Пирамида предков

Глава 16

Расскажи, как все было тогда, просят дети.

Я стыжусь признаться, как много я забыла, и перебираю старые газеты, сидя в читальном зале венской библиотеки перед огромной подшивкой официальной газеты тех лет «Фелькишер Беобахтер» (только эта первая подшивка не скопирована на микрофильм), пробегаю глазами строчки:

Фюрер объявляет о борьбе за права рейха и за безопасность.

Великий час настал.

Первые успехи нашего вермахта.

Данциг снова входит в великий Германский рейх.

Я читаю, что позиция Англии в час, когда надо выбирать, не вызывала ничего, кроме тошноты, что в Словакии царило ликование по поводу Данцига, что Германия боролась за свои права, я читаю о демократическом мировом надувательстве, о вине одной лишь Англии, о вопиющей провокации и о том, что призрак Польши уже не нависает над нами.

Я пытаюсь повернуть колесо времени назад, вспомнить. И тогда, в сентябре, было достаточно много людей, которые считали, что война скоро кончится.

Вы еще увидите, через несколько недель все успокоится!

Радио включали очень рано и оставляли на целый день, особые сообщения нельзя было пропускать. После победного звука фанфар («Прелюдия» Ференца Листа) следовало сообщение: главное командование вермахта доводит до сведения!

Обычно программа начиналась с утреннего призыва, или утреннего лозунга, затем шла утренняя гимнастика и концерт, по воскресеньям передавали утреннее приветствие гитлерюгенда (во всех делах своих человек должен узреть Бога, Мастер Экхарт), утренние хоры, которые устраивались специальными музыкальными отрядами (наше пенье начинает воскресенье, песни музыкального отряда радиостанции рейха во Франкфурте-на-Майне; музыкальная бригада группы СА из Гессена. Со всех голубых холмов ринулся день в долину или Ты видишь зарю на востоке, знамение солнца свободы). Крестьянские пословицы и поговорки, новости. В обычные дни — сначала школьное радио, в одиннадцать — передача для городов и деревень.

Валерия, которая раньше не особенно интересовалась новостями, оставляла теперь дверь на кухню открытой, чтобы не пропустить ни одного важного сообщения. После обеда она, когда была дома, проводила время в гостиной, слушала что-нибудь вроде передачи Праздник земли, это были выпуски, посвященные благодарению немецкого народа за урожай, час немецкой матери, час деревенской молодежи, воззвание к помощникам в сборе урожая, воззвание к немецкой молодежи, крестьянский край — верхний Дунай, концерт по заявкам для немецкого вермахта. (Самые сердечные приветы с дальнего Запада шлют своим далеким возлюбленным, оставшимся на родине. Потом идут имена ефрейторов, старшин, солдат, унтер-офицеров, потом песни и марши по заявкам: Колокола родины звучат издалека, и с ними приветы летят за моря. Самый любимый, особенно почитаемый женщинами, певец Вильгельм Штринц.)

(Тогда тексты были не лучше, чем сейчас. Валерия — Анне.)

Голос солдата. Рейх никогда не погибнет. Вечером: завещание великих государственных деятелей потомкам.

Потом вечерняя музыка.

Каждый немецкий гражданин мог приобрести радиоприемник, чтобы слушать речи фюрера и его министров и принять участие во всеобщем ликовании по поводу непрерывных побед немецкого вермахта.

Тот, у кого было достаточно денег, не покупал маленький народный приемник, он покупал большое радио, и чем больше, тем считалось почетней, большое радио было знаком высокого уровня благосостояния.

Ты слышишь, как поют моторы? Вперед на врага! Ты слышишь, как звенит в ушах? Вперед на врага! Пусть падают на Англию бомбы, бомбы, бомбы! Это звучало по радио, эти слова пели хоры солдат, дети насвистывали эту мелодию на улице, ее напевали служанки, помешивая еду на плите, санитарка Генриха заливисто распевала ее, когда мыла ординаторскую.

Победа в Польше не означала конца войны.

Я пытаюсь разобраться в своих воспоминаниях и уяснить себе, понимала ли Анни что-нибудь в тех событиях, ведь ей было тогда десять лет, но мне лишь с трудом удается отделить то, что она узнала позже, от того, что она осознала тогда.

