друг другу. Военная необходимость диктовала то, что люди полка Гитлера находили образ жизни с местным гражданским населением, который позволит им взаимодействовать с населением под оккупацией. У французского населения был такой же интерес в рабочих взаимоотношениях с немцами. Как заметил в феврале 1915 года наш офтальмолог из Лилля, вёдший дневник:

Более того, было весьма в интересах людей полка Гитлера и родственных полков устанавливать добрые отношения с местными гражданскими лицами, поскольку те, в сущности, образовывали человеческий щит против британских атак. Когда полк Листа всё ещё располагался на французско-бельгийской границе рядом с Мессинес, отец Норберт отметил в своём дневнике:

6‑я запасная дивизия также заботливо предотвращала появление впечатления, что её подразделения вовлечены в разрушение культуры. В приказе по дивизии от 13 февраля 1915 года командование давало указания своим частям не конфисковать церковную утварь и оборудование, и передавать повреждённое церковное имущество, не имеющее владельца, церковным приходам, которые ещё действовали. Попытки облегчить взаимоотношения с местным населением под оккупацией не останавливались на этом. Например, в конце 1915 года дважды в неделю проводились курсы французского языка во время солдатских месс. Более того, в отличие от других военных конфликтов, изнасилование не только не использовалось как оружие, но и не допускалось, в отличие, например, от вероятно закрывавших на это глаза офицеров некоторых американских частей во Вьетнаме. Указания на то, что военные власти Германии молчаливо оправдывали изнасилования, дегуманизируя французское и бельгийское местное население как francs-tireurs, или что они "систематически унижали" женщин и девушек, делая их "избранными субъектами в тотальной войне", не поддерживаются опытом 6‑й запасной дивизии. Напротив, после инцидента, в котором солдат одного из родственных RIR 16 полков изнасиловал 11‑летнюю девочку, её мать доложила о происшествии офицеру во главе военного правосудия в 17-м полку. Тот факт, что она доложила об изнасиловании германским властям, примечателен сам по себе. Он наводит на мысль, что, по крайней мере, некоторые среди местного французского населения чувствовали, что они могут добиться справедливости от немецких военных властей. Офицер немедленно приступил к всестороннему расследованию, которое, в конце концов, не смогло идентифицировать насильника, но послало самое сильное из возможных послание солдатам RIR 17, что изнасилование и плохое обращение с местным населением были абсолютно неприемлемы. Офицер сначала обследовал место, где произошло изнасилование. Затем он приказал, чтобы всех людей его полка, которые были в деревне, в тот же день обследовал полковой доктор на наличие следов крови на их одеждах или каких-либо иных признаков, которые могут идентифицировать насильника. Спустя несколько дней он выстроил 118 человек своего полка, которые потенциально соответствовали описанию насильника. Однако ни изнасилованная девочка, ни женщина, которая едва избежала насилия, не смогли опознать напавшего на них. Военный суд 6‑й дивизии прекратил расследование спустя несколько дней только после того, как ещё одно построение примерно половины из 118 человек не выявило насильника.

Кронпринц Руппрехт обращал особое внимание на необходимость обращаться с местным французским населением со всем возможным уважением. Когда летом 1916 года он посетил Габордин, местные военные власти установили в нём для французского населения жёсткий комендантский час, принуждая их держать все двери и окна закрытыми. Когда Руппрехт услышал об этом, он немедленно отменил приказ и разрешил местному населению выходить на улицу.

Вопреки всем трениям и, несмотря на жёсткую официальную оккупационную политику после Соммы, которая ещё была в будущем, со временем обращение обычных солдат с местным населением стало в действительности менее суровым, а не более. Отношения между французским гражданским населением и немецкими оккупантами, таким образом, развились в направлении, которое было противоположным к тому, что произойдёт во Второй мировой войне. В приказе по дивизии в конце февраля 1915 года её командование уже ощущало необходимость говорить солдатам её частей, чтобы те не давали никакого хлеба гражданским. К маю 1915 года другой приказ по дивизии выражал недовольство тем, что возросло число случаев, в которых солдаты дивизии добровольно вызывались получать письма для местных жителей и передавать их им. Например, муж французской женщины из Ваттинье (деревня в регионе, оккупированном 6‑й дивизией), который остался в неоккупированной части Франции, посылал письма в Цюрих находящейся там жене Роберта Вебера, рядового 10‑й бригады артиллерийских боеприпасов 6‑й запасной дивизии, которая располагалась в Ваттинье. Жена Вебера затем переправляла их своему мужу, а тот передавал их местной французской женщине.

