Пирамида предков

Глава 17

Пока я пишу, мне становится ясно, как мало Анни понимала из того, что тогда происходило, и как много я уже забыла. Я подношу лупу к глазам, склоняюсь над фотографией, сделанной почти сорок лет назад в ателье фотографа Камилло в Брюнне, ищу в обезображенном нелепой причёской детском лице знакомые черты, задаю вопросы, на которые не найти ответа.

Россия связывалась в моем восприятии с темно-зеленым цветом, бесконечная равнина, бескрайнее море, отливающее синевой, хотя на карте это место было закрашено безобидным, дружелюбным, светло-зеленым цветом. Киев — яркое, белое пятно, Днепр — розовая река, Одесса — темно-красная пенящаяся волна, которая, поднимаясь из зеленых глубин, обрушивается в темно-синюю пучину.

Анни сидела за партой, перед ней на парте лежали учебники и тетради, она глядела в окно и была погружена в цветные, красочные мечты. Говорила ли она с кем-нибудь об этом? Едва ли, ведь от одноклассников ничего, кроме насмешки, она не ждала.

При большем прилежании могла бы достигнуть большего, было написано старинным витиеватым почерком в ее табеле, желательна более активная работа на уроке.

В сентябре начались уроки латыни. Когда они обедали всей семьей, Генрих проверял за столом, как Анни выучила латинские слова и грамматические формы, Анни должна была тут же отвечать, не размышляя, знать наизусть поговорки, amicus certus, si tacuisses.[6] Плохо было, если ответ не следовал сразу за вопросом, отец строго поглядывал на нее, атмосфера в столовой была словно наэлектризована. Загруженный работой Генрих постоянно находился в нервном напряжении, после начала войны с Россией он то молчал, то разражался целыми речами; комок нервов, говорила мать. Ему нравилось проверять знания латыни у своей двенадцатилетней дочки, он радовался, что может хоть немного отвлечься.

В лагере переселенцев теперь жили немцы из Болгарии, их жены рожали не так много детей, как бессарабские женщины, но многие из них болели заразной болезнью глаз, и лечение было очень трудоемким.

Частая проверка знаний латыни за обедом, воспоминание, которое осталось, боязнь не’ответить, радость, когда хвалили, не только отец, но и в школе. Анни начала получать хорошие отметки за то, что она назубок знает спряжение глаголов и бегло переводит. К ней, конечно, относились бы в школе лучше, если бы она вдобавок к знаниям могла во время игры (мяч над сеткой, народный волейбол) принять мяч, сильно закрученный игроком команды противников, и послать его обратно, но она постоянно пропускала мячи и роняла их, если мяч летел ей в живот или в грудь. Она как была, так и осталась неуклюжей и никак не могла стать шустрой, как гончая.

Латинские слова, контрольные по математике, домашние задания, игра на пианино, открытый бассейн летом и осенью, книги, игры с друзьями. Фильм Подводные лодки идут на Запад. Специальные сообщения, которые передавались по радио, Анни слушала их вполуха, странные незнакомые названия русских и украинских городов, рек, разговоры взрослых о том, что теперь проводятся венчания на расстоянии, жених выражает свое согласие на фронте, в присутствии своего командира, а невеста — в присутствии государственного служащего у себя дома, на родине, или вообще, на одной из радиостанций центральной радиосети Германии, после венчания новоиспеченной паре разрешалось поболтать друг с другом по радио.

Ты не хочешь так жениться? Нет, конечно нет, но это ведь хоть какое-то решение, если бы подобных свадеб не было, на свет появилось бы огромное количество внебрачных детей.

И вообще, сейчас рождается больше детей, чем в мирное время. И намного больше мальчиков, чем девочек, в военное время всегда так бывает, это естественная замена погибшим мужчинам. Адельхайд Критч тоже подарила фюреру ребенка.

(Это ты выдумала, говорит мать, такого у нас никто не говорил.

Но я все-таки уверена, что Анни слышала эту фразу — кто-то из взрослых обмолвился. А иначе почему Анни с такой смесью любопытства, почитания и недоверия смотрела на Адельхайд Критч, которая вернулась после долгого отсутствия в Б., полногрудая, уже почти взрослая женщина с походкой враскачку, со светлыми, спадающими на плечи волосами и высокомерным выражением лица? Прошло много времени, прежде чем Анни успокоилась и забыла об этом.)

* * *

Мы утешаемся удобным словом случайность, когда люди вдруг одновременно пишут друг другу письма, когда звонит телефон, а у нас как раз появилось чувство, будто он именно сейчас должен зазвонить, когда мы встречаем на улице человека, которого давно не видели и о котором как раз сейчас подумали, причем встречается он нам в таком месте, где его вроде бы никак не должно быть, когда во сне мы видим то, что несколько позже действительно происходит, или когда придуманные нами истории однажды действительно происходят. Мы уже свыклись с тем, что существуют взаимосвязи, силы, которые освобождаются, когда очень напряженно думаешь о какой-то вещи или человеке, сцепления, которым (еще) нет объяснения.

Я, Анна, видела во сне карту России, которая висела в комнате у отца и по которой он следил за перемещением линии фронта, когда выкраивал немного времени. Передо мной во сне была карта России, западная часть, громадная белая плоскость, совсем не то темно-зеленое море, которое Анни поначалу представляла себе, плоскость, окаймленная светло-зеленой границей. Города Сталинграда на этой карте не было, когда начались бои за Сталинград, отцу нужно было повесить на стену своей комнаты новую карту, но он не повесил.

Через несколько дней после этого сна я зашла в магазин в центре Вены, чтобы купить путеводитель для задуманной поездки в Грецию, там я увидела на прилавке стопку старых географических карт и стала перебирать их, пока продавец был занят с другими клиентами. Среди старых, частью пожелтевших, более или менее поврежденных листов был один, наклеенный на упаковочный картон, оборванный по краям и почти расползшийся от влаги: Россия, западная часть, огромная белая равнина в светло-зеленой окантовке.

Эта карта явно не висела на стене в гостиной, это было по ней видно, места сгиба прорывались, их снова склеивали, кто-то, кто пережил ужасы двух русских зим, носил ее в своем ранце, обозначал на ней линию фронта, держа карандаш в онемелых от холода пальцах, замерзая, отмечал места, близ которых шли бои. Я спросила, сколько стоит эта карта, стоила она совсем дешево, я купила ее и принесла домой. Дома я прикрепила карту кнопками к стене в своей комнате и стала читать названия мест, которые были обведены красным карандашом: Одесса, Николаев, Киев, Смоленск, Минск и Витебск, Орел и Брянск, Днепропетровск, Севастополь, Харьков, Курск. Москва тоже была обведена красным кружком. (Чтобы найти Сталинград, нужна была другая карта, но ее я, пожалуй, никогда не повешу.)