Польша — это была какая-то непонятная страна где-то на севере или северо-востоке, во время урока географии на черной школьной доске на железном крюке висела большая географическая карта, учитель указкой показывал основные населенные пункты. Радом, Рава-Руска, Брест-Литовск, реки Зан и Буг, Варшава.

Привычка Анни соединять звучание слов с каким-нибудь цветом. Польша — это было что-то темнокрасное, почти черное, мягкое, таинственное, но и грозное. Уже поступили первые сообщения о героических смертях большого числа отцов и братьев, на улицах появились женщины, одетые в черное. В то время, как учитель показывал на карту указкой, Анни смотрела в окно и воображала темно-красную страну под темно-красным небом, плыла по темно-красной воде, качалась на темно-красных волнах.

Данциг — это было что-то острое и голубое.

В атласе издательства «Вельхаген и Клазинг», выпущенном в Билефельде и Лейпциге, сразу после политической обзорной карты Европы шла карта Народы, лишенные пространства; безлюдные пространства в Европе. Немецкий народ был народом без пространства, он начал борьбу за свое право жить, она была ему навязана, он должен был победить или погибнуть, причем вторая из названных возможностей исключалась.

Сразу после обзора народов в европейском пространстве длиной в полстраницы шла карта разделения Германии на округа НСДАП. Округ 36, округ ожидания, Анни прозвала его так потому, что, по сообщениям, там все ждали, когда фюрер их освободит. (География всегда была у Анни слабым местом!)

Темно-красные мечты принесли Анни выговор учителя и наказание. В дневнике, в правом углу, где выставляют отметки, аккуратным учительским почерком было написано: желательна более активная работа на уроке.

Географическое название Скапа Флоу осталось в памяти из-за своего странного звучания (оно напоминало темно-синее волнующееся море с красным отливом): Скапа Флоу, да и кстати, с этим словом неразрывно связано имя одного героя, это был капитан-лейтенант Прин.

Фюрер принимает капитан-лейтенанта Прина и лично вручает ему орденскую «дубовую ветвь» к Железному кресту рыцарской степени. Фото: Пресса Хофман.

Прин: среднего роста, молодое круглое лицо, руки опущены вниз и немного в стороны, кажущийся беспомощным мужчина стоит на цветастом ковре в рейхсканцелярии, и отчетливо заметно, что, несмотря на высокую честь, чувствует он себя не слишком привольно, он смущенно смотрит в камеру.

Вообще лица почитаемых многими героев тех лет примечательны, я нахожу их, листая старые газеты, и удивляюсь их молодости, это, видимо, происходит из-за того, что я сама сегодня намного старше, чем они были тогда.

Фюрер лично вручает самому результативному летчику-истребителю военно-воздушных сил, майору Мельдерсу, орденскую «дубовую ветвь» к Железному кресту рыцарской степени, присвоенную ему по случаю его сороковой воздушной победы.

Мельдерс: худощавый молодой летчик сидит на скамье, обтянутой бархатом, волосы коротко острижены и гладко зачесаны назад, безупречный мундир, форменная фуражка лежит на коленях.

Перед бархатной скамьей круглый стол, на нем лежит круглая салфетка, по-видимому, связанная крючком, на ней широкая вазочка с обычными садовыми гвоздиками. Помещение рейхсканцелярии, но не исключено, что это какая-то гостиная, по-обывательски теплая, почти уютная, любого из его современников можно себе представить в этой комнате вечером, после работы. Усаживайтесь поудобнее.

Листая дальше, я нахожу строки, которые сообщали о гибели героя. Не вернулся с боевого вылета, пропал без вести.

Когда они погибли? Большой Брокгауз, шестнадцатое, переработанное издание в двенадцати томах, изданное в 1956 г., не дает мне никакой информации, касающейся Мельдерса. Но по поводу Прина там кое-что есть: Прин Гюнтер погиб в Северной Атлантике 7 марта 1941 года, один из самых удачливых немецких капитанов подводных лодок. Среди многочисленных операций, проведенных им, следует назвать его ночной прорыв 14 октября 1939 года к военно-морской базе в Скала Флоу и потопление британского боевого корабля.

О Мельдерсе я читаю в одной книге о Второй мировой войне: он разбился 28 ноября 1941 года под Бреслау, причина гибели не установлена.