Более того, в июне 1915 года командир 6‑й дивизии издал приказ, напоминая солдатам о необходимости "соблюдать строгие ограничения в отношении французского населения в разговорах, а также в трактовке личного расположения". Приказ также предупреждал их не доставлять письма для местного населения, не вступать в "легкомысленные разговоры", и в целом не демонстрировать "вводящее в заблуждение впечатление дружелюбности". Общая католическая идентичность оккупантов и оккупированных также помогала, по крайней мере, в некоторых случаях, находить пути совместного существования перед лицом сложностей, вызванных оккупацией военного времени. В середине января 1915 года отец Норберт отметил относительно людей, с которыми он проживал в Комине: "Мои новые хозяева – это 80‑летний старик со своей дочерью примерно 50 лет. Оба члены религиозного ордена. То, что меня принимают чрезвычайно сердечно в моём новом жилище, мне не нужно даже упоминать".

Улучшение во взаимоотношениях между германскими оккупантами и местным французским населением не было ограничено солдатами 6‑й дивизии. Например, президент Комитета беженцев департамента Соммы (Comite des Refugies du Departement de la Somme) заключил в мае 1915 года, что "в соответствии с утверждениями тех, кто вернулся в родные места, немцы более не ведут себя с высокомерием и заносчивостью, которые они демонстрировали в начале войны. Они не хотят, чтобы с ними обращались как с "варварами", и они ведут себя должным образом с оккупированным населением. Со второй оккупации в деревнях региона больше не было разорения ". В феврале 1916 года были жалобы, что некоторые солдаты 6‑й дивизии в Сантес занимаются торговлей с французскими женщинами к взаимной выгоде, давая женщинам еду и получая пряжу и другие вещи, которые были в дефиците в Баварии, и посылали их домой.

Реальность столкновений людей полка Листа с местным французским и бельгийским населением во время их нахождения в регионе Комине, Мессинес, Фурнэ и Фромелле не поддерживает тезис о том, что политика Германии и поведение солдат на низовом уровне были задаваемы стремлением терроризировать, унижать и шокировать местное население.

Поведение немцев часто было грубым, иногда жестоким. Тем не менее, целью политики по отношению к гражданскому населению не было навсегда разрушить способность Франции вести войну. В реальности официальная политика определялась, во-первых, попыткой выиграть войну в условиях "тотальной войны" – в которой идеалом является приложить все военные и экономические ресурсы в конфликте – и, во-вторых, недостатком ресурсов, с которым сталкивались немцы и их союзники. В этих условиях и, по крайней мере, до 1916 года военные власти Германии пытались – но вследствие неблагоприятных условия часто терпели неудачу – обращаться с населением на оккупированных территориях в приемлемой манере. Эта политика была не обязательно следствием любви к французам, но следствием калькуляции затрат и выгод, в соответствии с которой не в интересах Германии было восстанавливать против себя местное население более, чем требовалось абсолютной военной необходимостью. Поведение солдат полка Листа определялось подобными соображениями. Однако к весне 1916 года удивительным следствием продолжавшегося взаимодействия с местным французским населением стало, пожалуй, то, что многие из полка Гитлера стали настроены против французов менее, а не более. Укоренившийся антифранцузский, антибельгийский, антикатолический немецкий национализм, который предположительно должен был задавать поведение немецких солдат как во время злодеяний в 1914 году, так и в течение всей войны, попросту не был настроением большинства в полку Листа.

Поведение собратьев по оружию Гитлера во время их поездок в Лилль, равно как и их продолжавшаяся готовность сражаться, не должна, таким образом, истолковываться как свидетельство ожесточения военного времени или политической радикализации большинства людей полка Гитлера. Во всяком случае, как наводят на мысль несколько свидетельств, к первой половине 1916 года рвение, с которым люди полка Листа и баварцы в целом поддерживали войну, уже не было таким, как раньше.

Как понял Алоиз Шнельдорфер, германские власти отчаянно старались заставить население Германии смотреть на войну через розовые очки: "Но естественно, что были приложены все усилия, так что ничто негативное не достигало тыла. Так что письма вскрывались, в отпусках отказывалось, и т.д., - писал он своим родителям. - Депутат баварского парламента однажды посетил нас, естественно после того, как было дано предупреждение… Был ростбиф с картофелем и пиво, и, как вы знаете, когда у баварца есть пиво, он смеётся. Были затем сделаны фотографии хорошего настроения в войсках. В действительности жизнь менее великолепна, чем нам разрешено описывать".

Баварские гражданские и военные власти действительно знали, что ситуация ненадёжна. В начале 1916 года несколько представителей местных властей в призывных регионах полка Листа жаловались, что солдаты посылали домой письма своим семьям и друзьям с просьбами перестать покупать облигации военных займов, в надежде, что у Германского Рейха закончатся деньги на войну. Более того, в феврале Баварское военное министерство послало довольно паническое секретное письмо командирам баварских дивизий, в соответствии с которым "в некоторых кругах в тылу воля добиваться победы любой ценой ослаблялась" из-за "сообщений от солдат в действующей армии и историй от солдат в отпусках о действительных и заявленных несправедливостях, обидах и т.д., которые отравляют боевой дух целых общин".