Я пытаюсь пробиться сквозь десятилетия, туда, к малышке Анни, которая стоит в комнате отца перед картой России, читает ему по слогам неизвестные названия, пытается правильно их выговорить: к двенадцатилетней худенькой девочке, которая с нелепой шестимесячной завивкой сидит в самой нижней клеточке нарисованной мною пирамиды; с прямой спиной; склонив голову набок, к Анни, которая стоит в комбинированном платье в каком-то саду под яблоней, к той, что стоит на валуне, в пальто на меху, рядом со своей подругой Хельгой. Снимок был сделан однажды утром в воскресенье, осенью 1941 года, обе девочки — в широкополых фетровых дамских шляпах, которые не шли к их детским лицам, края шляп были подбиты полоской фетра другого цвета, в соответствии с модой, а спереди поля были чуть-чуть загнуты вниз, ты помнишь, это было тогда так модно.

Назад к Анни, которая снова собирает деньги для Акции зимней помощи фронту.

(Еврейский капитализм, плутократы и большевистские акулы объединились, чтобы уничтожить Германию, детище национал-социалистического сообщества народов, и расцветающую под ее надежной защитой новую Европу. И акция зимней помощи фронту 1941/42 годов покажет нашим врагам, что мы непобедимы!)

Анни, которая тащит за собой тележку: мы собираем тряпье, обрезки дерева, железо и бумагу, волосы, оставшиеся от стрижки. Дяде Герману все это нужно для четырехлетнего плана.

Анни, двенадцатилетняя, все еще во власти странного смешения впечатлений, по-прежнему мечущаяся между мечтами и реальностью.

Случайно подслушанные разговоры взрослых: всех немцев Поволжья русские переселили в Сибирь.

Стал известен план американского президента: Германию, после того как она проиграет войну, лишат источников добычи угля и железа, конфискуют запасы металлов и продукцию машиностроения, выселят жителей из городов и предпримут другие меры, которые заставят ее жителей существовать исключительно за счет сельского хозяйства.

(Разве Анни не слышала постоянную похвалу крестьянскому сословию, разве ей не твердили все время, что немецкий народ должен стать народом крестьян!

Крестьянская сметка, крестьянский кулак — без них не обойтись никак. Они — государства надежный оплот, мы с ними врага победим — и вперед! Слава стране, что их чтит и блюдет.

Верность родному очагу, привязанность к земле и родине, деревенская община: питательные силы, которые надо крепить всеми средствами.

Нет, о новых местах поселения у Анни в школе речи не было, никто не спрашивал ее, не хочет ли она когда-нибудь крестьянствовать в военном поселении на востоке.

А у нас, говорит Бернхард, об этом говорили. Однажды в школу пришла комиссия, учеников спрашивали, какие у них планы на будущее. Его друг Гюнтер ответил, что он намеревается стать крестьянином-воином на востоке.)

В связи с войной в России упоминалось все время одно и то же имя: Наполеон.

Наполеон, который потерпел поражение в России, его солдаты замерзали в снегах и льдах русской зимы, солдат сломила русская зима.

Этого с немецким вермахтом никогда не случится, говорили одни, это абсолютно исключено, ведь человек теперь уже не брошен на произвол судьбы, на съедение диким зверям, все-таки теперь существуют железные дороги, у нас есть грузовики, самолеты и танки, таким образом, обеспечено снабжение, солдаты хорошо вооружены.

Война с Россией, говорили другие, конечно, представляет собой тяжелое испытание для немецкого народа, но, в конце концов, в мировой войне накоплен некоторый опыт, и этот опыт учит нас, что фюрер не безумец, он точно знает, что нужно делать, чтобы катастрофа не повторилась.

Но были люди, например Генрих, которые ничего не говорили.

Наполеон, который, возможно даже, был немцем по происхождению. (В научных кругах появилось предположение, что род Бонапартов происходит от осевших в Генуе и живших там с XI по XIV век отпрысков рода Кадолингов.) Наполеон, который называл англичан лжецами, ведущими себя как подлые разбойники с большой дороги, спекулирующие кровью Испании, которые, взбаламутив всю Европу своими интригами и обещаниям, втайне озабочены были только собственной безопасностью, торговыми выгодами, своей властью над морями и мировой монополией.

Генералы, которые, видимо, об этом знали, писали длинные исследования, делали сравнительный анализ, Наполеон — Гитлер, французы и немцы, чтобы уничтожить нелепые предположения, страхи, опасения, переубедить пессимистов, но это им, конечно, не удалось.

Стоит лишь бросить взгляд на карту, сказал учитель географии, что же мы увидим? Немецкие солдаты на восточном фронте, немецкие солдаты на севере, где северное сияние расцвечивает небо красными лучами, немецкие солдаты в песках Африки, немецкие солдаты, которые на морских побережьях держат неприятеля под постоянным наблюдением.

Говоря это, он проводил указкой воображаемые линии фронта на большой карте, которая висела на черной доске.

В конце октября немецкие войска были всего в шестидесяти километрах от Москвы, бывший хозяин карты России, которая теперь висит на стене в моей комнате, отметил захваченные пункты.

На Москву сбрасывали зажигательные и разрывные бомбы.

Сообщали, что по приказу Сталина Москва взлетит на воздух, если немцы действительно до нее дойдут.

В кино шли фильмы Возвращение домой и Товарищи с Вилли Биргелем и Карин Хардт.

В новой одежной рейхскарточке было теперь всего 120 клеточек, на тридцать клеточек меньше, чем в прошлые годы, кроме того, она была рассчитана не на двенадцать месяцев, как раньше, а на шестнадцать. Из 120 клеточек двадцать разрешалось использовать только по особому распоряжению.

Чтобы купить мужской костюм, нужно было истратить восемьдесят клеточек, на мужское зимнее пальто — девяносто, на женское — семьдесят пять. Так что не очень-то много оставалось на белье, чулки, мужские рубашки, платья. А те товары, которые раньше можно было купить без карточек — фетровые шляпы, дождевики, рабочую одежду, — теперь тоже стали продаваться по карточкам, и, несмотря на это, всех призывали сдавать зимнюю одежду для солдат, воюющих в России.

Тот, кто использует собранные или предназначенные для сдачи зимние вещи для собственного обогащения или препятствует их использованию по назначению, приговаривается к смертной казни. Адольф Гитлер.

Женщин и девочек обязали шить теплые чехлы на ноги, шлемы, наушники и нагрудники, а также изготовлять теплые стельки для солдатских сапог из старых чулок и обрезков ткани.

Все, кто участвовал в сборе шерстяных вещей, освобождались от уроков.