(Только через многие годы после войны мы узнаем лица героев, сражавшихся с другой стороны. Только теперь, листая книги и журналы, я вижу пронзительно молодые лица Ганса Шолля и его сестры Софии, они были обезглавлены 22 февраля 1943 года, смертный приговор им был вынесен за распространение листовок группы сопротивления Белая роза.)

Расскажи, как все было тогда, просят дети.

Я пытаюсь освежить в памяти события из будней детей и взрослых того времени.

Как у них все мудро придумано, воскликнул мой дядя Антон, мясник, и так сильно ударил топором, которым он обычно разрубал кости для бульона, по огромной колоде, что щепки полетели в разные стороны.

Все у них мудро, но как же я могу отвесить сорок пять граммов жира и сто двадцать пять граммов мяса?

Да тихо ты, прошипела тетя Ветти, маленькая, толстая, в черных роговых очках, она бросилась к двери лавки и осторожно выглянула на улицу. Очень надеюсь, сказала она, что тебя никто не услышал!

Я вспоминаю: Анни и Генрих сидят в гостиной перед маленьким столиком, мать ставит перед ними крохотную, плоскую фарфоровую миску, в ней лежат три тоненьких, узких полоски мяса. Это наше мясо на целую неделю, говорит мать, Генрих и Анни недоверчиво смотрят на нее.

Владельцу лавки на углу приходилось не лучше, чем дяде Антону. В неделю на каждого гражданина полагалось восемьдесят граммов масла, шестьдесят пять граммов сыра или в два раза больше творога, сто двадцать пять граммов маргарина, семьсот тридцать граммов муки, двести шестьдесят граммов сахара и один с четвертью килограмм хлеба. И это осенью 1939-го, а надвигались времена и похуже, я же не аптекарь, бурчала торговка бакалеей и гастрономией, орудуя весами.

К счастью, никто, кроме Валерии, не услышал этих слов.

Тогда были в ходу мясные, жировые, продуктовые, молочные и хлебные рейхскарточки, а кроме того, рейхскарточки одежные. Каждую карточку украшал стилизованный орел.

В неделю с 9 по 17 февраля 1940 года каждому состоящему на государственном довольствии полагалось по одному яйцу. Вполне понятно, сообщалось в печати, что вследствие транспортных задержек в первые дни периода раздачи не все раздаточные пункты смогли всех обеспечить яйцами. Но все же задачу удалось выполнить, и к 17 февраля каждый, кто находился на государственном обеспечении, получил свое яйцо.

Как же ты справлялась, спрашиваю я мать, как ты нас кормила, когда всего было так мало? Моя мама все время нам что-нибудь подбрасывала, говорит Валерия, да и крестьяне то и дело что-то приносили, хотя это строго запрещалось. А вот людям в больших городах приходилось совсем несладко.

Рекомендовалось ограничить расход белья, не тратить моющие средства, которые выдавали по карточкам, на стирку тонкого белья и не забывать о том, что существуют проверенные домашние средства. Например, для стирки шарфов, перчаток или темных блуз подходит картофельный отвар или вода, в которой варились листья плюща или конский каштан. Отмученный мел годится для чистки мебели, оконных и дверных рам, речной песок — для мытья некрашеных деревянных полов и столов.

Домохозяйки, обогащайте свое меню новыми, нетрадиционными блюдами, не забывайте о том, что, например, молодые побеги крапивы, которые можно рвать до самой осени, — отличные, богатые витаминами заменители овощей.

Валерия с громким смехом положила на стол газету, в которой был напечатан рецепт крапивного супа.

Да, вот мы и дожили, сказала она.

Валерия: в шесть часов вечера во дворе ее родителей доили коров, молоко сливали в бидоны для сдачи на сборный пункт, немножко сливали в кошачью мисочку, кошки уже сидели перед дверью коровника, они подходили и лакали молодо из мисочки, точно предписанное количество молока разрешалось оставить себе. В кухне стоял чистый кувшин объемом в полтора литра, крестьянка Анна ежедневно наполняла его для дочери.