В полку Листа поведение некоторых солдат показывало, что офицеры 16‑го запасного пехотного полка не могли более считать само собой разумеющимся то, что их солдаты либо будут полностью привержены делу войны, либо, по крайней мере, станут рассматривать цену неповиновения выше, чем цену повиновения. Например, в марте один солдат из 2‑й роты отказался следовать прямому приказу, полученному от одного из своих офицеров, сказав ему в ответ: "Мне всё равно, если вы застрелите меня, я даже дам вам патрон для этого, хотя у меня дома жена и дети". Затем в апреле офицеры соседнего полка жаловались, что их солдаты проявили недостаток уважения к офицерам полка и исполняли свои обязанности небрежно. В мае сержант отказался поправить свой головной убор, когда ему приказал это сделать военный полицейский, добавив: "Мне всё равно, если меня посадят в тюрьму; тогда мне не нужно будет идти в окопы!"

В июне сержант из 1‑й роты Доминикус Даунер, выразил то, что в действительности думали многие сержанты и офицеры о людях полка Гитлера. Он сказал двум солдатам, которые присоединились к полку ранее в этом году, в выражениях, которые едва ли могли быть менее лестными: "Вы бесполезны. Если бы ты (сказал он Грундвюрмеру, одному из двух солдат) годился для чего-то, у тебя была бы рекомендация. Вы неплохо приспособитесь в полку. Он полон увиливающих от работы и бездельников. Вы прохвосты. Вы никогда не делали ничего ценного".

Настроение, описанное здесь, среди и солдат, и гражданских в тылу, создало чрезвычайно неустойчивую ситуацию, которая должна была взорваться во второй половине 1916 года. Тем не менее, тот факт, что почти полгода не было никаких больших сражений, был центральным для объяснения того, почему большинство солдат продолжали исполнять обязанности на данный момент. Сектор фронта, занятый полком Листа, в действительности был настолько тихим и на нём было настолько мало войск по сравнению с остальным британским сектором Западного фронта, что австралийский контингент британских вооружённых сил, который начал вливаться в Европу в 1915 году, использовал его как "детский сад" для знакомства новых подразделений с ведением окопной войны. С апреля 1916 года против 16‑го запасного пехотного полка стоял 1‑й Австралийский и Новозеландский армейский экспедиционный корпус, который только что прибыл в Европу.

Другой причиной того, почему солдаты Листа продолжали исполнять свои обязанности, как и их соратники вдоль Западного Фронта, было то, что они проводили на линии фронта только часть своего времени. Они проводили, по меньшей мере, столько же времени, как и в окопах, в учениях, отдыхе, тренировках, на перевозках, или в отпусках. Было сказано, что характерным действием людей на войне является "убивать"; в действительности, в Первой мировой войне большинство людей проводили гораздо больше своего времени в "ожидании". Скука была более обычным чувством среди людей полка Гитлера, чем сильное возбуждение или ужас.

Бегство от действительности было другим механизмом приспособления. Солдаты испытывали потребность в книгах, которые обеспечат им какой-то уход от реальности, и в книгах, которые позволят им видеть нормальность и живую природу посреди переживаемого ими ужаса. При этом они избегали потреблять пропагандистские книги, которые поставлялись в полк. Например, Артур Янцен, 30‑летний солдат из первой роты Гитлера, просил передвижную библиотеку дивизии раздобыть книгу по водоплавающим птицам. Другие заказывали книги о свободных мыслителях или о "Любовной жизни в природе" (Liebesleben in der Natur). Никто из солдат полка Листа не заказывал книг даже отдалённо политического характера. У солдат 16‑го полка была привычка избегать книг того рода, какие пропагандисты хотели, чтобы они читали – так же, как и немецкие солдаты в целом. Легкое развлечение, юмористическая литература (в особенности книги Вильгельма Буша), и романы и повести были наиболее востребованы, в то время как образовательная литература была наименее популярным жанром. Например, ни один солдат из 105‑го Прусского пехотного полка не взял из их полковой полевой библиотеки "Речи Бисмарка", "Обращение к немецкой нации" глашатая германского национализма Иоганна Готтлиба Фихте, или "К христианскому благородству немецкой нации" Мартина Лютера. В то же время великие классики старых врагов Германии, включая произведения Льва Толстого, Фёдора Достоевского, Виктора Гюго и Чарльза Диккенса, были популярным выбором.

Мы видели, насколько важна была религия в помощи людям полка Листа справляться с их опытом войны в 1914 и 1915 годах. Отец Норберт, Оскар Даумиллер и капелланы, находившиеся у них в подчинении, также старались вселить высокий дух в людей полка. Однако ко второй половине 1915 года религия начала терять своё центральное место в сердцах и умах, по меньшей мере, некоторых людей полка Гитлера. Как эта перемена повлияла на то, как люди полка Листа рассматривали войну? Было ли это результатом изменения позиции, политической ли или какой-то иной?

