Первая война Гитлера

2. Боевое крещение (21 октября – начало ноября 1914 года)

В ранние часы 21 октября с сумками, набитыми яблоками, сигаретами и конфетами, солдаты полка Листа покинули Баварию. Многие из них никогда не вернулись. Друзья и члены их семей стояли на платформе, когда поезда покидали товарную станцию Мюнхена. В предыдущий день Гитлер, который после начала войны переписывался только с семьёй своего домохозяина и ещё с одним знакомым, но не с живыми членами своей семьи или с бывшими друзьями, написал Анне Попп, что он был "чрезвычайно возбуждён". Люди полка всё ещё не знали определённо, куда их направят, но многие надеялись, что это будет против "Англии". Вскоре после того, как Британия вступила в битву, "коварный Альбион" начали считать ответственным за войну. За день до того, как полк покинул Баварию, Гитлер написал Попп: "Я надеюсь, мы попадём в Англию". Подобным образом Вайсгербер написал своей жене несколькими днями ранее: "Было бы великолепно, если мы сможем стать частью главного момента войны – вторжения в Англию".

После того, как поезда Гитлера и Вайсгербера вышли из Мюнхена, они направились на северо-запад. Вайсгербер полагал, что это на самом деле означало, что их везут в Кале, а оттуда через Ла-Манш. Каждый раз, когда перевозящие полк поезда останавливались по пути к бельгийской границе, солдат полка приветствовали ликующие толпы. В одном из поездов находился отец Норберт Штумпф, низкий, коренастый и хорошо упитанный монах-капуцин с густой чёрной бородой и спокойным и серьёзным видом, который был теперь католическим армейским капелланом дивизии Гитлера, лишь за несколько часов до того отпраздновавший свой сорок первый день рождения. В начальном абзаце своего военного дневника Норберт с удовольствием отметил, что на их первой остановке после отъезда из Мюнхена их накормили баварскими белыми сосисками и пивом. Улыбающиеся женщины в форме Красного Креста повсюду приветствовали солдат полка Листа и других полков дивизии. Это было большим приключением для молодого Гитлера. Когда его поезд кратковременно остановился в Ульме, Гитлер торопливо отправил почтовую открытку Йозефу Поппу, своему домохозяину, послав ему свои "наилучшие пожелания из Ульма на моём пути в Антверпен".

Гитлер описывал, что "после славного путешествия вниз по Рейну", когда они покинули Аахен, последний немецкий город перед бельгийской границей, "нам устроили восторженное прощание тысячи людей, и много раз то же самое происходило во время нашего путешествия". Подобным образом командир 6-й Баварской запасной дивизии, к которой принадлежал полк Листа, барон Макс фон Шпайдель, отметил в своём дневнике: "Наш поезд повсюду тепло приветствовало население; на каждой остановке нас угощали напитками… сигарами и сигаретами".

Поддержку, которую местное население оказывало проходящим поездам, украшенным в цвета Мюнхена, Баварии и Германии, не следует непременно воспринимать как знак широко распространённого народного энтузиазма по отношению к войне. Это была такая поддержка, которая оказывалась на короткий период, когда проходящий поезд оставался на станции. Однако до прибытия и после отправления поездов в местах вдоль путей между Мюнхеном и границей Бельгии настроение было иным. Когда столы с закусками и напитками для проходящих войск были устроены в Гейдельберге за несколько недель до проезда Гитлера и его товарищей через город, два профессора истории в университете Гейдельберга, Карл Хампе и Герман Онкен, были разочарованы недостатком энтузиазма в Гейдельберге. Хампе отметил в своём дневнике: "Сегодня вечером я ходил с людьми из Красного Креста на товарную станцию, где были устроены навесы для питания проходящих войск. Онкен и я были разочарованы. Порядок и дух [среди людей] не были первоклассными. Возможно, что дела всегда обстоят подобным образом во время мобилизации, и у нас просто не с чем сравнивать". Поддержка воинских частей, подобных полку Листа, была скорее не выражением военного энтузиазма, а поддержкой "своих ребят", которые должны были вскоре пожертвовать своими жизнями.

Как мы видели, большинство людей полка Листа не были добровольцами. Всё же теперь после почти трёх месяцев войны и нескольких недель обучения, многие жаждали попасть на фронт защищать, как они полагали, своё Отечество. Когда солдаты RIR 16 покинули Баварию, граф Бассенхайм описывал их настроение как превосходное. При пересечении Рейна и проезжая мимо статуи Нидервальд, огромной статуи Германии с мечом и короной германского императора в её руках, воздвигнутой высоко над берегами Рейна после Франко-Прусской войны, войска полка Листа по имеющимся сообщениям спонтанно запели песню "Стража на Рейне".

Песня – которую станут петь на фронте снова и снова – была неофициальным национальным гимном имперской Германии. Сегодня она, возможно, известна лучше всего по знаменитой сцене в голливудском классическом фильме Casablanca, в котором немецкие солдаты поют песню в кафе Рика и побуждают постоянных клиентов бара в ответ запеть Марсельезу. Смысл этой песни был оборонительным по своему характеру. Написанная после оккупации Германии Наполеоном, она скорее призывает немцев быть готовыми защищать Германию от иностранной оккупации, чем начинать искать приключений в борьбе за мировое доминирование.

«На Рейн, на Рейн, кто станет в строй

Немецкий Рейн закрыть собой?»

Спокоен будь, край отчий наш:

Спокоен будь, край отчий наш:

Твёрд и надёжен страж, на Рейне страж!

Твёрд и надёжен страж, на Рейне страж!

Зов сотни тысяч всколыхнёт,

В их взорах пламень полыхнёт;

И юный немец рвётся в бой,

Границу заслонить собой.

Он взор подъемлет в небеса,

Где душ геройских голоса,

И клятва юноши тверда:

«Немецким будет Рейн всегда!»

Пока последний жив стрелок,

И хоть один взведён курок,

Один со шпагой сжат кулак, —

На берег твой не ступит враг!

Звучит присяга, плещет вал,

Знамёна ветер полоскал:

На Рейн, на Рейн, готов любой

Немецкий Рейн закрыть собой!^[5]

Отношение баварцев к песне, возможно, наилучшим образом характеризует баварцев, немцев и европейское общество в преддверии Первой мировой войны. Несомненно, это было милитаризованное общество. И всё же это было общество, которое, в общем и в целом, не толкало активно к войне, но было готово взять в руки оружие, если будет призвано, когда их страна окажется в осаде. И песня определённо не была более милитаристской, чем "Марсельеза", национальный гимн Франции.