Вечером, когда спускались сумерки, Валерия брала соломенную корзину для покупок и шла вниз по рыночной площади, мимо колонны, установленной в честь отступления чумы, и мимо церкви, потом мимо бакалейной лавки, мимо парикмахерской, над которой качалась блестящая медная вывеска, мимо лавки торговца канцелярскими товарами, который торговал и книгами, потом по мостику, перекинутому через ручей. Валерия шла по улице, где стояли приземистые деревенские дома, к дому своих родителей. Она нажимала на медную ручку на коричневой деревянной двери, Валерия входила в посыпанные опилками сени, там были три ступеньки перед дверью, она открывала дверь и входила в кухню. Каждый день она заходила к родителям, Йозеф и Анна уже ждали ее; запахи детства, тепло отчего дома, Валерии нравились эти вечерние посещения, она сидела у них немного, потом наливала молоко в бутылку, ставила ее в корзину и шла домой.

На следующий день Анни после школы относила пустую бутылку к бабушке и дедушке.

Некоторое время все шло нормально, люди, которых Валерия встречала во время своих походов, здоровались с ней, или она здоровалась первая, и они отвечали ей, в Б. все знали друг друга, Генриха пациенты любили, у Йозефа и его жены тоже не было врагов. Валерии даже в голову не приходило, что кто-нибудь донесет на нее властям из-за молока, которое ей давали родители. Она ошибалась. За ней следила ее родственница, она и заметила корзину, которая была в общем-то предназначена для переноски винных бутылок, заподозрила неладное, помчалась в жандармерию и сообщила о своих подозрениях, думая, что об этом никто не узнает, что Валерию призовут к ответу, а она останется в тени.

Злая и глупая баба, сказала мать, она всех нас поставила под угрозу. К счастью, жандарм был порядочным человеком.

Да, действительно, как ни странно, жандарм оказался человеком порядочным. Он обязан был осмотреть корзину, установить, что там молоко, сообщить начальству. Не сделав этого, он мог сам нарваться на неприятности.

Он только предупредил меня, сказала Валерия, он даже не заставил меня показать, что в корзине.

Однажды вечером, когда она возвращалась домой от родителей, он подкараулил ее на углу и спросил, что у нее в корзине. Так вы же сами видите, сказала она, это корзина для вина, у меня там бутылка с вином.

Я не случайно спросил вас, сказал жандарм, знайте — на вас донесли, и мне бы очень не хотелось, чтобы то, что про вас рассказали, действительно было правдой.

И что же про меня говорят? — спросила Валерия.

Что вы каждый день носите в этой корзине домой молоко.

Тут Валерия рассердилась и стала кричать на жандарма. У моих родителей корова, кричала она, и никто не может им запретить делиться со своей дочерью глотком молока.

Вы же сами знаете, это запрещено, сказал жандарм. Пока я не буду об этом сообщать, но только пока, имейте в виду, я предупредил вас. У вас к тому же есть молочная карточка, как и у других, и как все, вы должны обходиться положенным на вашу долю цельным и, соответственно, обезжиренным молоком.

Не вынуждайте меня предпринимать другие шаги, сказал жандарм.

Я пришла домой, села за кухонный стол и заплакала от гнева и отчаяния, говорит мать. Жандарм назвал ей имя той женщины, которая донесла на нее, хотя и не имел права этого делать. Она была вне себя от того, что человек способен на такую подлость, она могла объяснить это только неописуемой глупостью доносчицы, другого объяснения просто не было.

Иозеф, ее отец, после того как она все ему рассказала, впал в такой гнев, что Валерия даже испугалась, что он пойдет и отомстит этой женщине. Его лицо побагровело от гнева, он схватил со стола глиняный горшок, в котором топили жир, и швырнул его об пол, осколки так и брызнули по всей кухне.

К счастью, в горшке в этот момент жира не было.

Тогда вообще никому нельзя было доверять, говорит Валерия.

Крестьянки и птичницы! Учтите, что вы, как владелицы натурального хозяйства, не имеете права потреблять больше яиц, чем люди, у которых нет возможности держать кур. Каждое яйцо, сэкономленное вами при самом рачительном употреблении их в пищу, должно быть сдано местному уполномоченному по сбору яиц!

(Разве я могу приказать своим курам нести установленное количество яиц? — говорила мать Валерии и, несмотря на все предупреждения и угрозы со стороны властей и на все призывы в газетах и по радио, конечно, то и дело тайком сберегала для дочери парочку яиц.