Анни вязала носки для фронта, на одну треть они были связаны из остатков серой шерсти, которые она нашла в платяном шкафу у Валерии, следующую треть она связала, распустив красный детский шарфик, а бабушка Анна дала немного голубой шерсти, чтобы их довязать. Носки получились очень теплые, только пятка была вывязана неудачно, но, по мнению бабушки, среди множества солдат обязательно найдется такой, кому они подойдут.

Носки, которые связала подруга Анни Хельга, были зеленого цвета с желтым краем.

Я читаю, что 30 ноября пали города Волоколамск и Клин, находившиеся недалеко от Москвы.

Я читаю о карательных мерах против населения Ростова, жители этого города, ущемляя права народов, ударили в тыл немецким войскам.

9 декабря из центральной ставки фюрера поступило сообщение о том, что с этого момента продолжение операций и тип ведения боя целиком обусловлены началом русской зимы. Почти на всей протяженности восточного фронта шли лишь локальные военные действия. Не следует ожидать больших изменений в расстановке сил.

Это была необычайно суровая зима, зима с очень низкими температурами, со страшными вьюгами, к такой жестокой зиме вермахт никак не был подготовлен,

В окрестностях Б. вымерзли озимые на полях.

Чем тут могли помочь несколько тысяч перешитых дамских манто, пара вагонов с шерстяными рукавицами и шерстяными носками, защитные шлемы и наушники из дамских чулок, подбитые газетной бумагой теплые стельки? Что было толку в том, что Анни запаковала свои лыжи, только что полученные в подарок, написала на них свое имя и отнесла на сборный пункт? Ей обещали, что она получит за это положенное вознаграждение, возможно даже, письмо от того солдата, которому достались ее лыжи.

(Никакого вознаграждения Анни так и не получила, не получила и письма.)

Геббельс, 2 декабря, по поводу политического положения: мы можем победить, мы должны победить, мы победим.

Гитлер 12 декабря сказал в своей речи по поводу объявления войны Соединенными Штатами: я считаю Рузвельта, как когда-то Вудро Вильсона, душевнобольным.

За спиной Рузвельта стоит Вечный Жид.

Я надеюсь, что все восприняли этот шаг как большое облегчение для нас, и теперь наше государство ответит протестом, которого, собственно говоря, и добивался этот человек, и пусть он потом не удивляется.

Пусть наши враги не тешат себя иллюзиями. За две тысячи лет истории Германии, известной нам, никогда еще немецкий народ не был таким решительным и сплоченным, как сегодня.

Генрих, очень бледный, с потерянным лицом, выключил радио, повернулся к Валерии и сказал: он окончательно сошел с ума!

Обиделась ли Анни на отца за эти слова? Не помню. Она, конечно, по-прежнему верила в окончательною победу. Да никто и не посмел бы в присутствии Анни выражать сомнения. Тогда приходилось, по словам Валерии, остерегаться болтливости детей.

Много ли Анни болтала? Так или иначе, она никому не рассказала о смертельно опасных словах отца, которые он произнес, когда услышал речь фюрера 12 декабря 1941 года.

В другой речи, с которой Гитлер выступил 1 января, он сказал: родина пойдет на любую жертву, она пойдет на все!

У меня есть великое множество фотографий, на которых можно увидеть улицы и переулки, дома и площади города Б., но я и без них представляю себе маленький, зажатый между южноморавскими холмами городишко, окруженный виноградниками, кукурузными и свекольными полями, город, в котором я выросла, я вижу его перед собой, вижу церковь и ратушу, школы и дома горожан, винное погреба и крестьянские дворы, вижу так, как будто я только вчера его покинула. Гораздо труднее вызнать в памяти того ребенка, которым я была, чье имя и дату рождения я внесла в самую нижнюю клеточку нарисованной мною пирамиды. Я пыталась построить мост между собой, ею, и временем, в котором она жила, я надеялась добраться до нее по этому мосту, и все-таки мне не удалось снова вернуться к ней. Словно стена из тумана, встали между мной и ею пролетевшие с тех пор годы, и лишь иногда туман расступается, и эти лица вновь окружают меня.

Например, я вижу Анни в день ее тринадцатилетия среди множества таких же девочек, она играет в детские игры, шалит, пробует подтянуться на обтянутых кожей железных кольцах, которые закреплены железными крючьями на высоком, коричневом турнике между гостиной и столовой (той гостиной, которая непонятно почему именовалась еще и кабинетом!), листая газеты, я выясняю, что в то время происходило в других местах.

В день тринадцатилетия Анни было сбито одиннадцать британских самолетов, на восточном фронте шли ожесточенные оборонительные бои, в Северной Африке немецкие боевые самолеты бомбили крепость Тобрук, шла бомбардировка Мальты. Итальянские военные корреспонденты не сообщали о заметных переменах на Киренайском фронте. В этот день к рыцарскому кресту были представлены три человека, среди них один капитан из Вены, который отличился в ближнем бою на северном участке восточного фронта и подал тем самым блестящий пример своим пехотинцам, в результате чего удалось захватить десять орудий, минометы и гранатометы в количестве тридцати трех единиц, шестьсот винтовок и триста лошадей. В Вене были повешены за государственную измену два человека, а парень двадцати одного года, который забрался в птичник, был приговорен к четырем годам тюрьмы, в Праге были повешены двое врагов народа, в Мэриш-Острау другой преступник двадцати одного года, вор-рецидивист, был приговорен к пяти годам строгого заключения, потому что часть краж он совершил, пользуясь затемнением, по этой же причине он предстал перед тайным трибуналом, который, скорее всего, приговорил его к смерти.

В Словакии председатель Центрального комитета по экономике издал распоряжение о надежном размещении всего движимого имущества евреев (если им уже не распорядились без него). Надежно размещенное имущество подлежало продаже путем открытого аукциона, а все вырученные средства направлялись на возмещение затрат, возникавших в связи с разрешением еврейского вопроса.

Моравский земельный союз парикмахеров, брадобреев и изготовителей париков устроил состязание на лучшую дамскую прическу. В большой аудитории Венского университета прошла торжественная защита диссертации Йозефа Вайнхебера на звание почетного доктора философии. Литературовед Йозеф Надлер, отметив определяющие черты творчества поэта и ценность его произведений, имел честь вручить ему диплом доктора наук.

В Испании видели исполинских волков, в Париже бандиты в форме полицейских ограбили ювелира, целая армия медсестер записалась во фламандский добровольческий легион, вооруженные силы Японии заняли несколько аэропортов в Новой Гвинее.

Количество узников, которые погибли в этот день в газовых камерах Освенцима, Треблинки и других лагерей смерти, в прессе тех дней не называлось.