До войны антифранцузские чувства не были в основе германского национализма. Сутью национализма перед 1914 годом не было, как порой утверждается, представление "других", то есть других наций, в качестве врагов. Рассматривать национализм перед 1914 годом как всеобще антагонистическую силу, которая раньше или позже сделает большую европейскую войну почти неминуемой, – это читать историю задом наперёд в попытке понять две мировые войны. Однако, когда началась война, немецкий оборонительный национализм предопределил довоенный национализм, блокируя элементы, позволявшие мирное сосуществование наций Европы, и стараясь найти логику в конфликте. Вот почему солдаты полка Листа, кода они пели "Дозор на Рейне", теперь сосредоточивались на культурном аспекте сопротивления французскому вторжению. Они видели себя членами мифической традиции вслед за теми, кто прежде, по крайней мере в их головах, старались оборонять Германию против орд Луи XIV, когда замок Гейдельберга был разрушен в семнадцатом веке, против французских революционных войск вслед за Французской революцией, затем против вторжения Наполеона, и то, что виделось как упреждающая оборона против политики Наполеона III, ощущавшейся в 1870 году как агрессия.

Однако Британия была неожиданным противником в войне. Иногда забывается, что на протяжении столетий до начала Первой мировой войны Британия воевала со всеми своими основными союзниками в Великой войне (Франция, Россия и Соединённые Штаты), но ни с одним из своих главных противников (Германия и Австро-Венгрия). В самом деле, Германия и Англия (или Британия) никогда не встречались на поле боя до Первой мировой войны. Несмотря на предвоенные англо-германские трения, мало кто из немцев думал, что Британия присоединится к Франции и России против Германии: отсюда ощущение предательства и негодования при объявлении Британией войны, и, возможно, отсюда надежда Гитлера встретиться с Британией на поле боля. Вайсгербер уже называл британцев "английскими собаками" в середине сентября. Более того, в тех случаях, когда британские и французские военнопленные перевозились вместе в Германию в первые недели войны, гнев публики был направлен гораздо более на британских, чем на французских, военнопленных до такой степени, что еду и питьё давали группам французских военнопленных, но британским солдатам отказывали. Когда солдаты полка Листа увидели поезд, наполненный британскими военнопленными при проезде Аахена, распространился слух, что баварские войска на самом деле будут посланы в Англию, и это приветствовалось войсками с великой радостью.

***

Когда ранним утром 23 октября полк Листа пересёк границу Бельгии и таким образом Гитлер впервые в своей жизни покинул земли с немецкоговорящим населением, солдаты закричали "Ура" и запели песню. На поездах огни должны были быть выключены, поскольку они были теперь в неминуемой опасности бомбардировки вражескими боевыми самолётами. Рано утром войскам приказали держать своё оружие в постоянной готовности, так как были сообщения о наличии francs-tireurs в регионе, через который они проезжали. На следующий день поезда с солдатами RIR 16 медленно ползли через руины городов Бельгии. Через двадцать лет Игнац Вестернкирхнер, который станет одним из ближайших товарищей Гитлера, будет вспоминать: "Страна казалась ужасно плоской и монотонной; единственные деревни, которые мы проезжали, были ничем иным, как грудами зияющих развалин. Мёртвые лошади, раздувшиеся как шары, лежали в канавах". Сам Гитлер вспоминал о железнодорожной поездке: "В 9 утра мы прибыли в Льеж. Железнодорожная станция была сильно повреждена. Движение было огромным. Разумеется, только армейские транспорты. В полночь мы прибыли в Лувайн. Весь город был грудой развалин. Через Брюссель мы направились в Дорней". Гитлер описал эту начальную часть путешествия:

Таким образом, конечной целью для людей полка Листа был Лилль, неофициальная столица северной Франции, а не портовый город Антверпен, как ожидал Гитлер. Теперь Вайсгерберу и Гитлеру было ясно, что Британия не была их конечным назначением. Гитлер и его товарищи, которые выросли в относительном мире долгого девятнадцатого века, теперь видели вблизи разрушения войны впервые в своей жизни. Как они интерпретировали то, что видели, определялось их способностью к сопереживанию страданиям других, к чему отец Норберт был хорошо способен, а молодой Гитлер крайне неспособен.

Оккупированный немцами с 12 октября "Лилль, и в особенности центральная станция, был ужасным видом", – отметил отец Норберт в своём дневнике. "Вся железнодорожная станция была в руинах. Повсюду лежали раненые. Говорили, что 1200 зданий были разрушены бомбардировками, большинство из них – величественные здания. Повсюду были сожжённые фронтоны и дымящиеся кучи мусора, наряду с плачущими и умоляющими женщинами и детьми и отрешёнными мрачными мужчинами. Равным образом баварский кронпринц Руппрехт, командующий баварскими войсками, ощутил "сочувствие к сильно пострадавшему городу" во время своего визита, после того, как он сдался немцам. Гитлер же между тем писал Йозефу Поппу: "Лилль – типичный французский город. Части его были расстреляны или сожжены нами. Однако в целом город мало пострадал".

По обеим сторонам фронта бурно разрослась шпиономания. За несколько дней до прибытия полка во Францию газета Toronto Globe сообщала, что "расстрелы групп [предполагаемых немецких] шпионов происходят ежедневно" в городах северной Франции, не оккупированных немцами. В последние три дня было расстреляно столько же женщин, сколько и мужчин. Это наиболее трудно для ветеранов, которым омерзительна задача расстреливать женщин, но в соответствии с законами войны это должно быть сделано. Их выстраивают вместе с мужчинами, часто молодых девушек или изящных женщин в зените их очарования и красоты". Шпиономания вскоре превратилась в паранойю: "Столь много шпионов было поймано во Франции в последнее время, что наличие документов, по всей видимости находящихся в порядке, никак не помогает мужчине или женщине, когда было сделано обвинение или возникло подозрение". Равным образом дивизия Гитлера подозревала, верно или неверно, что она была окружена в Лилле шпионами и диверсантами: "В военных госпиталях, которых в городе 15, – писал отец Норберт, – лежат примерно 4000 солдат, многие из которых серьёзно ранены, но нет лиц духовного звания: французским священникам не разрешается посещать раненых из-за боязни шпионажа". Так что немцы и французы сошлись в своей шпиономании.

В письме к своей жене Вайсгербер между тем описал, как в Лилле свободно текло вино: "Наша война всё же прекрасна. Но каждый день мы видим и слышим немного настоящей войны". Лилль был настолько забит немецкими солдатами, что солдаты из роты Гитлера в первую ночь в городе должны были спать под открытым небом:

Ночью Гитлер пел вместе со своими братьями по оружию. Днём у него был шанс исследовать своё новое окружение: "В течение дня у нас было небольшое учение, мы посетили город и восхищались огромной армейской машиной, которая оставила свой отпечаток на всём Лилле и теперь катилась перед нашими глазами гигантскими колоннами".