От мамы нам то и дело перепадало то топленое сало, то кусочек мяса, то немного масла, говорит Валерия.

А откуда бабушка брала мясо, если все излишки заставляли сдавать? Да просто тогда скот забивали тайком, все так делали.)

* * *

Я представляю себе то, что сама тогда не замечала — мне это потом рассказали другие.

Работника отсылают из дома куда-нибудь подальше, на самое далекое поле или в деревню за много километров (чтобы, к примеру, купить семена клевера). Дедушка Йозеф, которого не призвали в армию из-за возраста, берет большую деревянную дубину и входит в свинарник. Он оглушает свинью одним ударом (или несколькими ударами), потом открывает двери загона, подходят бабушка Анни и тетя Хедвиг, берут свинью за ноги, тащат ее через двор к коровнику, там уже все готово — корыто, нож, топор, ведра с горячей Водой, посуда для крови и мяса, дедушка Йозеф режет свинью, свежует ее, втроем они разделывают тушу и несут мясо на кухню. Пока дедушка занят уборкой коровника, тетя Хедвиг и бабушка Анна раскладывают посоленные куски мяса по горшкам, заливают их солевым раствором, тащат эти горшки по двору к леднику. В леднике, правда, уже нет никакого льда, но там есть старая, уже осыпавшаяся колодезная шахта, куда раньше складывали куски льда, в этот колодец помещают горшки с мясом, а сверху засыпают мешком картошки.

Все должно делаться быстро, бесшумно, свинья не должна визжать, вообще издавать какие-либо звуки, которые могут вызвать подозрение, нельзя оставлять кровь, пол коровника нужно дочиста отмыть, но он при этом не должен выглядеть слишком чистым, у работника может появиться подозрение, на это место надо насыпать навоз и солому. Нельзя, чтобы из трубы шел подозрительный дым, из кухни не должно пахнуть салом, сало нужно топить постепенно, маленькими кусочками, нельзя добавлять его в бочку с топленым салом слишком помногу. Из-за того, что свет, проникающий из коровника, с кухни или со двора, может сразу выдать преступление, все нужно делать днем. Для себя скот забивали всегда днем, говорит тетя Хедвиг, ночью это было гораздо опаснее.

Однажды Анни рылась в каком-то ящике стола и нашла ноты для фортепиано, это была музыка из оперетты. Не успела она начать играть, как пришел отец и снял ноты с подставки. Это играть нельзя, сказал он.

Почему? — спросила Анни. Музыку этого композитора играть запрещено, сказал отец.

Настраиваться на зарубежные радиостанции и слушать их передачи также было запрещено. Само собой разумеется, каждое слово, передаваемое по радио противником, лживо и направлено на то, чтобы нанести ущерб немецкому народу. (Распоряжение о чрезвычайных мерах относительно радиовещания, 2 сентября 1939 года.)

Тот, кто распространяет информацию, почерпнутую из иностранных источников, приговаривается к тюремному заключению, а в особо серьезных случаях — к смертной казни.

20 месяцев тюрьмы получила женщина, которая с апреля по август 1941 года неоднократно слушала передачи иностранных радиостанций и неодобрительно отзывалась о руководящих деятелях государства и партии, благодаря чему была выявлена ее враждебная позиция, я читаю об этом в Брюннер Тагеблатт, ее преступление каралось согласно параграфу 1 уже упомянутого распоряжения о чрезвычайных мерах относительно радиовещания, а также согласно параграфу 2 Закона об измене родине. Поведение обвиняемой расценили как стремление ослабить силу сопротивления немецкого народа и подорвать доверие народа к политическому руководству.

(Надвигались еще более страшные времена!)

Запрещалось включать свет, когда наступала темнота, если окна предварительно не были тщательно затемнены.

Валерия заказала столяру специальные деревянные рамы, которые точно подходили к оконным нишам в стене, эти рамы она обтянула черной маскировочной бумагой. Когда оказалось, что бумага, несмотря на все предосторожности, постоянно рвалась, она обтянула две рамы, которые снимали днем чаще других, темно-коричневым сукном.

(Откуда Валерия достала это сукно? В любом случае, не по одежным рейхскарточкам!)

