Пирамида предков

Глава 11

Я готова открыть свою душу для всех этих людей, которые жили до меня, ведь без них меня не было бы, я считаюсь с ними, я не делаю попыток опровергнуть их существование, я не отделяю себя от них. Я не переживала с ними радости и заботы, я не несу ответственность за их поступки, но что-то перешло от них ко мне, есть во мне, и в душе, и в теле, это заметно, это не опровергнуть, нос у меня бабушкин, а она, в свою очередь, унаследовала его от своей матери, у меня такой же плоский затылок как у деда по материнской линии, и у мамы такой же затылок, и у ее сестры тоже. Листая альбом, который достался мне от отца, я замечаю и другие черты сходства; к сожалению, от семьи матери сохранилось совсем немного фотографий. Я поселяю их в своей памяти, я постепенно осознаю, что они жили, все эти садовники, крестьяне, ремесленники, лесник и директор фабрики строительных материалов, потомственный почтмейстер и его дочь; отдавшая чужим людям своего внука и поэтому виновная в ранней смерти ребенка; я вспоминаю обоих самоубийц, Игнаца и Ганса, вспоминаю все, что они делали и что собой представляли, и ту местность, где они жили, и тот язык, на котором они говорили, я ищу в книгах, на открытках и старых фотографиях изображение местечек, деревень и городов, которые были для них родиной, я размещаю эти пейзажи, деревни и города на белом фоне, я дополняю все, что не могу найти на фотографиях, чужими воспоминаниями, я собираю мозаику.

Я хочу все знать, я пытаюсь понять, хочу найти нить, которая разорвана, я не хочу быть отделенной от них, я не хочу быть началом, я хочу быть продолжением, связующим звеном между тем, что было раньше, и тем, что будет потом. Я хочу составить из пейзажей, деревень и городов, из домов и живущих в этих домах людей, из того, что я узнаю об этих людях, нечто такое, что можно назвать целым. У меня ностальгия по этому целому, а совсем не по месту, в котором я родилась.

Напишите, пожалуйста, кратко и четко, не более чем тридцать строк.

Если нет особенной необходимости, я не заполняю анкеты, я рву их и выбрасываю. Я не верю, что понятие родина можно вывести в устраивающей всех формулировке из ста тысяч тридцатистрочных ответов.

Родина, говорит Бернхард, это такое место, где у тебя есть право жить и умереть, быть похороненным, внесенным в списки жильцов, в приходскую книгу, где обозначены дата рождения и дата смерти, — это и есть право на родину. Построить дом, если у тебя есть на это деньги, купить кровать, стол, шкаф, стул, второй стул для жены, для мужа, нет, не просто купить, еще и поставить туда, где ты обеспечил для этого место, без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Родить детей, внести их в список рожденных, в приходскую книгу, в список городского магистрата, в список общины, отправить их в школу, вырастить, сказать им: это ваша родина.

Родители произносят слово родина очень редко. Если они говорят о прежних временах, то скажут лишь: тогда, у нас дома. Тогда, у нас дома, было так-то или так-то. Дома, или просто в Б.

В Б. у нас было то-то, в Б. произошло то-то или то-то, в Б. к нам пришел тот-то или тот-то, — в Б. мы поступали так или эдак. Они избегают слова «родина», они говорят о ней описательно.

Только однажды, когда разговор зашел о том, как им пришлось уехать из дома, мать сказала: тогда у нас не было родины, мы были безродными, мы не знали, куда идти, мы почувствовали, что нас вытолкнули, у нас возникло ощущение, что мы не имеем права жить. По слову тогда, которое мать употребила в самом начале рассказа, можно заключить, что теперь она уже не безродна, что ту квартиру, которая была ей родным домом, дом, в котором находится эта квартира, город, в котором стоит этот дом, страну, на карте которой можно найти этот город, — все это вместе она рассматривает как свою родину, что понятие новая родина, которое сейчас очень в ходу, и противопоставляется старой родине, для нее наполнено смыслом.

Молодой человек, с которым я после встречи с читателями разговорилась о современной литературе, в частности, и о том, что надо понимать под литературой о родном крае сказал: весь мир — мой край родной!

В каком-то сборнике афоризмов я нашла поговорку, переведенную с русского: кто везде как дома, тот всегда в гостях.

Один американец, родители которого на рубеже столетий выехали из Польши, в 1977 году возвращается в Польшу уже пенсионером, он ни слова не знает по-польски и в интервью говорит журналисту, что никогда не забудет тот первый шаг, который он сделал на польской земле. У него появилось чувство, будто он дома.