Во время третьей ночи Гитлера в Лилле солдат полка Листа внезапно разбудили. "Никто не знал точно, что происходит, но мы все верили, что это своего рода тренировка. Это была очень тёмная ночь", - писал Гитлер. Вскоре Гитлер и его братья по оружию осознали, что это было по-настоящему – их, наконец, отправляют на фронт. Однако прежде чем они могли покинуть город и начать марш к бельгийской границе в направлении Ипра, у них произошла задержка. Причиной было то, что несколько подразделений заблудились по пути к месту сбора.

Как вскоре довелось узнать солдатам полка, в то время как они не должны были направиться в Англию, на что надеялись Гитлер и Вайсгербер, по крайней мере, они встретятся с Британскими экспедиционными силами. В боевом приказе в конце октября баварский кронпринц Руппрехт сказал солдатам 6-й Армии, к которой принадлежал Гитлер, кто был их противник, если у них имелись какие-то сомнения:

Задачей полка Листа было временно присоединиться к 54-й запасной дивизии (Вюртемберг) и поддержать нападение на британские позиции вокруг фламандского города Ипр, как раз к северу от бельгийско-французской границы, в попытке прорваться к Ипру в том, что позже станет известно как Первая Битва при Ипре, или попросту 1-й Ипр.

Ипр был знаменит своей средневековой красотой, но давно стал тихим провинциальным городом. В стратегическом смысле, однако, успешный прорыв под Ипром, позволил бы немцам выиграть то, что должно было стать известным как "гонка к морю". Немецкий план стремительно пройти через Бельгию, как единственный хороший и жизнеспособный естественный путь во Францию, быстро вторгнуться во Францию и победить её, прежде чем повернуться к России, остановился на правом крыле немецкой группировки вторжения в начале осени. Казалось, что всё потеряно. Тем не менее, у верховного командования Германии всё ещё была одна надежда. На дальнем конце их правого крыла находилось побережье Бельгии со слабой обороной. Расчёт был в том, что, если германские силы смогут продвинуться к Северному морю, они всё же смогут здесь прорваться, окружить войска противника и быстро продвинуться к сердцу Франции. Однако бельгийцы разрушили этот план. Они открыли шлюзы у бельгийского порта Nieuwpoort на пике прилива 27 октября (в тот день, когда солдаты RIR 16 получили свой приказ на марш в Лилле), затопив низменную территорию и закрыв шлюзы прежде, чем установился отлив. Единственной опцией, оставшейся теперь для немцев, было попробовать сделать отчаянный прорыв под Ипром, примерно в 30 километрах вглубь земли от него. И это здесь полк Листа должен был быть брошен в битву.

***

После марша в течение всего дня из Лилля в направлении фронта Гитлер всё ещё был возбуждён. Он записывал: "В 9 вечера нам выдали наши пайки".

В противоположность к послевоенному изображению полка как хорошо дисциплинированного, даже когда до фронта оставалось только несколько миль, личный состав полка Листа всё ещё не показывал никаких признаков такового. Граф Бассенхайм в отчаянии записывал: "Недисциплинированность, с готовностью приобретенная в Лехфельде, теперь находит своё выражение в том, что солдаты пытаются убивать цыплят в Ле Халуа своими штыками, всё время подвергая друг друга большому риску поранить. Я насильственно восстановил порядок и в качестве наказания заставил людей заплатить фермерам за цыплят." Позже в этот день после того, как вестовой на лошади был подстрелен и ранен, как доложили, французскими партизанами (franc-tireur), полк получил приказ по дивизии арестовать всех местных жителей в деревне, в которой они стояли в эту ночь. Солдаты полка Гитлера жаждали повесить их. Однако к разочарованию Бассенхайма и его солдат, им не было разрешено повесить их. Но почему люди RIR 16 вообще ощущали стремление заняться убийством? И насколько типичны для вооружённых сил Германии были товарищи Гитлера в этом поведении? Подтверждает ли стремление казнить бельгийских жителей деревень то, что довоенная немецкая культура и политические пристрастия поставили людей полка Листа на путь разрушения и заражения их глубоко проникающей ненавистью к своим французским и британским противникам?

Ко времени прибытия полка Листа на фронт и по контрасту с первыми неделями конфликта германские военные власти пытались ограничить эксцессы в борьбе против партизан. Они соответственно остановили солдат полка Листа от убийств подозреваемых francs-tireurs. Однако, как мы видели, зачаточное и ускоренное военное обучение людей полка Листа, полученное в Баварии, создало условия для ожидания ими столкновений с francs-tireurs, как только они вошли в зону боевых действий. В первые несколько недель войны вооружённые силы Германии в действительности использовали избыточную силу для подавления вовлечения в войну francs-tireurs или тех, кого сегодня мы можем назвать повстанцами, партизанами, нерегулярными войсками или незаконными военными формированиями. Немецкая противоповстанческая стратегия включала осуществляемые в ускоренном порядке казни незаконных комбатантов, так же как и заложников, сжигание домов подозреваемых повстанцев и депортации. Немцы также использовали щиты из живых людей в попытке не отставать от лихорадочного графика войны. При этом в каждом из по меньшей мере 130 эпизодов немецкие войска убили более десяти бельгийских или французских гражданских лиц. Большинство этих эпизодов произошло во время периода в одиннадцать дней с 18 по 28 августа, и они происходили больше в Бельгии, чем во Франции. В целом германские войска убили приблизительно 6400 гражданских лиц и разрушили от 15 до 20 тысяч зданий. Обоснованием такого жестокого подхода было предотвращение повторения событий Франко-Прусской войны 1870-1871 гг., когда примерно 60 000 francs-tireurs, или повстанцев, связали руки четверти всех немецких войск за пределами Парижа, что привело к потерям немцев до тысячи человек. В действительности, говоря объективно, германские войска в 1914 году встретились лишь с очень немногими нерегулярными войсками. Однако ожидание стычек с партизанами заставило их видеть francs-tireurs повсюду – с летальными последствиями. Во многих случаях "дружеского огня", направленного германскими войсками на другие германские войска, или в тех случаях, когда германские войска не могли определить направление огня противника, немедленно предполагалось наличие незаконных вражеских комбатантов – с разрушительными и катастрофическими результатами. В довершение всего бельгийская Garde Civique ("гражданская гвардия", или местная стража), которая была задействована особенно в первые несколько дней войны (то есть непосредственно до одиннадцатидневного периода наибольших зверств) в действительности не носила военную форму. Более того, у Garde Civique не хватало достаточного количества мундиров, нарукавных повязок и национальных кокард, чтобы отмечать новых добровольцев как даже принадлежащих к Garde Civique. Стремление солдат полка Листа ликвидировать обитателей целой деревни было, таким образом, в соответствии с германским убеждением в начале Первой мировой войны.

Причина, почему Гитлер и его товарищи не стали рядовыми исполнителями преступлений в казнях на месте или повешении гражданских лиц, состоит в одном простом факте: а именно то, что вооружённые силы Германии осознали, что ситуация вышла из-под контроля и что сообщения о поведении немцев имеют разрушительный эффект на общественное мнение в Соединённых Штатах и в других нейтральных государствах. Однако остаётся вопрос, почему товарищи Гитлера были готовы принимать участие в злодеяниях войны? И почему германские противопартизанские меры были столь жёсткими?