Вскоре после дня рождения Анни в гитлерюгенд вступали десятилетние дети 1932 года рождения. Вступая в ряды гитлерюгенда, клянусь всегда исполнять свой долг, горячо любить нашего фюрера и хранить верность фюреру и нашему знамени.

Хоть наша цель и далеко, но нам шагается легко.

По чистой случайности у дочери тети Хедвиг сохранилось несколько писем с фронта, которые ее отец присылал из России своей сестре, жившей в Вене. Одно из этих писем написано незадолго до дня рождения Анни, то есть в конце марта 1942 года, и оно, как утверждает тетя Хедвиг, представляет собой типичный образец такого письма, какие приносила тогда полевая почта, где все сообщения были зашифрованы. Все негативные высказывания были запрещены, и солдатам приходилось скрывать описания перенесенных невзгод, например суровой зимы, за оптимизмом и восторгом. Все организованно поразительно четко, пишет муж тети Хедвиг в этом письме, снежных заносов и других препятствий вообще не существует, и не важно, что снег может достигать метровой толщины и свирепствуют бураны так, что на расстоянии метра ничего не видно (из подобных фраз можно было, по крайней мере, заключить, что ее муж пережил эту жуткую русскую зиму).

Я живу великолепно, часто предаюсь воспоминаниям, но приходится оберегать себя от них, на сколько возможно. Отмерзшие пальцы на ногах, когда мясо уже отделяется от костей, заживают за полтора-два месяца.

(Муж написал мне тогда нечто вроде этого, говорит тетя Хедвиг, и я очень боялась, что он тоже может отморозить себе пальцы.) Теперь у нас оттепель, написано в письме, и все уже заранее боятся грязи, в которую скоро превратится почва, но больше всего ему, Рихарду, интересно, расцветут ли здесь, на краю степи, цветы, и как эти цветы будут выглядеть. Местность здесь, где он сейчас находится, бескрайняя, широкая и ровная, деревни находятся одна рядом с другой, тогда как среди болот они встречаются реже.

(Из этих сведений при большом желании можно было понять, где находится автор письма.)

Закаты и рассветы здесь великолепны, такое буйство красок, какого мы у себя никогда не видим. Солнце над снежной равниной — тоже потрясающее зрелище. Все мы очень много думаем о родине, и поэтому практически не замечаем, как здесь красиво, хотя здесь все по-другому и для нас непривычно.

(Это означало: я вижу, как прекрасна эта страна, я замечаю ее красоту, но меня тянет домой, прочь отсюда.)

У меня здесь, пишет сестре муж тети Хедвиг дальше, сигареты из Сербии, шоколад из Бельгии, драже с витаминами из Лейпцига, хлеб из России и ликер из Франции.

О нас, на удивление, заботятся.

Каждый день дают пить рыбий жир. А шоколад я посылаю детям.

Всем привет, жене я уже написал.

(Эти письма иногда шли по нескольку недель, и когда они приходили, получатели не знали, жив ли еще автор письма или уже погиб. А ты помнишь, говорит мать, мы брали его обручальное кольцо и подвешивали на волоске, а потом держали над письмом. Если кольцо качалось, как маятник, это считалось хорошим знаком. Да, говорю я, помню.)

Дорогая сестра, пишет отец моей двоюродной сестры в конце апреля 1942 года, я живу хорошо, сейчас здоров, обморожения были не очень серьезные. Я проявил некоторое легкомыслие, да и зима пришла слишком рано, а ведь мы должны были наступать врагу на пятки, и поэтому с устройством на зимних квартирах все было непросто. У меня, в общем-то, был с собой жирный крем, читаю я дальше, но этот жирный крем мне мало помог, однако теперь уже все снова хорошо, и, хотя всюду еще лежит снег, в некоторых местах уже проглядывает земля.

Вчера я получил обе посылки от тебя, колбасу придется размачивать, я и не знал, что колбаса так долго хранится.

С сердечным приветом, твой брат Рихард.

Сверху на почтовой карточке, какие обычно посылал муж тети Хедвиг своей сестре в Вену, готическим шрифтом напечатана фраза из ноты советскому правительству: немецкий народ осознает, что он призван спасти весь цивилизованный мир от смертельной опасности большевизма и проложить путь истинному социальному подъему в Европе.

Анни в роли королевы мая сидит на телеге, украшенной цветами, в длинной ночной рубашке из розового искусственного шелка, венок из цветов на успевших отрасти волосах, тележные колеса с железными ободами гремят по гранитной мостовой улиц и переулков, и вдруг, в какой-то момент, начинается дождь.

Анни, примерно за час до школы с тетрадью в руке, по дороге в церковь, Анни в бассейне; Анни, собирающая целебные травы, катящая на велосипеде в близлежащие деревни, к шлагбауму, который отделял Нижний Дунай от протектората.

(Чехи называли его протентократ, что означало примерно то же, что и на этот раз.)

Анни летом со своей двоюродной сестрой в Гипперсдорфе на сборе льна. Два мальчика из гитлерюгенда, которые тоже помогают в этом крестьянском хозяйстве, обмен взглядами, девочки хихикают, мальчики у них на глазах соревнуются в прыжках через двойной ряд вязанок льна, вывешенных на веревках для сушки.

Когда прощались, обменялись адресами, но писем так никто друг другу и не написал.

Я ищу на карте России города, названия которых мы узнали тем летом: Харьков и Курск, Мурманск, Воронеж, Ржев, Ростов, Ворошилов. Другие, связанные с этим летом имена: Хайдрих, Роммель, Эль-Аламейн.

(Только много позже я, Анна Ф., узнала об уничтожении чешской деревни Лидице и об истреблении всех ее жителей.)

Осенью новые школьные тетради продавались только после предъявления старых, полностью исписанных, на старые тетради дирекция школы должна была ставить штамп.

Немецкие граждане рейха, ничего не покупайте в чешских магазинах!

На Рождество Анни получила в подарок иллюстрированное издание сочинений Жюля Верна. Знакомый книготорговец достал их для меня в Брюнне, сказал Генрих.

Тетя Хедвиг плакала.

Около украшенной, как до войны, рождественской елки не чувствовалось настоящего рождественского настроения.

Потом, в феврале, разгром под Сталинградом.

Тут туманная пелена разрывается, я вижу Генриха, моего отца, который стоит в дверях, ведущих из гостиной (она же — кабинет) в столовую, в руке у него бутылка вина (а может быть, пива?) — деликатный, мягкосердечный Генрих поднимает бутылку над головой и швыряет ее на пол, стекло лопается, содержимое заливает паркет, мать вскрикивает, отец стоит в дверях с беспомощно опущенными руками, лицо у него серое, его шатает, мать бросается к нему и крепко держит.