Мы в действительности не знаем, как отец Норберт оценивал ситуацию ни в 1916 году, ни позже во время войны в этом отношении, так как его дневник, что хранится в архивах его религиозного ордена, неожиданно оканчивается в начале 1916 года. Тем не менее, несколько других источников показывают, насколько религиозны были солдаты 16‑го полка в 1916 году. Долгая война, по крайней мере, для некоторых, привела к новым сомнениям в отношении того, как Бог мог позволить случиться продолжающемуся ужасу войны. И католические, и протестантские капелланы во всей Баварской армии докладывали в 1916 году, что на службы стекается меньше солдат, чем в 1914 и 1915 годах. Иногда католических капелланов клеймили в войсках поджигателями войны. Дистанцирование от религии, где это происходило, не имело тенденцией поддержку войны с анти-религиозной гипер-националистической перспективы, как пропагандировала национал-социалистическая идеология после войны. Это предполагало скорее дистанцирование от гипер-национализма или даже иногда подъём фатализма. Как в январе 1916 года заключил Герман Корнахер в своей работе, служивший с мая 1915 года дивизионным капелланом в подчинении Оскара Даумиллера: "Наша работа здесь станет тем тяжелее, чем дольше длится война. Встречаешь таких, кто стал полностью безразличен или стал фаталистом из-за своих впечатлений войны".

Однако существует опасность преувеличения степени, до которой религиозность была в упадке. В абсолютных значениях посещаемость служб и интерес к религии оставались выше, чем в мирное время, среди и католических, и протестантских солдат, как подтверждают несколько докладов. Более того, солдаты 16‑го полка не проявляли каких-либо признаков, что их религиозные верования становятся более националистическими во время войны, несмотря на попытки, особенно в протестантской военной теологии, связывать религию с призывом к национальному возрождению. К националистическим проповедям было мало склонности. Религия продолжала снабжать солдат механизмом совладания с напряжением войны, а не способом выражения националистических чувств. Во всяком случае, Оскар Даумиллер не отметил какого-либо изменения в религиозных верованиях протестантских солдат 6‑й запасной дивизии в 1916 году, отмечая: "То, что я слышал в случайных разговорах с товарищами и во время моих чтений Библии, равно как и то, что я слышал от моих друзей офицеров об убеждениях их людей, привело к следующему суждению: суть их веры та же самая, что была до войны, но духовная жизнь углубилась и стала более укоренившейся".

Примечательно то, что в то время как подъём религиозности в 1914 и 1915 годах, равно как и продолжавшиеся религиозные верования большого числа людей 16‑го полка помогали им справляться с войной и упорядочивали то, как они видели войну, рядовой Гитлер в полковом штабе был почти совершенно изолирован от этого религиозного возрождения. Причиной этого было то, что офицеры подразделений 6‑й дивизии – другими словами, фигуры в центре окружения, в котором Гитлер жил в течение войны – были довольно прохладны в своём отношении к религии. Несколько протестантских капелланов 6‑й дивизии согласны с этим. Герман Корнахер был глубоко разочарован в отношении офицеров дивизии, когда он однажды в конце 1916 года сел писать доклад о своей деятельности в ней:

Так что Гитлер вращался в микромире, в котором, в отличие от полка в целом, многие, по крайней мере среди офицеров, относились к религии критически. Важно ещё раз отметить здесь, что на протяжении войны он смотрел на офицеров снизу вверх и действовал по отношению к ним в уважительной манере. Это не означает, что политическая идеология офицеров RIR 16 непременно была такой же, как у Гитлера. В самом деле, мемуары Фрица Видермана, полкового адъютанта, профессионального офицера из Швабии, который присоединился к полку Листа в 1915 году, наводят на мысль, что в отличие от дискуссий со своими непосредственными товарищами, Гитлер не говорил о политике с офицерами. "Что [Гитлер] говорил в то время, не отличалось от того, что можно было ожидать от любого порядочного солдата во время первых лет войны". Однако служба Гитлера в полковом штабе и его покорное отношение к офицерам его полка, которых он рассматривал как глав свое заместительной семьи, не означало, что его недостаток контакта с религией углублял пропасть между ним и фронтовиками с их умственными воззрениями. Так что Гитлер порвал с религией, а религия была элементом, который объяснял, как солдаты-фронтовики подходили к войне. Было мало шансов на то, что он обратится к религии как стратегии в обращении с войной, когда многие офицеры его полка были полны презрения к религии. Гитлер, вероятно, был, таким образом, более восприимчив к альтернативным идеологиям, чем солдаты в окопах.

После краткого пребывания Гитлера в качестве фронтовика у него, которого Макс Аман охарактеризовал как "скромного, бледного солдата", действительно было больше взаимодействия с офицерами и их вспомогательным персоналом в полковом штабе, чем с обычными боевыми солдатами. Таким образом, Гитлер был отдалён от реальности окопов и товарищества солдат-фронтовиков.

Как продолжал напоминать своим родителям Алоиз Шнельдорфер в первой половине 1916 года, как член полкового штаба он был в гораздо лучше ситуации, чем люди в окопах: "Как телефонисту, мне тут довольно хорошо", - писал он по одному поводу. В отличие от людей, которые жили в грязи окопов, Шнельдорфер и его товарищи по полковому штабу имели роскошь беспокоиться о том, как они пострижены: "Снова я смог побриться и постричься. В настоящий момент у меня привлекательное, гладкое, молодое лицо". У Шнельдорфера, Гитлера и их товарищей даже была своя делянка, как докладывал Шнельдорфер своим родителям: "Всё в нашем огороде прекрасно растёт. Я не могу дождаться, чтобы попробовать первую редиску".