Мы не будем в состоянии ответить на эти ключевые вопросы и тем самым продолжить нашу историю, не посмотрев кратко на то, было ли поведение Гитлера и его товарищей частью развивавшейся немецкой национальной и военной культуры, которая становилась всё более радикальной, беспощадной и "абсолютной".

Стандартным ответом на поднятые здесь вопросы будет возложить вину за растущее насилие на комбинацию ситуационных и культурных факторов. Нет большой дискуссии о влиянии здесь ситуационных факторов, таких, как нервозность и беспокойство спешно мобилизованных, большей частью необученных гражданских лиц, паника или соскальзывание от реквизиции к грабежам и мародёрству. Более проблематичны здесь культурные факторы, которые предположительно взаимодействовали с ситуационными и создали летальную динамику, которая служила топливом для зверств. Эти культурные переменные, которые, как утверждается, произвели бредовую и самоиндуцированную паранойю о существовании franc-tireurs, как говорят, были прочно укоренившимся анти-католицизмом, демонизирующей "военной культурой" и произведенным культурой страхом вторжения, расизм и социальный дарвинизм, направленные на преобладающе католическое бельгийское и французское население.

Если бы только войска из протестантских регионов Пруссии или Франконии были бы вовлечены в массовые убийства, то объяснение, основанное на анти-католических чувствах могло бы потенциально что‑то предложить. Однако это мешает объяснить, почему полк Листа, составленный преимущественно из католиков (85 процентов солдат роты Гитлера были католиками), стал бы желать убивать и унижать других католиков. Другая проблема с обычным объяснением – это то, что даже предположительно "преобладающе протестантские" войска, которые – в соответствии со стандартными работами по этой теме – были ведомы "заметно анти-католическими" чувствами (1-я, 2-я, 3-я и 4-я армии и вюртембергские части 5-й армии), вовсе не были преимущественно протестантскими. В действительности, равное количество протестантов и католиков жили в призывных районах 1-й армии, в то время как 2-я армия включала не только протестантские войска Северной Германии, но также воинские контингенты из Вестфалии и Рейнланда, где почти две трети населения было католиками. Даже в Вюртемберге католиками были 30 процентов населения. Благодаря существованию воинской повинности, 1‑я – 5-я армии, таким образом, состояли из смеси солдат католиков и протестантов, а не были гомогенными протестантскими подразделениями, нацеленными на католиков.

Более того, обращение к культурным объяснениям, таким, как анти-католицизм, социальный дарвинизм и демонизация противника, в качестве обоснования зверств немцев в 1914 году не объясняет, почему за примечательным исключением Калиша^[6] на германо-российской границе, на Восточном фронте в преимущественно католической Польше не было никаких масштабных зверств. Равным образом это не объясняет, почему социальный дарвинизм не превратился в широко распространённые анти-славянские изуверства на Востоке. Более того, существование глубоко укоренившегося культурного основания за злодеяниями 1914 года не объяснит, почему к концу 1914 года жестокости почти стихли. Если немецкая культура не может достаточно обоснованно разъяснить, почему люди RIR 16 желали вешать бельгийских жителей по прибытии на фронт, как мы найдём смысл в поведении братьев по оружию Гитлера?

Одним из ответов будет указание на эволюцию специфически институциональной культуры германских вооружённых сил, что, как говорилось, должно было вести снова и снова к жестокостям и "абсолютному разрушению". Идея здесь в том, что культурно-идеологические факторы, такие как анти-католицизм, гипернационализм или социальный дарвинизм, значили относительно мало. Что скорее имело значение, то была институциональная культура внутри германских вооружённых сил, которая предположительно всегда толкала на наиболее экстремальные меры. Исходной точкой для этого предположения является утверждение, что все военные институции будут подталкивать к наиболее экстремальной из альтернатив, следуя логике развития военной культуры. Аргумент здесь тот, что вооруженные силы ведомы силой своего собственного потенциала, внутренне присущей логикой, которая, если не контролируется, толкает к крайностям, всегда ссылаясь на военную необходимость, к повторяющемуся и неограниченному использованию насилия, к идеализации риска, принуждения и страха. Почти неминуемым результатом, если военная структура остаётся бесконтрольной, является возникновение политики "абсолютного разрушения", "истребления", решительных побед и тотальных или "окончательных решений". В случае Германии этими результатами были зверства 1914 года в Бельгии, резня в Хереро и Нама в немецкой Южной Африке в 1904-1905 гг., план Шлиффена (стратегический план войны на два фронта, включающий молниеносную победу над Францией, прежде чем Германия повернётся в сторону России), жёсткая политика оккупации и выжженной земли во время Первой мировой войны, подстрекательство и потворствование Германии массовому убийству армян в восточных провинциях Оттоманской империи в 1917 году и, в конечном счете, нацистские геноцид и приёмы ведения войны.

Был ли образ мыслей товарищей Гитлера иным, чем у солдат, с которыми они должны были столкнуться, в своей готовности к массовым убийствам? Не обязательно, если теория германской военной институциональной культуры как подстрекателя "абсолютного разрушения" верна. Германия отличалась от других стран, говорит нам теория, по одной простой причине, которая мало связана, если связана вообще, с идеологией политических убеждений: недостаточность гражданского надзора над военной машиной Германии. В то время, как в других странах политическая сфера и общество предположительно останавливали вооружённые силы от тяготения к "абсолютному разрушению" и "окончательным решениям", вооружённые силы Германии были конституционно автономны и независимы в Германском Рейхе. Тем самым они были изолированы от критики и внешних вызовов. Хорошим примером этого, говорят нам, является различие в том, как Британия и Германия плохо обращались с голландскими колонистами в Бурской войне и в резне Хереро и Нама. В действительности, сравнение проявляет нечто весьма различное, в самом деле нечто, что помогает нам понять, почему полк Листа стал столь близок к осуществлению резни: на одном уровне, сравнение чрезвычайно проблематично, поскольку оно сравнивает случай скверного обращения белых европейских колонистов с аборигенами. Однако на другом уровне сравнение очень показательно в объяснении поведения немцев в целом, равно как и поведения полка Листа в частности: главное различие между Бурской войной и немецкой Юго-Западной Африкой не лежит, как утверждается, в откликах на два кризиса (которые были, в конечном счете, очень схожи), но в различном временном масштабе, в котором разворачивались кризисы и в котором германские и британские власти отвечали на них.