Отец заболел.

У него сдали нервы.

Карета «скорой помощи» увозит его в больницу, молодой врач приезжает в Б. на несколько недель, чтобы подменить Генриха на работе. (Сегодня, через тридцать восемь лет, Валерия не хочет вспоминать о том нервном срыве, отец тоже молчит.)

Среди писем полевой почты, которые мне отдала двоюродная сестра, нет ни одного письма того времени. Только в июне муж тети Хедвиг прислал письмо — на маленьком, тонком листочке бумаги, просто-напросто сложив его, этот листок исписан неровным, еле разборчивым почерком: я надеялся получить в сентябре отпуск, читаю я, но идет война, и нужно научиться забывать свое мелкое и эгоистичное «я», здесь нужно думать о миллионах других, кому еще тяжелее, и о тех, кого больше нет.

Тогда собственные желания становятся ничтожными.

У меня же, собственно говоря, все очень хорошо. Вполне возможно, что в ближайшие дни начнутся тяжелые битвы. Я не теряю надежды.

Привет всем, твой брат Рихард.

Летом 1943 года дедушка Йозеф согласился, чтобы Анни помогала ему в полевых работах. Лето было жаркое и засушливое.

Осенью Анни сменила школу, перебравшись в окружной город, так как в гимназии города Б. из-за недостатка учителей осталось теперь лишь четыре класса.

В это время Анни росла, она менялась не только внешне, она вдруг стала много ближе ко мне. Мир мечтаний, в котором она жила, разрушился. Ребенок начал становиться человеком.

Пятнадцатилетние мальчики не принимали всерьез тринадцатилетних девочек, а шестнадцатилетние мужчины только в редчайших случаях одаривали своим вниманием четырнадцатилетних, неловко спотыкающихся на своих длинных и тонких ногах девочек, которые хихикали без всякой причины, громко пели песни, ходили чаще большими компаниями или, на худой конец, вдвоем, взявшись за руки.

Семнадцатилетний Кристиан заметил Анни, которой еще не было пятнадцати, в окне дома, где она, пятиклассница-гимназистка, жила с двумя другими девочками в общей комнате.

Кристиан тоже был родом из Б., но там он ни разу не удостоил ее словом или взглядом, а теперь встал посреди улицы, посмотрел наверх и сказал: а что ты здесь делаешь? Первые слова, которые он сказал ей, четко запечатлелись в памяти, и не их звучание, а интонация, с которой он их произнес, этакое веселое удивление, тихий, насмешливый тон, это означало: малышка, а ты-то что здесь потеряла, здесь, в городе старшеклассников? — акцент на ты, что ты здесь делаешь, ведь здесь только старшие ходят в школу. В то же время они имели и другое значение: ты уже, в общем-то, вполне взрослая девочка, тебя уже можно принимать почти всерьез, с тобой можно поговорить.

Кристиан посмотрел вверх, на Анни, Анни посмотрела вниз, на Кристиана, Кристиан и Анни, Анни и Кристиан, какая-то невидимая нить протянулась от улицы к окну, от окна к улице, внезапно Анни почувствовала себя повзрослевшей, выросшей, созревшей. Кристиан увидел Анни в первый раз, Анни в первый раз увидела Кристиана, было так, словно до этого они вообще не знали друг друга, появилось что-то, что может появиться лишь в этом возрасте.

Но уже следующая фраза Кристиана оборвала то, что могло начаться в этот день, в эту минуту, но теперь отодвинулось, перенеслось в будущее.

Меня призвали на фронт, сказал Кристиан, я буду воевать в противовоздушной обороне, буду стоять у зенитной пушки, покончено с учебой, с гимназической жизнью в окружном городе, никаких больше практических занятий, контрольных, никаких недоразумений с учителями, но зато появится другое, нет, не думаю, что мне это понравится, уж лучше бы я дальше продолжал учиться. Но ведь это все ненадолго, и, так или иначе, от этого не убежишь…

Удачи тебе, малышка, сказал Кристиан, прежде чем уйти.

Теперь он уже не был школьником, он стал солдатом, а солдаты — это мужчины, они не оборачиваются к выглядывающим из окна девочкам, которые смотрят им вслед, они просто сворачивают за угол и оставляют девочек в одиночестве.

(Только годом позже снова встретились Анни и Кристиан, Кристиан и Анни, поцелуи, сначала робкие, потом все более страстные, темные улицы, прогулки за город, неуклюжие любовные письма, мой милый Кристиан, моя милая Анни, моя любимая, письма, в которых едва ли было что-то, что нельзя было читать родителям, но Анни все равно их прятала, в учебниках, между книгами на полке, письма, в которых мало что сообщалось, но они так много говорили, солдатские письма девушке на родину, игра, значащая больше, чем обыкновенная игра.

Потом, в конце года, когда уже был слышен грохот приближающегося фронта, вечерами, когда становилось темно и вся дневная суета успокаивалась, Кристиан получил несколько дней отпуска, и ему разрешили провести их в Б., краткая радость свидания, вечера, проведенные вместе, и целые дни, на велосипедах за городом, Кристиан и Анни, я и ты, тесно прижавшись друг к другу, вместе сопротивляясь страху, сопротивляясь сознанию того, что может произойти, что угрожающе нависало над всем, то, о чем думали и чего боялись. Смертный страх, страх смерти, страх перед чем-то ужасным, что происходило со многими и могло произойти с ними, от чего их никто не мог защитить, ощущение, что ты беззащитен перед кошмаром, который с каждым днем все приближается.

Тогда действовал закон о защите молодежи, который запрещал лицам, не достигшим восемнадцатилетия, выходить на улицу после девяти часов вечера без сопровождения взрослых, входить без взрослых в трактиры, но этот закон позволял не достигшим восемнадцати умереть за отечество.

В их разговорах, когда речь шла о будущем, постоянно повторялись слова и фразы, которые не подходили их возрасту.

Если я умру, если я не вернусь, если мы останемся в живых, если ты сможешь спрятаться, если они тебя не найдут. Если, то может быть. Если мы все-таки выживем, если мы увидимся вновь.

А если придут русские, сказал Кристиан. Было известно, как они поступали с молодыми девушками. Давай… мне кажется, надо. Надо.

А если у меня будет ребенок? — сказала Анни.

Если придут русские, сказал Кристиан, то это не будет иметь значения.

Теперь уже ничего нельзя было запланировать, ничто не было точным, повсюду была неизвестность.

Если мы останемся в живых, тогда, может быть.

Они так и не решились на это. Они все же были еще детьми.

Если ты вернешься, сказала Анни. Ты должен вернуться, ты должен!)