Люди, служившие в полковом штабе, состояли из "относительно небольшой группы людей, непосредственно подчинявшихся желаниям офицеров", как это описал Александр Мориц Фрей. Полковой штаб состоял из четырёх офицеров (командира, полкового адъютанта, врача и интенданта) и приблизительно пятидесяти сержантов и солдат.

Самое глубокое эмоциональное чувство, которое Гитлер ощущал по отношению к какому-либо другому существу во время войны, было к британскому дезертиру – собаке, что раньше принадлежала британской части, и которую он назвал Фоксль, т.е. "лисёнок". Обучая белого терьера трюкам, рядовой Гитлер наслаждался тем, до какой степени Фоксль повиновался ему. Хотя он приберегал свои наиболее нежные чувства для пса, Гитлер также чувствовал себя столь непринуждённо среди вспомогательного персонала полкового штаба, как он никогда не ощущал себя со смерти своей матери. Наиболее близок он был к двум другим посыльным, Эрнсту Шмидту и Антону Бахману, а это с Бахманом, как говорят, Гитлер спас жизнь Энгельгардта в ноябре 1914 года. Гитлер также был в хороших отношениях с другими посыльными. В их число входили Якоб "Якл" Вайсс, Йозеф Инкофер, Бальтазар Брандмайер, Франц Виммер и Макс Мунд. Он был также близок к Карлу Липперту, сержанту, который до 1916 года командовал полковыми посыльными, и к Францу Майеру, посыльному-велосипедисту при полковом штабе.

По словам Ганса Менда, конного посыльного в полку Листа с 1914 до 1916 года, рядовой Гитлер был не просто близок к Шмидту – оформителю точно такого же возраста, что и Гитлер, который провёл два предшествующих войне года в Швейцарии, Франции и Австрии – но в действительности был его любовником. Во время встречи в декабре 1939 года с Фридрихом Альфредом Шмид Ноэрр, академиком и философом, который тогда был членом кружка консервативного сопротивления вокруг главы военной разведки Германии, адмирала Вильгельма Канариса, Менд будет рассказывать о своем времени с Гитлером в Первой мировой войне:

Хотя это сообщение интересно, разумеется, невозможно сказать определённо, был ли Гитлер гомосексуален или нет. Тем не менее, заявление Менда о гомосексуальной активности Гитлера на фронте не заслуживает доверия. В действительности ни одному слову, произнесённому Мендом, нельзя верить до тех пор, пока оно не будет подкреплено другими источниками.

Во-первых, и возможно это наименее важно, поведение и действия Менда с конца Первой мировой войны до его смерти в нацистской тюрьме в 1942 году, как мы увидим, делают его ненадёжным свидетелем. Тот факт, что до 1933 года он был десять раз осуждён главным образом за мошенничество, домогательства, растраты и подделку документов действительно наводит на мысль, что он не был наиболее заслуживающим доверия свидетелем. Во-вторых, два сообщения Менда о военных годах его и Гитлера полностью противоречат друг другу. Первое – это идеализирующее повествование о Гитлере и его военной службе, опубликованное сначала в 1930 году под названием "Адольф Гитлер в действующей армии" (Adolf Hitler im Felde), в то время как второе – это сообщение о разговоре Менда с Шмидом Ноэрром, известное как "Протокол Менда". Оба свидетельства весьма чрезмерны, первое в превозношении Гитлера, а последнее в критике его бывшего товарища. Как мы можем знать, какому из свидетельств нам следует верить, если верить вообще? Как мы увидим, Менд и Гитлер разошлись незадолго до прихода Гитлера к власти, и с того момента Менда преследовали нацисты, что не делает его совершенно надёжным свидетелем. Наконец, оба свидетельства полны неверных утверждений, которые можно проверить. Например, Менд заявлял в своём разговоре с Шмидом Ноэрром, что "это был лейтенант [Гуго] Гутман, кто дал ему его Железный Крест 2‑й степени на Рождество 1914 года". В действительности, как мы видели, Гутман даже не поступил в полк Листа до начала 1915 года.

Более того, Менд говорит своим читателям о своей встрече с Гитлером в полковом штабе в преддверии крещения огнем полка Листа в 1914 году, когда он видел его среди посыльных, отмечая, что Гитлер "ходил, слегка наклоняясь вперёд и с улыбкой на своём лице". Он также докладывает, что другие посыльные при полковом штабе говорили ему, когда сражение при Гелувелт ещё было в полном разгаре, что все были согласны с тем, что Гитлер был одним из наиболее бесстрашных и надёжных посыльных. Неудобным для Ганса Менда образом Гитлер не был посыльным полкового штаба в это время. Более того, Менд передаёт в драматических выражениях тот факт, что у него был разговор с полковником Листом, игнорируя тот факт, что во время разговора, который предположительно имел место, Лист уже был мёртв. К тому же, почти на каждой странице своей книги Менд приводит очень длинные, детальные устные цитаты, которые он, возможно, не мог бы помнить почти через двадцать лет после события. И как источник информации о сексуальности Гитлера, и в описании истории полка Листа в военное время, книга Менда, таким образом, абсолютно бесполезна. Её следует рассматривать как часть послевоенного переписывания истории RIR 16.