Настоящая разница состоит в стремительном проведении военных мероприятий в случае Германии. Даже хотя отмена германской политики против Хереро, последовавшая за протестами в политических кругах и в прессе, наступила гораздо быстрее, чем в случае Британии, она в конечном счёте пришла слишком поздно, так как Лотар фон Трота, немецкий генерал, командовавший кампанией против Хереро, уже смог убить большой процент населения Хереро. Таким образом, Германия не отличалась не из-за предполагаемого недостатка гражданского надзора над военными, но вследствие её быстрого проведения войны.

Быстрое ведение войны Германией было результатом не конституционных мер в ней, но исторического опыта относительной финансовой и военной слабости Пруссии и её географического положения в сердце Европы. Уроки возникновения и выживания Пруссии как самой малой из европейских великих держав с семнадцатого века состояли в том, что Пруссия могла выигрывать войны против держав только в том случае, если она побеждала их быстро и создавая тактическое и оперативное превосходство. Неотъемлемой логикой этой политики, в противоположность к логике национал-социализма, было быстрое уничтожение военной способности противника, нежели самого противника. Вдобавок вооруженные силы Германии должны были оглядываться на парламент, который всё менее соглашался выделять вооружённым силам те уровни финансирования, какие полагали требующимися военные планировщики. По контрасту с этим, более милитаристское германское общество тем самым иронически создало бы военную машину, которая чувствовала бы себя менее склонной прибегать к крайним мерам.

Это то, что предопределило план Шлиффена; это также то, что предопределило немецкие зверства в конце лета 1914 года и что почти превратило людей полка Листа в исполнителей бойни. Другими словами, осознание существования бельгийских партизан подразумевало то, что вооружённые силы Германии будут задержаны, что в свою очередь, угрожало быстрой победе в прусском стиле. Результатом были чрезвычайные и жёсткие меры, как предположительно быстрый и эффективный способ обращения с партизанской войной и создания средства устрашения на будущее. Тем не менее, политика обращения к экстремальному насилию как противоповстанческой стратегии во время вторжения во Францию и Бельгию, была слишком коротко живущей для теории о том, что армия Германии всегда обращалась к "абсолютному разрушению", чтобы быть верной. Политика не должна была останавливаться до тех пор, пока не были бы достигнуты цели "окончательного решения" вопроса уничтожения партизан и германского прорыва через французские и британские позиции. Однако на самом деле было обратное; зверства были свёрнуты.

Что же тогда объясняет стремление солдат RIR 16 в конце октября вешать население маленькой бельгийской деревни? Это было соединение шести факторов, которые мы можем только изложить здесь, но не обсуждать в деталях. Первым было ожидание партизанской войны, рождённое из исторического опыта 1870-1871 гг. (и которое в случае полка Листа было внедрено в головы его солдат во время ускоренного обучения в Лехфельде); второе – воспринимаемая необходимость быстрого уничтожения французской военной мощи (но не Франции или французов), происходившее из исторического опыта Пруссии; третье – относительная военная и финансовая слабость Германии; четвёртое – тот факт, что большинство состава полка RIR 16 было плохо обучено как солдаты; пятое – "дружеский огонь", который воспринимался как огонь вражеский; и шестое – более сильное, чем ожидалось, бельгийское сопротивление во время германского продвижения, а также кратковременное использование десятков тысяч бельгийских солдат в необычной форме (или вообще без формы), что создало законченное смятение. Это был вид потрясения, который почти превратил бы состав полка Листа в массовых исполнителей бойни гражданских лиц. Однако, был ли это лишь вопрос времени, прежде чем Гитлер и его товарищи стали бы вовлечены в зверства против гражданских лиц и солдат противника, и существовала ли, таким образом, прямая линия от поведения полка Листа к последующим убеждениям Гитлера, всё ещё остаётся под вопросом. К настоящему моменту, 28 октября, пора было им приготовиться к их первому сражению.

***

28 октября войска всё ещё были в возбуждённом состоянии. В тот день они также пытались сбить самолёт, не осознавая, что самолёт, в который они целились, на самом деле был немецким. Отец Норберт между тем записывал, что они окружены шпионами: "Поскольку противник получал разведданные с башни церкви посредством знаков и отбивания ударами колокола и положением стрелки часов, священнослужители были арестованы и им не было разрешено снова войти в дом пастора". Он сам в своей длинной коричневой монашеской рясе, которую он предпочитал форме, предназначенной армейским капелланам, был принят за шпиона и franc-tireur. "Моё облачение, или монашеская ряса, повсюду вызывала большое возбуждение как среди друзей, так и врагов. Я даже был арестован как шпион из-за моего одеяния. В течение пяти часов я был под пристальным надзором констебля и 15 человек, пока ошибка не была исправлена".

Когда наступила ночь, войска полка Листа несомненно желали, чтобы им разрешили убить цыплят предыдущим днём, поскольку подразделение полевых кухонь было достаточно некомпетентным и потерялось в течение дня. Так что солдаты полка вынуждены были пойти спать голодными в преддверии их первого сражения.

***

В ранние часы 29 октября 349 человек полка Листа проснулись в последний раз в своей жизни. Проснувшись ещё тёмной ночью, они безмолвно маршировали четыре часа по направлению к мерцающим огням горящих деревень в зоне сражения. Многие с нетерпением ожидали своего посвящения в сражение. Для других ожидание сражения, стресс и тяжёлый груз, который они были вынуждены нести, было уже слишком много. Довольно многие из них неожиданно спотыкались и падали в придорожную канаву.

Хотя приближался рассвет, люди всё ещё не могли ничего видеть. Они были окружены густым туманом с видимостью менее 40 метров. Войска пошли в сражение всё ещё одетые в свои хлопчатобумажные шапки и с рюкзаками за плечами. Хорошей новостью было то, что новые партии Gewehr 98, стандартной винтовки вооружённых сил Германии, наконец, прибыли за три дня до того, как Гитлер и его товарищи покинули Баварию. Однако, это была хорошая новость только для британских войск, с которыми солдаты 6-й дивизии собирались встретиться во время своего первого дня сражения, поскольку, как Бассенхйм поведал своему дневнику, солдаты полка не имели понятия, как обращаться с винтовкой Gewehr 98.

Около 6 часов утра Гитлер и его товарищи достигли своего места назначения. Они собрались за вершиной маленького холма как раз за линией фронта. Когда Гитлер заряжал свою винтовку и примыкал к ней штык, он находился в окружёнии свежих немецких могил, сверху которых лежали шлемы павших солдат – явный знак того, что первая война Гитлера, наконец, началась. Фридолин Золледер, который сражался в 12-й роте, позже вспоминал, что командир их роты послал их в битву со словами: "Солдаты, мы должны атаковать! Ведите себя храбро! Удачи!" Целью для полка Листа было сначала обойти холм, затем столкнуться с неприятелем во впадине за ним, и, наконец, пробить себе путь вверх на следующий холм. Главной целью было выбить британцев из фламандской деревни Гелувелт на вершине холма и прорваться по направлению к Ипру. Гелувелт со своим замком восемнадцатого века находился в нескольких километрах к востоку от Ипра на дороге Менин, которая проходила прямо от немецких позиций к Ипру. Вооружённые силы Германии приложили все свои усилия для прорыва через вражеские позиции в этом месте. Кайзер Вильгельм ожидал недалеко от фронта, готовый с триумфом войти в Ипр.