Нет больше игры на гармонике, нет больше громких песен. Анни больше не принимала участие в маршах и праздниках памяти героев, она уже не носила униформу и не участвовала в спортивных состязаниях, она снова играла на пианино, она тайно попросила у тети Хедвиг скрипку и брала уроки у старого преподавателя, оплачивая их карманными деньгами.

Как это было? — спрашивают дети. Я помню, как Анни, возвращаясь от школьной подруги, шла по улице, которая часто подвергалась обстрелу и с которой хорошо была видна равнина, тянувшаяся до самой Вены. Вдруг Анни увидела блестящие крохотные самолеты в светлом небе. Взрывы были не слышны, но дым поднимался над далеким городом, темная полоса растянулась над горизонтом, красноватое свечение окрасило небо.

Анни замерла на месте и уставилась на это зрелище, она не сразу поняла, что случилось, но кто-то над ней, высунувшись из окна, закричал другому, чтобы позвать его к окну: Вена горит! Эта картина и этот крик словно навсегда пронзили мою память.

Анни во время воздушной тревоги в бомбоубежищах Лунденбургского вокзала сидит на школьном ранце, втиснувшись между такими же, возвращающимися домой школьниками, работницами, стариками, которых не послали на фронт, но которых вскоре призовут в фольксштурм, в ту самую последнюю, бедно вооруженную жертвенную кучку, которая была задумана как оттягивание конца и состояла из стариков и детей.

Анни все еще пишет школьные работы, математика и латынь, старшеклассников уже призвали, тех, кому было больше семнадцати, направили на разные фронта, а тех, кто помладше, — в противовоздушную оборону, многие из них уже погибли.

Ранним летом пятнадцатилетняя Анни ползала по бескрайним полям, собирая горох, согнувшись в три погибели, осенью сидела с воспаленными глазами на овощной консервной фабрике, очищая лук.

А между тем 16 июня передали то сообщение вермахта, отзвук которого я ищу сегодня, через тридцать пять лет, — и нахожу в одной старой газете. Там значится следующее: Южная Англия и Лондон с пригородами в ночь с 15 на 16 июня и утром 16 июня были обстреляны новоизобретенными бомбами тяжелого калибра. Описание одного корреспондента газеты, который видел беспилотные самолеты (метеорные бомбы или летчики-роботы): жутко, словно ракеты, они пронизывают воздух с легким ритмичным шумом, который можно сравнить с биением пульса. Ночью за сигарообразными летательными объектами, снабженными на концах приспособлениями, похожими на ящики, показалось желтое свечение, в свете прожектора можно было различить густой дымовой шлейф, который тянулся из хвостовых частей объектов. (В читальном зале Австрийской национальной библиотеки, при приятном свете настольной лампы, я, Анна, вспоминаю о волнении, которое вызвали эти сообщения тогда, летом 1944 года, среди населения сонного, маленького городишки Б.)

Я узнаю, что буква «V» (фау) была сокращением от немецкого слова vergeltung со значением возмездие, расплата — за разрушенные немецкие города, за тысячи смертей мирных жителей, женских и детских смертей; цифра 1, которая стояла после буквы, давала понять, что этот вид оружия — только первый в целом ряду разных видов оружия возмездия и что за ним последуют другие.

(В энциклопедии я нахожу сведения о том, что за ракетами ФАУ-1, впервые примененными 15 июня 1944 года и поставленными на вооружение в воздушной войне с Англией (автоматически управляемое воздушное судно со стартовым весом 2 200 кг, боевой заряд — 1 000 кг, скорость — 650 км/ч), в сентябре того же года последовали ракеты средней дальности, обозначенные ФАУ-2. Эти ракеты весили 12 000 кг и тоже были снабжены однотонным боевым зарядом, но достигали скорости 5 000 км/ч. Дальность действия обоих типов ракет достигала 250 километров.

Примерно на то же время приходится покушение 20 июля, голос фюрера из радиотранслятора: чтобы вы услышали мой голос и знали, что я жив и здоров.

(«Фелькишер Беобахтер», суббота, 22 июля 1944 года провидение подтверждает избранность Адольфа Гитлера.)

Уж лучше бы у этих заговорщиков все получилось! — сказала Валерия. К счастью, никто, кроме Генриха и Анни, не слышал это смертельно опасное высказывание. (То, что произносящий вслух такие слова был на волосок от смерти, что во всех словах и делах нужна крайняя осторожность, что выражение самого слабого сомнения и самая легкая критика были смертельно опасны, что необдуманное слово, необдуманная фраза в письме могли повлечь за собой донос, строгое наказание, отправку в концлагерь, — все это со временем поняли даже наивнейшие из наивных.)

Среди писем полевой почты, которые лежат на моем письменном столе, есть маленький, уже сильно пожелтевший листок, исписанный мелким, неразборчивым почерком. Зима уже снова позади, читаю я, началась слякоть. Но это тоже скоро кончится, и что-то сдвинется с места.

Кажется, что именно в эти дни произойдут решающие перемены. Я очень надеюсь, пишет отец моей двоюродной сестры 12 марта 1944 года, скоро вернуться домой. Когда мы закончим эту войну, у нас не будет и не должно быть новой войны! А в конце намеренно более четким почерком приписана фраза — из осторожности и страха перед сторонним читателем: фюрер, конечно, об этом позаботится!

(В апреле или в мае муж тети Хедвиг еще раз получил отпуск на несколько дней, Анни видела его и разговаривала с ним.

Тем же летом 1944 года пришло извещение, что он пропал без вести.

Муж тети Хедвиг так и не вернулся из России.)

31 августа «Брюннер Абендблатт» попрощался со своими читателями. Редакция благодарила своих подписчиков и друзей за беззаветную многолетнюю верность газете. С твердой верой в победу газета связывала надежду, что по окончании войны у всех подписчиков снова появится возможность ее выписывать.

Больше не было театра, концертов, выставок, все музеи закрылись, в консерваториях не шли занятия, уроки музыки в школе проводились только для учеников младше четырнадцати лет, актеры, певцы, музыканты, режиссеры и технический персонал, — все были призваны на службу, которую нация в этот решительный час ее борьбы за жизнь признала более важной, чем служба искусству. Начиная с 1 сентября книги перестали печатать, исключение составляли лишь книги особой военной важности. Было сокращено количество книжных магазинов и издательств, выпуск печатной продукции частным образом запретили, были распущены почти все оркестры, на своих местах оставили только тех деятелей искусства, которые получили известность благодаря своим высочайшим достижениям, остальных привлекли к работе на военных заводах.

Шестнадцатилетние имели право добровольно вступать во все рода войск в знак того, что они готовы отдать свою молодую жизнь за народ и отечество, и по этому случаю вплоть до призыва они носили на рукаве красную ленточку.