Даже среди вспомогательного персонала полкового штаба Гитлер был чем-то вроде аутсайдера, но весьма уважаемого. На шести групповых фотографиях, изображающих Гитлера с его непосредственными товарищами, он выглядит безмятежным, но, за исключением одной фотографии, всегда выбирает место с краю. Его поездки в Лилль также показательны в плане отношений с его непосредственными товарищами. Он будет посещать с ними театральные представления, и он станет давать им в качестве подарка некоторые из своих рисунков и картин, которые он делал, пока они были в увольнении в городе, но он не станет объединяться с ними на почве пива и вина в барах Лилля, и, таким образом, не будет полностью соответствовать остальным членам вспомогательного персонала полкового штаба.

Даже те, кто были наиболее близки к нему, станут описывать его как отшельника, позже, в то время, когда у них не было никакого стимула дистанцироваться от него. Они также видели его как книжного червя, который всегда был не очень практичным. Как позже вспоминал Алоиз Шнельдорфер, они шутили, что Гитлер помер бы с голоду на консервной фабрике, поскольку в отличие от них он не преуспел в открывании консервной банки с едой с помощью штыка. Генрих Люгауэр, другой посыльный, вспоминал Гитлера в сообщении, которое он дал центральному архиву нацистской партии в 1940 году, как человека, дистанцировавшегося от своих коллег: "Каждую свободную минуту он использовал для чтения. Даже на переднем крае он сидел в углу, с пристёгнутым патронташем и с винтовкой в руке, и читал. Однажды он взял у меня почитать одну книгу; насколько я могу помнить, это был Ницше". В том же году Карл Липперт, сержант, который до 1916 года был начальником Гитлера и других посыльных полка, сообщал, что "как только наступал так называемый спокойный день на командном пункте во Фромелле или Фурнэ, Адольф Гитлер занимал себя рисованием или чтением. В особенности ему нравились произведения по истории Германии и Австрии. Он нарисовал почти каждого человека в полковом штабе, некоторых также в виде карикатур". Мнение Люгауэра и Липперта разделял Ганс Бауэр, телефонист полкового штаба, назначенный в него в мае 1915 года и который сделал несколько фотографий Гитлера во время войны, которые у нас есть. Бауэр описывал рядового Гитлера как "одинокого человека", проводившего свободное время в чтении, при этом утверждая, что его "отношения с Гитлером как товарищем были такими же, как со всеми остальными товарищами". По словам другого члена полкового штаба, Гитлер проводил своё свободное время, запоминая исторические даты из методического руководства, а по словам Якла Вайсса Гитлер либо постоянно говорил об истории, либо ходил туда-сюда по лужайке в Фурнэ, размышляя и читая. Игнац Вестенкрихнер, один из товарищей посыльных Гитлера, тем временем вспоминал, что он "всегда был тем, кто ободрял нас, когда мы падали духом: он поддерживал нас, когда дела были наиболее скверными… Он был одним из лучших товарищей, какие у нас когда-либо были". Единственное утверждение, что все вокруг Гитлера находили его "несносным" и что "все проклинали его", было сделано в ненадёжном сообщении Менда.

Следовательно, нет причины сомневаться, хотя и никто не принимал его особенно серьёзно, что похоже Гитлер любил компанию вспомогательного персонала полкового штаба, стараясь по-своему подойти к каждому. Также нет причины подвергать сомнению то, что хотя на него смотрели как на чудака, его весьма любили среди вспомогательного персонала полкового штаба. Между тем для офицеров полкового штаба Гитлер был послушным, старавшимся предугадать их желания, и тем самым делавшим себя популярным среди начальства.

Дружеские отношения с офицерами не были необычными среди людей в полковом штабе. "Все действующие офицеры здесь очень добры и дружелюбны, и можно по-дружески абсолютно им довериться, - рассказывал Алоиз Шнельдорфер своим родителям, – Среди них полковник Шпатни. Я раньше посылал домой его изображение. Он наш полковой командир".