Возможно, в попытке гарантировать то, что личный состав RIR 16 будет с готовностью атаковать, им было сказано, как написал домой солдат 11-й роты, что "у англичан не осталось боеприпасов, и их позиции должны быть атакованы сегодня". Гитлер и его товарищи, между тем, с трудом могли различить, где их противник. Бассенхайм отметил: "Мы едва видели хоть что-то из наших войск или противника из-за тумана". Не только густой туман влиял на зрение солдат полка Листа, но и ландшафт, испещрённый оградами, полями, небольшими лесами, строениями ферм и зданиями деревни, делал почти невозможным увидеть британцев. Как писал домой Вайсгербер, для того, чтобы продвинуться вперёд, им надо было протискиваться через дыры в толстых изгородях через мёртвые тела. Адольф Майер, который служил в роте, позже вспоминал, что он должен был атаковать мимо "смертельно раненных товарищей, и разорванных трупов лошадей и коров".

Когда полк попал под артиллерийский огонь, всё ещё на приличном расстоянии от британских позиций, Бассенхайм полагал, что огонь был направлен на них теми местными жителями, кого им не было позволено повесить в предшествующий день. В действительности же британцы знали о предстоящей атаке потому, что они перехватили сообщение германского радио предыдущим днём.

Как только полк Листа начал атаковать британские позиции, на Гитлера и его товарищей стали сыпаться снаряды. И всё же мощный огневой вал со стороны немцев позволил полку продвинуться. В начале сражения Людвиг Кляйн из 4-й роты выкурил одну из своих двух последних сигар "Мюнхенская Гавана", как если бы он был осуждённым, съедающим свою последнюю еду перед казнью. Однако обстрел всё ещё не мог ничего сделать для ослабления хорошего настроения Кляйна и его товарищей по полку. Они всё ещё думали, что это будет весёлым приятным развлечением. Гитлер позже станет утверждать, что когда вокруг его товарищей разрывалась шрапнель, они кричали "бурное 'Ура!' … в ответ на это первое приветствие Смерти". Вайсгербер отмечал: "Это тотчас же началось снова с криками 'Ура!' по полям". Заявление Гитлера также подтверждается записью в дневнике графа Бассенхайма, который отметил в нём о первых обстрелах, что "войска радовались и шутили по поводу гранат, которые разрывались повсюду вокруг нас". Описанное здесь поведение вполне может быть понято, как высвобождение напряжения и беспокойства, которые накопились в преддверии битвы. Можно также интерпретировать шутки солдат полка Листа как способ справиться со страхом через юмор висельника, а не через признаки уверенности.

Вследствие приказа, полученного войсками 6-й дивизии, есть серьёзные основания полагать, что крики солдат полка Листа "ура" в сражении не следует принимать ни как свидетельство "за", ни как свидетельство "против" существования энтузиазма среди солдат RIR 16. Выкрикивание "ура" не обязательно было в действительности неожиданным и неподдельным выражением чувств и взглядов солдат полка Листа; Гитлеру и его товарищам было приказано кричать "ура", как только они вступили на позиции врага.

Солдаты полка без оглядки бросились вперёд. Когда они пересекли британские окопы, они не проверили, очищены ли они уже или нет, что привело к тому, что британские солдаты стреляли в них как спереди, так и сзади. Командир взвода Кляйна продолжал кричать: "Подняться в атаку! Марш, марш!" В какой-то момент, когда его роте было приказано отойти, Вайсгербер, явно игнорируя приказ, закричал своим солдатам: "Стоять, огонь!" Он вспоминал: "Вокруг меня было около ста человек, последовавших моему приказу и открывших беглый огонь по англичанам". Однако то, что солдаты продолжали наступать, не поворачивая назад, частично обязано тому факту, что они не могли вынести мысль о том, что им придётся смотреть в лица своих товарищей. Вайсгербер говорил своей сестре: "Ужасно, как мои товарищи падали вокруг меня с ранениями. Я не мог ни на что это смотреть, так что продолжал глядеть вперёд и совсем не оборачивался".

Гитлер станет позже утверждать в Mein Kampf, что среди близкого боя они слышали солдат, поющих то, что станет национальным гимном Германии в 1922 году: "Германия, Германия превыше всего, превыше всего в мире" – песню, что станет вызывать содрогания по всему миру с 1939 до 1945 года. Гитлер заявлял, что "с горящей любовью к родной стране в своих сердцах и с песней на устах наш молодой полк вступил в дело, как будто идя на танцы". Хотя в самом деле имеются некоторые свидетельства того, что немецкие солдаты пели патриотические песни на фронте в начале войны, заявление Гитлера, что они пели "Германия, Германия превыше всего" не заслуживает доверия. Ни в одном описании сражения того времени, ни в брошюре 1915 года о полке Листа, содержащем сообщения о 1-й битве на Ипре, нет упоминания о песне. Даже в двух письмах, что Гитлер написал в декабре и феврале знакомым в Мюнхен, которые в больших подробностях описывают сражение (и в гораздо больших деталях, чем в Mein Kampf), нет упоминаний о песне. Единственное упоминание о солдатах, поющих во время сражения, это повествование Золледера в официальной истории полка. Однако здесь ссылка на "Дозор на Рейне", и утверждается, что солдаты пели песню, чтобы опознать друг друга в хаосе сражения. Подобная практика также использовалась в соседнем полку. Подобным образом, в соответствии с повествованием конца 1915 года, солдаты полка Листа пели "Дозор на Рейне" во время первой церемонии награждения Железным Крестом 8-го ноября 1914 года. Между тем в сообщении о том же самом событии в официальной истории полка от 1932 года песня мутировала в "Германия, Германия превыше всего".

Заявление Гитлера в Mein Kampf и рассказ, появившийся в официальной истории полка 1932 года, в соответствии с которым полные энтузиазма молодые немецкие добровольцы маршировали навстречу пулемётному огню под Лангемарком (немецкое обозначение для 1-й битвы под Ипром) с песней "Германия, Германия превыше всего" на устах, когда их косили британские пулемёты, следует рассматривать как происходящие из послевоенного националистического мифа.