Одна немецкоязычная семья из Польши выезжает в Германию, их семнадцатилетний сын не хочет ехать с ними, для него Польша — родина, он хочет остаться в Польше, но разрешение на выезд родители добывали в первую очередь из-за него. У него жизнь должна быть лучше, чем у них. Парень в конце концов соглашается, но, едва только поезд трогается, он вдруг ощущает сильную тоску по родине и выпрыгивает на ходу.

Папа Иоанн Павел II прибывает в Польшу на самолете, сходит с трапа, преклоняет колени и целует землю своей родины.

Сотни мужчин и женщин, многие годы назад выехавшие в Соединенные Штаты, приезжают на большую встречу бургенландцев в Австрию, они привозят с собой детей, чтобы показать им родину.

Я знаю одного пожилого человека, он родом из Южной Моравии, говорит отец, он каждый день посещает одно и то же кафе, только из-за того, что на бумажной упаковке сахара, с которым он там пьет кофе, написано: лунденбургские сахарные фабрики.

У него тоска по родине, говорю я.

Недавно на похоронах одного нашего близкого родственника (дядя всегда лелеял надежду съездить на старую родину), когда один из гостей вышел вперед, достал из кармана маленький мешочек и высыпал содержимое мешочка на могилу, мой маленький сын стал спрашивать, что было в этом мешочке. Я сказала, что там, наверное, была земля из тех Мест, где дядя родился и где он прожил долгие годы. И хотя я испытываю почти физическое отвращение перед словами земля родины, мне стыдно, когда бы я ни произносила эти слова, за то, что мы забыли их настоящий смысл.

Я свою родину не покину, так сказал дедушка, отец матери, хотя за несколько недель до окончания Второй мировой войны по ночам был слышен гул артиллерий приближающегося фронта и все знали, какой опасности подвергаешь самого себя, женщин и детей, если останешься. Повозка стояла перед домом, Генрих согнул железные прутья полукругом, их собирались привинтить к повозке, бабушка сшила полотнища из грубого льна, их нужно было натянуть на дугообразные железные прутья. В повозку загрузили теплые вещи, продукты, свиной жир, немного вяленого мяса, хлеб, самую необходимую кухонную утварь, матрасы, чтобы детям было помягче, а рядом с детьми устроили место для обеих женщин, для бабушки и тети Хедвиг, Анниной тетушки, впереди в повозке, на доске, положенной поперек телеги и прибитой гвоздями, должен был сидеть дедушка с поводьями в руке, ему пришлось бы иногда идти рядом с лошадьми, чтобы им было не так тяжело. Известная картина, мы часто ее наблюдали, когда беженцы из других областей, куда уже докатился фронт, проходили через наш город, мы наблюдали, как они проезжают мимо, глядя на них из окон своих надежных домов, из этих якобы надежных крепостей.

Дедушка, отказываясь спасаться бегством от приближающегося фронта, думал не только о подворье и доме, которые он построил собственными руками, без всяких долгов (а еще он выплатил брату его часть наследства, свою же долю ссудил другу, чтобы тот съездил в Америку, но друг не вернулся, а еще дал дочерям денег на приданое, а зятю — на первую машину), — он думал не только о пашнях и виноградниках, но и о скотине (потому что кто же о ней позаботится, ведь животные оголодают, заболеют, сдохнут, ведь ни у кого не найдется времени позаботиться о них, крестьянин не оставляет свой двор без присмотра, как городской житель — свою квартиру), он употреблял слово родина в его простом, очевидном смысле; это слово в устах деда, которому тогда было уже семьдесят лет, звучало вообще без всякого пафоса, и нельзя было вообразить никакого другого слова ему в замену. Много позже моя двоюродная сестра, дочка тети Хедвиг, рассказывала, что дед, когда после окончания войны им пришлось покинуть свой дом и свою страну, взял ее за руку и повел по полям. Посмотри еще раз на свою родину, сказал он, чтобы потом ты могла о ней вспоминать.

Тогда мне только что исполнилось семь лет и я почти ничего не понимала, рассказывает моя двоюродная сестра, но голос дедушки звучал так, что я не решалась поднять глаза. Всю дорогу, пока мы шли, я смотрела в землю.

Когда я сегодня употребляю слово родина, говоря о местах, из которых я родом, или слышу от кого-то это слово, которое я сама, между прочим, произношу очень редко, я всегда вижу перед собой поле, а на нем какие-то растения, какие-то листочки или вьющиеся стебли, может быть, это было поле, засеянное бобами или горохом, я уже часто над этим думала, эта картина иногда даже снится мне.