С особой радостью добровольцев принимали в пехоту, в саперные и танковые части.

Новый девиз молодежи гласил: каждый немецкий юноша должен стать добровольцем.

Чтобы быстро и без особенных затрат сооружать временное жилье для людей из разбомбленных городов, придумали строить глинобитные хижины. В издательстве Немецкий рабочий фронт была выпущена соответствующая брошюра.

Ты помнишь, говорит мать, для скорбящих выдавали по специальному удостоверению траурную повязку и черный галстук для мужчин, а для женщин — траурную вуаль и пару черных чулок.

Факт смерти и родственную связь с погибшим надлежало подтверждать предъявлением официального свидетельства.

Какова судьба тех пленных, которые в сопровождении военных конвоиров приходили к Генриху в Ординаторскую, которым Анни иногда открывала дверь, которых вводили не через приемную, где сидели другие пациенты, а через дверь, что вела на жилую половину?

Тогда, поздней осенью 1944 года, говорит Генрих, появилась группа евреев, привезенных из Венгрии, которые должны были проводить погрузочные и очистные работы на участке железной дороги Лунденбург — Брюнн, и по возможности он старался, заботиться об этих бедных людях, большинство из них он по многу раз вызывал в свою ординаторскую, чтобы они хоть несколько часов отдохнули от тяжкого труда и побыли после мороза в натопленном помещении. Среди них был семидесятилетний старик с больным сердцем, Генрих снабжал его лекарствами и часто вызывал для лечения, одного молодого человека он спас от отправки в эшелоне, которая означала бы для него расставание с семьей; подобных случаев было много. Трагичнее всего сложилась судьба одного ветеринара из Венгрии, который тяжело заболел фурункулезом, и тем не менее его заставляли работать. Его самого и его дочку, хрупкую нежную девочку, он вызывал к себе каждый день, он затеял долгую историю с лечением ее зубов, хотя это и не разрешалось, пока лагерное начальство не запретило посещение врача, которому и без того не доверяли.

Тогда у ветеринара, который остался без медицинской помощи, возник на виске большой карбункул, и Генрих устроил дело так, что его поместили к знакомому врачу в одну из соседних больниц. Этот врач прооперировал его и три недели держал у себя в больнице. Тем временем жену и дочь ветеринара отправили в другой лагерь, и у него не было возможности узнать, где они находятся. Попытки разведать что-либо через людей, которых Генрих хорошо знал и которые хотели оказать ему услугу, остались безрезультатными.

Доктор С., ветеринар, приходил все в большее уныние из-за разлуки с семьей и из-за страха за жену и дочь, в конце концов он тяжело заболел и умер от воспаления легких.

Перед самым концом войны заключенных увезли.

Наступило еще одно Рождество, которое праздновали в Б. Откуда на этот раз добыли елку, никто уже не помнит.

В ночь под Рождество было полнолуние, и Анни никогда не забудет залитую лунным светом городскую площадь, через которую она проходила, возвращаясь из церкви.

Официальная газета тех лет, Фелькишер Беобахтер, была микрофильмирована и сохранилась в Австрийской национальной библиотеке, переплетенные тома большого формата уже не раз перелистывали историки, студенты, авторы исторических трудов, некачественная бумага становилась хрупкой, эти тома уже не выносили из архива. Я сижу в затемненном помещении перед экраном и прокручиваю микрофильм до конца 1944 года (запомнилась очень холодная зима, новогодняя ночь, в которую Анни со своими друзьями отправилась погулять за город, по заснеженным полям), я читаю заголовки, напечатанные крупным шрифтом: немецкий дух и немецкая воля одолеют все (Гитлер в своем новогоднем обращении на 1945 год!), в будущее — с твердой верой (Геринг 31 декабря 1944 года!), год 1945-й решительно приблизит нас к великой немецкой победе и тем самым к миру (Гиммлер в своем обращении к полиции и СС!).

6 января еще раз объявили сбор одежды и снаряжения для вермахта и народной обороны, еще раз надо было жертвовать туфли, плащ-палатки, меховые одеяла, рюкзаки, вещмешки, одежду всех мастей, кроме того, лопаты, стальные шлемы, кобуры и подтяжки — все, что нужно солдату!

28 января заговорили о предстоящем огненном крещении фольксштурма.

31 января Гитлер сказал: я жду от каждого немца, что он выполнит свой долг до конца и будет готов к любой жертве, которую от него потребуют.

От каждого здорового, сказал он, я жду, что он бросится в битву, не жалея своего тела и жизни, от каждого больного и калеки я жду; что он будет работать из последних сил, от жителей городов — что они будут ковать оружие для этой борьбы, от каждого крестьянина — что он, недоедая сам, даст хлеб солдатам и рабочим, идущим на эту битву. От женщин и девушек я жду, как и раньше, отчаянной и беззаветной поддержки этой борьбы. Причем особенно сильна во мне вера в немецкую молодежь.

20 марта 1945 года представители молодежи гитлерюгенда (в полной боевой готовности!) посетили своего фюрера, который пожал руку каждому в отдельности и уверенно заявил, что вопреки всем тяготам времени он полностью убежден: победа достанется Германии.

У двоих из двадцати юных солдат на груди был Железный крест первой степени, у всех остальных — Железный крест второй степени, у некоторых был боевой значок пехотинца, у большинства — планка, отмечающая ранение.

Самому юному из них, награжденному Железным крестом второй степени за то, что он в районе Оппельна под огнем вражеской артиллерии и пулеметов вынес с поля боя двенадцать солдат, а также захватил русского шпиона, было двенадцать лет. Он горит желанием стать когда-нибудь танкистом и с нетерпением ждет того времени, когда его примут в унтер-офицерскую школу.

Воскресенье, 25 Марта, Бреслау: двадцатидвухлетний орденоносец Рыцарского креста, награжденный серебряной планкой за участие в рукопашном бою и Золотым знаком ранения, командир боевого отряда гитлерюгенда, побывав в разведке, возвращается на командный пункт и опускается на нары, чтобы немного передохнуть. Товарищи обнаруживают у него ранение в живот. Столь ничтожным казалось юноше его ранение, что он не посчитал нужным обратить на него внимание. Другой юный боец, который лишился глаза из-за пулевого ранения в голову, сразу после того, как ему наложили повязку, пожелал взять винтовку и снова идти вперед.

Капитан с протезом вместо ноги во главе боевого отряда, собранного из остатков разгромленного батальона.

Гитлер 13-го марта: всем ясно, что сейчас следует делать: оказывать сопротивление так долго, бить врага так упорно, чтобы он в конце концов изнемог и сдался!

7 апреля 1945 года: мы хладнокровно глядим опасности в лицо!