Хорошее настроение среди баварцев длилось недолго. В то время, как они бежали через поле у Гелувелта, ранения и гибель солдат множились. У британского пулемётного взвода, расположившегося внутри ветряной мельницы Гелувелта, случился необыкновенный успех при выкашивании солдат полка Листа, как и у британских солдат, которые из укрытия табачного поля как раз у деревни убивали одного за другим продвигающихся баварских солдат. Однако вследствие острого недостатка пулемётов в британских экспедиционных силах большинство немецких солдат в 1-й битве у Ипра погибло в результате винтовочного огня, факт, который Гитлер предпочёл не отметить. В письме к Эрнсту Хеппу, знакомому из Мюнхена, Гитлер писал, что у него и его товарищей не было защиты от огня британцев: "Поскольку у нас не было прикрытия, нам пришлось просто продолжать давить. Наш капитан вёл нас теперь. Затем вокруг меня начали падать люди. Англичане обратили свои пулемёты на нас. Мы упали на землю и ползком пробирались по канаве". В течение дня солдаты полка будут вовлечены в рукопашные схватки, часто с применением штыков и пользуясь винтовками как дубинами. В письме Гитлера его знакомому в Мюнхен всё это выглядело очень героическим и победным: "Мы пересекли поле с молниеносной скоростью, и после множества кровавых рукопашных схваток мы выбили их множество из их окопов. Многие вышли с поднятыми руками. Те, кто не сдались, были уничтожены. И мы очищали окоп за окопом".

Реальность была менее героической. У баварцев было преимущество от того факта, что у их противников – подразделений из Йоркского полка, 1-й гвардии Coldstream, 1-го Black Watch ("Чёрного Дозора"), 1-й гренадерской гвардии и 2-й горцев Gordon – истощились боеприпасы и энергия после недель сражений. Тем не менее, в рукопашной схватке солдаты полка Листа с их двумя месяцами обучения, отсутствием боевого опыта и хлопчатобумажными шапками всё же не могли быть равными противниками для уставших, но опытных профессиональных британских солдат. Гитлер заявлял, что на 29 октября "мы потеряли почти всех наших офицеров, и наша рота осталась только [неразборчиво] с сержантами". Он также отметил, что был единственным солдатом отделения (Haufen), в котором он сражался, кто пережил тот день. Это было огромным преувеличением. В действительности общее число солдат из 1-й роты Гитлера, убитых 29 октября, было 13 человек – едва более чем отделение. Это означало, что если все солдаты отделения Гитлера, кроме него, погибли в тот день, то все другие отделения роты едва ли потеряли хоть одного солдата, что чрезвычайно невероятно. В любом случае непохоже, что Гитлер выжил из-за своих превосходных способностей сражаться. Он был довольно слабым молодым человеком с ограниченной военной подготовкой, которого отвергли для военной службы власти Австрии из-за его неудовлетворительного физического развития менее, чем за год до начала войны (они в конце концов поймали его после его попытки уклониться от призыва). Так что почти определённо он просто старался остаться живым, зная, когда пригнуться, чем пытаться напасть на какого-либо закалённого в битвах солдата шотландского полка.

В своём письме Гитлер утверждал, что, когда после нескольких часов сражения он и его товарищи нашли командовавшего ими майора – графа Юлиуса фон Цех, бывшего губернатора Германского Того, – "лежащим на земле с разорванной грудью и среди груды тел вокруг него", они "кипели от ярости". Гитлер заявлял, что все они закричали адъютанту Цеха, лейтенанту Бернхарду Пилоти, сыну выдающегося профессора права, который был единственным офицером поблизости: "Лейтенант, веди нас в атаку". … и так мы пошли влево к лесу, поскольку мы, возможно, не смогли бы пройти по дороге. 4 раза мы атаковали только для того, чтобы быть отброшенными". Это был, возможно, пример хвастовства Гитлера и приукрашивания истории через более чем три месяца после события. Свидетельство в день сражения подтверждает, что после нескольких часов сражения с множеством потерь солдаты полка Листа обнаружили, что их нервы не позволяли им сражаться в войне, которую они хотели вести. Их крещение огнём было, несомненно, не таким, какое они наивно представляли себе во время своих учебных маршей в Лехфельде.

У оказавшегося свидетелем смерти своего лучшего друга Ойгена Рота отношение к войне трансформировалось. В то время, как раньше днём он охотно бросался вперёд, теперь Рот просто бросался на землю и ждал окончания сражения. Когда к вечеру граф Бассенхайм приказал своей роте снова пойти вперёд, он был вынужден отдать приказ не менее трёх раз, прежде чем его люди начали двигаться. Более того, во время битвы несколько человек 1-го батальона Гитлера ушли в самоволку и вернулись в полк только через неделю или около того после окончания битвы.

Британские войска, которые пытались противостоять продвижению полка Листа, 29 октября получили незатребованную помощь от других германских подразделений: много людей из полка Листа были убиты "дружеским огнём". Причиной этого было то, что другие германские войска ошибочно приняли солдат RIR 16 за британские войска из-за их серых хлопчатобумажных шапок. Как в 1939 году вспоминал Ганс Рааб из 12-й роты, который в 1918 году попадёт в газовую атаку вместе с Гитлером, "это был первый чёрный день для нас, когда наши вюртембержцы и саксонцы ошибочно приняли нас за английские войска, потому что нас отправили в бой на линию фронта и потому что мы носили шапки ландштурма [т.е. подразделений, состоящих из необученных новобранцев и очень старых резервистов] с серым верхом (именно как полк Листа, когда они пошли в бой). Они по ошибке приняли нас за врага и в нас стреляли сзади, отсюда большое число потерь".

То, что кто-либо из полка Листа выжил в первый день сражения, было следствием недостатков у британцев, которые были их противниками. Временами казалось, что британские войска, сражавшиеся вблизи Гелувелта, и полк Листа соревновались в том, кто более неэффективен и некомпетентен. Британские войска окопались в защитных сооружениях и в окопах, которые не были соединены в деревне и вокруг неё. Фактически не было связи между различными контингентами. Более того, заклинило два пулемёта, предназначавшихся удерживать баварцев на расстоянии, а патроны, выданные британским войскам в Гелувелт, были в большое количество слишком большими и не подходили к их винтовкам. Далее, у артиллерии было только по девять снарядов на орудие. Когда битва уже была в полном разгаре, резервы 1-й гренадёрской стражи, которые располагались рядом с деревней, отправили в тыл для завтрака, так как гренадёрская стража не знала, что происходит.

После первого дня сражения, по завершении которого Гитлер и солдаты его роты вынуждены были отойти "медленно ползком по-пластунски", полк Листа воевал у Гелувелта и соседней деревни ещё три дня. К концу второго дня битвы, который был дождливым и холодным, батальон Гитлера пробился вверх до середины холма к Гелувелту. Однако его батальон был теперь едва ли размером в роту. Его новый командир, капитан Франц Рубенбауэр, напрасно доказывал вечером 30 октября, что солдаты батальона чрезвычайно выдохлись. Продолжение атаки на следующий день, доказывал он, наверняка приведёт к смерти большинства его людей. Мнение Рубенбауэра было проигнорировано, так как прислушаться к нему означало бы признать то, что Германия проиграла гонку к морю и что прорыва к Парижу не будет. Сражение должно было продолжаться, и оно продолжилось.