Гитлер особенно хорошо ладил с Максом Аманом, старшим сержантом полка, который был на два года его моложе. Аман был наиболее важным из низшего персонала полка. Невысокий человек с белокурыми волосами и усами, который, как было отмечено, "выглядел сильным и активным, с тяжёлой головой и короткой шеей, почти спрятавшейся среди его плеч", Аман был логистической головой полкового штаба. "Офис стратегических исследований" (Office of Strategic Services, OSS), организация-предшественник ЦРУ, в 1943 году придёт к заключению, что Гитлер смоделировал себя на примере Амана, которого он узнал во время Первой мировой войны. "Аман – это типичный милитаризованный человек, и он знает про себя, что он типичный. У него есть уверенность в провозглашении своего права решать все вопросы, даже такие, что находятся за пределами его горизонта. Он типичен как сержант и мини-фюрер, разновидность, на которой Гитлер основал свою власть". Сходным образом Фрей вспоминал про Амана: "Под его управлением был полковой офис, он был в ранге старшего сержанта, небольшого роста, просительный, раболепный, умный в обхождении со своими начальниками, и жестокий в обращении со своими подчинёнными". Гитлер также был в хороших отношениях с Адольфом Майером, офицером разведки полка, и с Фрицем Видерманом, полковым адъютантом, который считал Гитлера "смелым и надёжным" и "особенно тихим, скромным и заслуживающим доверия подчинённым" с "невоенным поведением и лёгким австрийским акцентом".

В 1947 году Макс Аман описал Гитлера во время Первой мировой войны: "Он был послушен, усерден и скромен… Он был всегда предан, всегда лоялен… Он всегда был готов для службы". Аман вспоминал, что когда во время войны он вошёл в комнату полковых посыльных посреди ночи и крикнул: "Депеша", - никто не пошевелился, только Гитлер подскочил для действия. Когда я сказал: "Всегда ты", - он ответил: "Пусть остальные спят, для меня это не проблема"…. Он всегда был хорошим и активным солдатом, который также никогда ничем не похвалялся".

Рядовой Гитлер в течение войны получал благодарности за своё поведение в отношении своих начальников. Полковой штаб в отсутствие друзей и семейных уз стал для Гитлера его заместительной семьёй.

Образ Гитлера, который мы получаем от его товарищей – это одиночка, сидящий в углу, постоянно рисующий и читающий (путеводители по искусству Берлина или Брюсселя и прежде всего газеты, а не Шопенгауэра и Ницше, как позже станут заявлять Гитлер и один из его товарищей), время от времени общаясь с людьми вокруг него. По словам Амана все в полковом штабе говорили о Гитлере как о "живописце" или "художнике". Даже любимое времяпрепровождение солдат Первой мировой войны, написание писем, было тем занятием, которым Гитлер мало увлекался. За исключением семьи своего хозяина квартиры в Мюнхене и ещё одного знакомого, с которым он даже не был в близких отношениях, ему некому было писать. Как станет рассказывать Макс Аман в 1947 году своим следователям из США: "Он был самым несчастным солдатом. У него не было никого, кто послал бы ему посылку".

По мере развития хода войны Гитлер даже перестанет писать своим знакомым. Его развивавшееся, но всё ещё сбивчивое и менявшееся мировоззрение получало информацию как из своего чтения, так и из взглядов его непосредственных товарищей среди вспомогательного персонала полкового штаба. Его поведение и личность были такими, что мало удивительного в том, что его никогда не повышали во время войны выше звания ефрейтора, даже если его добросовестность и приверженность принесут ему самую высокую военную награду Германии, доступную людям его ранга – два Железных Креста.

Довольно неправдоподобно и абсурдно Макс Аман будет рассказывать следователям из США после своего пленения в 1945 году, что Гитлер "не был повышен потому, что не было вакансии". Равным образом абсурдно Бруно Хорн, который на какое-то время был офицером, командовавшим посыльными в полковом штабе, будет заявлять при даче свидетельских показаний в процессе о клевете, который в 1932 году возбудил Гитлер против газеты, ставившей под сомнение его военную карьеру: "Если бы Гитлера повысили до сержанта, то он не смог бы оставаться посыльным и полк потерял бы своего лучшего посыльного". Очевидный недостаток в рассуждениях Хорна в том, что если бы Гитлера считали настолько талантливым, как утверждал Хорн, то командир полка явно предпочёл бы использовать его таланты для более важной и вышестоящей должности, чем должность посыльного.

Также высказывалось мнение, что Гитлер не хотел, чтобы его рассматривали для продвижения, из страха, что он должен будет покинуть свой полк. Однако это почти определённо не было причиной, поскольку повышение не обязательно влекло за собой перевод в другую часть, как ясно видно из случаев Александра Морица и Адольфа Майера, среди множества других, которые были повышены и всё же остались в 16‑м полку.

В прямом противоречии со своими собственными показаниями в 1945 году даже Аман подтвердил допрашивавшим его в 1947, что Гитлер мог быть повышен в 16‑м полку, что также подтверждается мемуарами Видемана:

Другое предположение было то, что классовая структура германского общества делала продвижение по службе невозможным, и это объяснило бы, почему Гитлер не стал офицером, но не разрешает вопроса, почему он, по крайней мере, не стал сержантом, поскольку было изрядное число сержантов из социальной среды, схожей со средой Гитлера. Между тем, Александр Мориц Фрей заявлял, как мы видели, что наиболее вероятной причиной, почему Гитлер не был повышен по службе, было то, что, как и Фрей, Гитлер не хотел терять относительную безопасность жизни при полковом штабе.