Как-то раз моль проела дырку в сукне, никто этого не заметил, но с улицы видна была крохотная светлая точка. Вдруг вечером в дверь квартиры позвонил дежурный противовоздушной охраны, он пригрозил им строгим штрафом за недостаточное затемнение окон жилых домов.

Следует не только убрать все светящиеся рекламы, но и затемнять квартиры таким образом, чтобы наружу не проникал ни один луч света. Нарушение правил массовой противовоздушной защиты карается согласно пунктам Закона о противовоздушной обороне. Уличные фонари в Б. тоже теперь не горели. Люди ориентировались по луне, при новолунии или облачности приходилось на ощупь пробираться в темноте.

Карманные фонарики надлежало обтягивать синей бумагой, фары велосипедов густо закрашивались черной краской — оставляли только узкую полоску света. По вечерам люди встречались на абсолютно темной улице, узнавая друг друга по фосфоресцирующим значкам, цветам, зверькам и сердечкам, которые приклепляли на воротник пальто и на лацканы пиджаков.

Запрещалось без особой необходимости куда-либо ездить. Колеса должны крутиться только для победы!

(И как только Генриху и Валерии удалось, несмотря ни на что, съездить в Бад Уллерсдорф и в Бад Гойзерн, а однажды даже в Бад Гастайн?) Запрещалось проявлять приветливость по отношению к иностранным рабочим и военнопленным. (Несмотря на это, находилось достаточно людей, которые были приветливы с военнопленными.)

Танцевать с военнопленными запрещено. Две немецкие девушки в одной деревне недалеко от Б. на импровизированной вечеринке танцевали с военнопленными и получили за это по месяцу тюрьмы, правда только условно.

Кто донес на Генриха, кто сел и написал письмо окружному медицинскому начальнику, в котором жаловался на Генриха за то, что тот был слишком любезен с иностранцами, иностранными рабочими и военнопленными? Что он выдавал им, если они заболевали, врачебные свидетельства, подтверждал их заболевание, назначал лекарства? Рейхсфюрер по медицине не в последнюю очередь в интересах самих врачей запретил выдачу таких свидетельств, и я уже предупреждал вас об этом на последней линейке! Кто следил за Генрихом, кто записал свои наблюдения, а может быть, и передал их по телефону? При оценке состояния иностранных рабочих я считаю необходимым применять более строгие требования. На это тоже есть жалобы. Хайль Гитлер, крайсфюрер по медицине.

Письмо, то есть надорванный по краям пожелтевший листок бумаги с грифом Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, округ Нижний Дунай, действительно еще сохранилось. Это было, говорит отец, только одно из предупреждений, указаний, угроз, которые я получил. Возможно, дело не ограничилось бы письмами, если бы во мне как во враче не так нуждались, возможно, мне пришлось бы плохо, если бы во мне никто больше не нуждался. Кто на него постоянно доносил, ему было неизвестно, сегодня этого уже никто не сможет установить, никто не узнает. В любом случае, говорю я, это был один (или несколько) из четырех тысяч жителей города Б. То есть из того места, которое отец сегодня называет сонным маленьким городишком.

Никому нельзя было доверять, говорит Валерия. Болтливость детей, например, представляла большую опасность.

Зима 1940 года оказалась исключительно суровой. На австрийской стороне Зальцкаммергута озера замерзли на столько, что можно было до середины доехать на машине. В Б. телеги, груженные голубоватыми брусками льда, то и дело подъезжали к гостиницам, чтобы загрузить лед в подвалы, автобусы застревали в снегу, ветер нес снег через голые поля и надувал на улицах и дорогах сугробы метровой высоты, в классных комнатах топились железные печки, на оконных стеклах буйно цвели ледяные цветы. В Атлантике немецкие подводные лодки торпедировали английские суда, по данным газет на 10 февраля, они потопили 145 тысяч тонн брутто.

На западном фронте никаких особых перемен. Результаты первого сбора пожертвований для фронта 14 января были удовлетворительными.