31 октября солдаты 3-го батальона 16-го полка в совместном усилии с вюртембергскими и саксонскими войсками смогли в жестокой рукопашной схватке занять Гелувелт. Позже в этот день 3-й батальон был неожиданно атакован, что привело к множеству потерь, когда войска 2-го Ворчестерского полка неожиданно попытались отвоевать парк замка Гелувелт, находившийся как раз снаружи деревни. Британский майор позже вспоминал, что земля у замка "изобиловала телами и обломками оборудования, винтовками, головными уборами и шлемами приведенного в замешательство противника". Дневные потери включали командира RIR 16, полковника Юлиуса Листа, который был убит при входе в парк замка Гелувелт, равно как и полковой адъютант лейтенант Филипп Шнитцляйн, который был ранен. Гитлер и солдаты его батальона были счастливее. Пока их товарищи из 3-го батальона сражались за каждый дом, Гитлер и солдаты 1-го батальона провели атаку на Гелувелт в относительной безопасности бывших британских окопов снаружи парка замка Гелувелт.

Гелувелт был теперь под контролем немцев, но их цель взять Ипр так никогда и не осуществилась. Британцы позже будут говорить о сражении вокруг Гелувелта между 29 и 31 октября как о "трёх великих днях", понимая, что успех немцев у Гелувелта мог бы изменить исход войны, но что британцы устояли перед баварско-саксонско-вюртембержской атакой. Фронт теперь протянулся на всю длину от швейцарской границы до Ла-Манша. К 11 ноября фронт у Гелувелта продвинулся не более, чем на 3 километра в направлении Ипра. Здесь он будет более или менее оставаться до по меньшей мере второй половины 1917 года. Позиционная война началась.

После нескольких первых дней сражения Оскар Даумиллер, протестантский капеллан 6-й запасной дивизии, был потрясён увиденными им ужасами. Ему также было страшно наблюдать, насколько глубоко сражение изменило солдат полка Гитлера и родственных полков: "Ужасно видеть мучения, неописуемые раны; ужасно видеть, как раздор, который никак не прекращался, разрушил сердца [войск]". И всё же Даумиллер отчаянно старался найти смысл во всех ужасах войны, замечая: "Тем не менее радостно видеть, насколько все они стремятся к Богу… Набожность, с которой они все слушают молитвы, прекрасна… Снова и снова слышны слова: Мы с радостью вытерпим всё, если только это будет означать, что наше Отечество в безопасности".

В течение битвы войска 6-й дивизии испытали резкое изменение представлений о своих противниках. Как отметил отец Норберт в своём дневнике, "англичане поразительно смелые и опытные солдаты". Результат был такой, что ни одна сторона не получила преимущества от битвы: "В один момент наши войска шли вперёд, в следующий они вынуждены отходить назад". Это не остановило Гитлера от представления сражения как триумфа. "Мы разбили англичан", - заявлял он в письме 3 декабря. Подобным образом командир полка полковник Юлиус Лист объявил 29-го октября, в вечер неудачи у Гелувелта: "Враг выброшен со всех своих позиций, пленных несколько сотен". Полк Листа стремился представить свой провал как триумф, чтобы потери первых четырёх дней сражения не были напрасны. А потери были ошеломляющими.

Вайсгербер писал своей жене: "Половина полка мертва или получила ранения". В соответствии с Гитлером потери были даже больше. "К концу четвёртого дня сражения, – писал он, – наш полк уменьшился с 3600 человек до 611. Тем не менее, мы разбили англичан". Это составляло степень потерь 83 процента. Гитлер не слишком ошибся со своими цифрами: в действительности полк потерял примерно 75 процентов, уменьшившись с примерно 3000 человек до 725, а офицеров с 25 до 4. По оценке Адольфа Майера полк уменьшился до размера батальона. Вайсгербер, которому было теперь 36 лет, всё ещё верил, что в конце концов Германия выиграет войну. Он писал своей жене, что он хорошо справляется с войной: "Я выдерживаю всё столь же хорошо, как и самый молодой человек, возможно даже лучше. Надеюсь, это так и будет продолжаться. Сейчас два дня отдыха. Затем обратно под открытое небо с артиллерийскими обстрелами". Однако своим друзьям он писал менее смягчённые письма. Он рассказывал одному другу, что вынужден был вытерпеть "четыре ужасных дня", заключая: "Что я пережил, это будет достаточно". Другому другу он выражал обеспокоенность о том, как много людей ещё должны будут умереть в войне и что лежит впереди.

Высокая степень потерь среди солдат полка Листа была, разумеется, скорее результатом ранений, чем смертей. Среди раненых были Ганс Рааб, Артур Родль, 16-летний доброволец из Мюнхена, и Фридолин Золледер, который был ранен пулей в живот. Счастливчики, такие как граф Бассенхайм, просто заболели и были отправлены домой. Людвиг Кляйн писал домой, что его перевели из полевого госпиталя в госпиталь в Лилле, так как все они были безнадёжно переполнены ранеными 1-го Ипра. Поскольку вся питьевая вода из колодцев в регионе была исчерпана, умирающие и мучившиеся жаждой раненые солдаты из RIR 16 вынуждены были пить воду, которая выглядела как жидкий навоз.

Их боевое крещение было совершенно отличным от того, что ожидали солдаты полка Листа. Примерно четверть всех немецких потерь произошла в течение 1-й битвы у Ипра. Только лишь в первый день погибли 349 человек полка Листа, но оставшиеся дни 1‑го Ипра были не менее кровавыми. К 24 ноября, концу 1-го Ипра, погибли 725 солдат полка – или приблизительно каждый четвёртый. Гитлер, тем не менее, всё ещё был жив. Выживание Гитлера частично было обязано его назначению в 1‑ю роту. Если бы он был назначен в любую из рот 3-го батальона, у него было бы вдвое больше шансов погибнуть во время первых семи дней сражения. Если бы его отправили с Людвигом Кляйном в 11‑ю роту, то шанс у него сегодня быть погребённым в некоей могиле во Фландрии и шанс существенно иного двадцатого столетия были бы даже в три раза выше, чем те, что были у него во время его службы в 1‑й роте. Горцы Black Watch и военнослужащие полка Coldstream упустили свою блестящую возможность убить Гитлера в первый день сражения полка Листа.

Вскоре положение Гитлера в полку должно будет измениться таким образом, который отдалит его от фронтовых солдат полка. К концу 1‑го Ипра всё ещё было неясно, должен ли будет опыт созерцания сотен своих убитых или раненых британскими солдатами товарищей привести к ожесточению и политизации людей 16‑го полка. Во всяком случае, в разгар Второй мировой войны Гитлер будет утверждать, что этот опыт заставил его начать верить в то, "что жизнь является постоянной ужасной борьбой".