Я выключаю телевизор, перематываю пленку и кладу ее в кассету.

Я боюсь снов, которые могут мне присниться этой ночью.

Пятнадцатилетняя Анни научилась тогда жить в постоянном страхе. Начиная с Рождества в Б. был слышен грохот надвигающегося фронта. В газетах мелькали сообщения солдат, которые рассказывали, что они видели в занятых русскими, но затем вновь отвоеванных деревнях и городах, и клялись, что говорят правду. Людям, рассказывавшим о каком-то чудо-оружии, которое во много раз превосходит прежнее и позволит немцам в долю секунды выиграть войну, уже никто не верил.

По ночам через город тянулись бесконечные колонны беженцев, сквозь окна их квартиры в полуподвальном этаже видны были запряженные лошадьми повозки, обтянутые брезентом, они выныривали из темноты и вновь в нее проваливались, никто не знал, откуда они появляются, никто не знал, куда они держат путь, стук лошадиных копыт и грохот колес по гранитной мостовой врывались в беспокойный сон, в сновидения тех, кто пока еще имел счастье спать в собственной постели. То, что это счастье продлится недолго, все знали, но старались не думать об этом, отогнать такие мысли, все надеялись, что война закончится раньше, чем линия фронта подойдет к Б. Люди спали, ели, оплакивали погибших, люди жили в самом центре катастрофы, на краю пропасти, но продолжали жить и при этом закрывали на все глаза. Говорят даже, что день рождения Гитлера, 20 апреля, отмечали почти везде. Один отцовский знакомый вспоминает о речи местного руководителя партии или бургомистра, которая прозвучала на одном таком празднике. Он сказал, что, конечно, легко и просто стоять за фюрера в лучшие времена, но сейчас, когда это стало трудно, каждый гражданин рейха обязан сохранить свою веру в фюрера.

В какой-то из дней в эти первые месяцы 1945 года тетя Хедвиг родила близнецов, двух крохотных мальчиков; когда Анни пришла посмотреть на них, тетя Хедвиг плакала, сидя у кровати бабушки Анны, в которую положили детей.

(Оба малютки умерли сразу после окончания войны. Одного из них закопали во фруктовом саду под деревом, другого на каком-то нижнеавстрийском деревенском кладбище.)

В один из дней в первые месяцы седьмого — и последнего — года войны учителя и директор гимназии попрощались с теми немногими учениками, которые пришли на урок, выразив надежду, что, может быть, они снова увидятся в этом классе, когда кончится война.

Когда растаял снег и размякла земля на полях, решено было завершить рытье окопов, которые начали рыть осенью. Анни копала вместе со всеми, взяв лопату у дедушки. Чешские и немецкие женщины и девушки работали вместе, они снимали слой черной гумусной земли, который здесь был таким же глубоким, как на Украине (это утверждали солдаты, которые закапывали там мертвых), пока не показывалась желтая глина. Над их головами пролетали штурмовики и стреляли из бортовых орудий, женщины бросались в окопы, некоторые из них в паническом страхе мчались через поле и закапывались в стог сена, хотя солдаты кричали на них и пытались удержать. Если бы сено загорелось от снарядов, это означало бы верную смерть.

Анни не было среди бежавших, да она и не могла бы убежать, офицер, который спрыгнул к ней в окоп, крепко держал ее за рукав куртки.

Ты боишься? — спросил он; Анни сказала, что не боится, она никогда не отваживалась признаться, что ее одолевает страх (в Германии нет трусов! Геббельс, 28 октября 1944 года!), офицер сунул ей свой бинокль, Анни поднесла его к глазам и отчетливо увидела, как близлежащий вокзал охватило пламя пожара, как языки пламени вздымались над железнодорожными вагонами, возможно, загруженными боеприпасами, и как наконец вражеские самолеты развернулись и улетели.

Тогда, говорит отец, в нашей квартире расквартировали немецких офицеров, среди них был один известный немецкий ботаник, я уже забыл, как его звали.

Эти люди уклонялись от общения с нами. Только один-единственный раз, когда они проходили мимо меня в гостиной, мы немного побеседовали.

(Я вспоминаю, что эти офицеры спали в комнате Анни.)

Потом, в один прекрасный день, говорит отец, эти офицеры и немецкие солдаты исчезли из Б. На следующий день после их отъезда он хотел выкатить из гаража машину, чтобы посетить больного в одной из деревень поблизости, но гараж был пуст.

Я, Анна, не могу хронологически упорядочить все воспоминания о тех самых последних днях и неделях, которые Анни, недавно отпраздновавшая шестнадцатилетие, провела дома, образы втекают один в другой, я уже не помню, когда были упакованы и спрятаны ящики с хрустальными салатницами и столовый серебром, когда Анни вместе с мамой закопали в землю жестяные банки с топленым салом и другими непортящимися продуктами. (На черный день, сказала мать, когда нам будет нечего есть.)

Я не помню, когда среди жителей города распространился слух о том, что, когда война кончится, всех немцев прогонят из страны.

(Уже последние переселенцы, говорит Генрих, предсказывали это, уходя из Б.)

Я помню только, что Генрих и Валерия и не думали уезжать из Б., что у них не было намерения отправить Анни из города, подальше от приближающегося фронта, они решили остаться вместе.

(Да и куда нам было идти? — говорит Валерия. Генрих все время носил с собой дозу быстродействующего яда для себя и для семьи.)

Как ни странно, судьбу Анни решил Кристиан. Я, Анни, вижу, как Кристиан стоит на пороге гостиной (кабинета), он еще раз получил несколько дней отпуска.

Вы должны отправить Анни отсюда, сказал он Генриху и Валерии, это, видимо, было вечером, они сидели перед радиотранслятором. Это безумие — оставлять Анни здесь, это никому не нужно, умереть она может и в другом месте; Кристиан настаивал на отъезде и требовал отправить ее как можно быстрее, немедленно.

Кристиан съездил с Анни в окружной центр, чтобы достать необходимое разрешение на выезд.

Анни собрала вещи, попрощалась с подругами, с теми, которые еще оставались в городе, Анни еще раз зашла в лавку к Лише и поцеловала ее, плачущую, в морщинистую щеку.

Кристиан с утра в день отъезда пришел еще раз, он стоял на пороге, когда Анни вышла из двери гостиной с вещами, он выглядел так, словно хотел броситься к ней, а Анни — так, словно хотела броситься в его объятия, но сзади стояли родители, и пришлось обойтись без объятий. Анни только протянула Кристиану руку, Кристиан быстро пожал ее, отпустил, повернулся и ушел. Анни хотела побежать за ним, но не сделала этого.

Лишь позже, когда поезд уже тронулся, Анни, втиснувшись между незнакомых людей и багажа, расплакалась.