В действительности не существует никаких записей о том, что Гитлер когда-либо пытался получить повышение. Недостаток социальных навыков у него и эксцентричность также могут объяснить, почему он никогда не поднялся до сержанта. Вильгельм Диесс, который какое-то время был командиром Гитлера во время войны, говорил своим студентам на факультете права в Мюнхенском университете после Второй мировой войны, что причина, почему Гитлера никогда не повысили, в том, что он был слишком вздорным и самонадеянным, всегда полагавшим, что он прав. Кроме того, реальность, сколь ни иронична, была такова, что ефрейтор Гитлер не проявил каких-либо лидерских качеств во время войны. Ещё один из начальников Гитлера, во всяком случае, не смог обнаружить у него ни каких-либо "лидерских качеств", ни какого-то таланта для руководства другими солдатами. Более того, "осанка Гитлера была располагающей к лени, - по словам Фрица Видермана, - и его ответ, когда бы кто-то ни спросил его что-либо, был чем угодно, но не кратким по-военному. Его голова обычно была наклонена налево".

В то время, как не слишком трудно понять, каково было положение Гитлера в полковом штабе к 1916 году, и как развились политические умонастроения людей полка Листа в целом, гораздо труднее определить место Гитлера на политическом небосклоне в 1916 году вследствие отсутствия документов того времени.

В "Майн Кампф" Гитлер утверждает, что во время войны он оставался в стороне от политики: "Я был тогда солдатом и не хотел вмешиваться в политику, тем более, что время было неподходящим…. Я презирал тех политических типов и если бы было по-моему, то сформировал бы из них трудовой батальон и дал бы им возможность лепетать между собой сколько душе угодно, не оскорбляя и не сводя с ума приличных людей". Однако Гитлер утверждает, что его военный опыт постепенно медленно политизировал его: "В те дни я не обращал внимания на политику: но я не мог не формировать мнение относительно определённых проявлений, которые влияли не только на всю нацию, но также и в особенности на нас, солдат". Гитлер утверждает, что он теперь уже тихо сформировал все идеи, которые он выразит в Mein Kampf. Он также утверждает, что беседовал со своими братьями по оружию в полковом штабе о необходимости основать новую националистическую бесклассовую партию: "Я часто обсуждал это желание со своими близкими товарищами. И это тогда я впервые задумался о занятии позже политической работой. Как я часто уверял моих друзей, именно это побудило меня стать активным на публичных трибунах после войны, вдобавок к моей профессиональной работе. И я уверен, что это решение пришло после многих основательных размышлений". Игнац Вестенкирхнер и Эрнст Шмидт позже также станут заявлять, что Гитлер говорил о том, чтобы стать художником или политиком, хотя следует указать, что Вестенкирхнер был ненадёжным свидетелем, как мы увидим. Равным образом Якл Вайсс будет говорить Фрицу Видеману, когда Гитлер пришёл к власти: "Ну, он время от времени давал нам лекции по политике. Мы думали, что, быть может, он однажды сможет стать депутатом баварского парламента, но что рейхсканцлером – никогда!" Тем не менее, в отличие от Гитлера, даже Вестенкирхнер, Шмидт и Вайсс не утверждают, что у Гитлера было ясно сформулированное политическое мировоззрение. В соответствии с Максом Аманом, политическая активность Гитлера ограничивалась критикой монархии Габсбургов: "Он всегда разглагольствовал перед другими о состоянии Австрии, что она разлагается, и ей повезло, что война началась, пока император был жив, и т.д." Поскольку, за исключением сфабрикованных мемуаров Менда, ни товарищи Гитлера, ни его начальники не вспоминают о разговорах того рода, что имели место по заявлению Гитлера, мы весьма определённо можем быть уверены, что их не было.

Гитлер, в соответствии с Фреем, имел репутацию бешено ругаться на "наглых" или "тупых англичан" и "французских свиней", и обсуждать то, что хотели слышать его начальники, а вовсе не беседовать со своими товарищами о том, как создать новый националистический бесклассовый мир,. Делая так, он "говорил, бранился, порицал и искажал истинное положение дел с определённой хитрой ловкостью", - заявлял Фрей в 1946 году, заключая, что во время войны уже можно было видеть признаки его более позднего стиля пропаганды и политики. Тем не менее, его безудержно излагавшиеся идеи ещё не трансформировались от просто поругания тупости военного противника и династии Габсбургов к выражению национал-социалистических идей, как обнаружено в Mein Kampf. Вкратце, Гитлер, возможно, обрёл большую часть своего последующего риторического стиля к этому моменту. У него также могли зародиться фантазии о политической карьере. Его политические идеи, выражавшиеся в разговорах с другими людьми (в отличие от каких-либо идей, что Гитлер мог безмолвно и тайно вынашивать), были, как представляется, всё ещё ограничены выражением неких пангерманских идей и чувства разочарования в отношении противников полка Листа на поле боя.