Когда Анни приходила из школы, она быстро делала уроки и потом садилась в большое синее кресло возле печки с красными слюдяными окошками american heating и читала книги, которые подарили ей на Рождество — «Виннету» том 1 и том 2, «Кожаный Чулок», или брала коньки, которые хранились на полке в кладовке, так называемые винтовые пароходы, которые с помощью специального ключа привинчивались к ботинкам, и шла на каток. Только через два года у нее появились джексоны, коньки, накрепко приклепанные к ботинкам, тогда в Б. они были редкостью и достать их можно было только с большим трудом. Или же она шла с подругами кататься на санках, или играла на своей новой красной гармонике марки Хонер с сорока восемью басами. На лугу яблонька цветет, два, три, четыре, это значит, Эрика, два, три, четыре… или За деревней вечерком, ох, мы целовались, наши губы в тишине меж собой шептались, а о чем они шептались, никто не узнает. (Тогда тексты песен были еще глупее, чем сегодня, говорю я Бернхарду.)

Есть другие песни, которые помним мы оба, слова которых за все эти прошедшие годы и десятилетия не забылись, песни, которым нас научили, когда мы были детьми, песни в миноре, которые Анни не исполняла на своей гармони. По Германии бьет барабан, барабанщик ведет нас вперед, и мы следуем молча за ним, потому что мы избраны им.

Помнишь, спрашивает Бернхард и поет: Мы племя черных коршунов, хей-йо хо-хо, с тиранами мы вступим в бой, хей-йо хо-хо.

Нет, эту песню Анни не помнила. А мы, говорит Бернхард, пели ее с удовольствием.

Штык вперед, хей! Коли и руби, хей! Пляши, веселое пламя, по крышам монастыря.

Он многое забыл, например баллады и многострофные стихи, которые с трудом учил в школе и из которых помнит теперь только отрывки, а с этими песнями иначе — в память врезалось каждое слово.

Мы скажем Богу прямо в рожу, что мы попов зарезать можем. Хей-йо хо-хо!

Наш маленький сын смотрит на поющего отца с удивлением и испугом, а отец поясняет, что это старая песня деревенских работников, Племя черных коршунов — это песня сторонников Флориана Гейера,[5] франкского имперского рыцаря и крестьянского вождя, жившего с 1490 по 1525 год и боровшегося за такое государство, опорой которому станут крестьяне и горожане, а дворянство и духовенство не будут иметь привилегий. Такие песни очень любили тогда петь.

Что же, кроме слов песен, осталось от этого времени в памяти? Я, Анна Ф., пытаюсь из крохотных осколков воспоминаний составить цельные картины, напасть на след той девочки, которой некогда была я сама, имя и дату рождения которой я поместила в самый нижний квадратик пирамиды. Станут ли картины яснее, когда я совсем состарюсь?

До сих пор я опиралась на фрагменты, на маленькие островки света, которые вспыхивали то там, то тут.

Итак, Анни, через плечо у нее перекинута красная гармоника на кожаном ремне, она сидит на стуле в своей комнате, наигрывая популярные тогда песни. Снова зовет меня море, свежий ветер шумит в парусах, обращаюсь я к матери милой: помолись за свое дитя. Она долго приставала к Генриху, пока он наконец не сдался и не купил ей гармонику (теперь наконец-то с игрой на фортепиано можно покончить навсегда!), а Валерия была полностью на ее стороне. (Ведь это теперь так модно!)

Анни со своей гармоникой на площади, окаймленной деревьями, в кругу таких же девочек. Дружба остается крепкой, даже если друг вдали. Девочки держались за руки. Под липой, под липой, вечерней порой.

Девочка, в душе которой царит раздвоенность между родительским домом и внешним миром.

Отец, сидящий с партитурой возле радио. Иди сюда, говорит он, сядь рядом, ты уже большая, мы послушаем эту симфонию вместе.

Новый мир звуков, указательный палец отца скользит по нотным строчкам. Анни погружается в музыку.

Брукнер, говорит Валерия, она же в такой музыке ничего не поймет! Но Анни не уходила, она слушала и пыталась следить за нотами, ей было приятно, что ее принимают всерьез, она сидела как околдованная, пока не отзвучала последняя нота.

А потом, в диссонанс, крики на улице.

Юная смена, раз, два, скомандовала их руководительница Ева приказным тоном, и тридцать девочек заорали: Юная смена к штурму готова, выше знамена, бойцы, пением это никак нельзя было назвать.

Громче! — приказала руководительница Ева, белокурые волосы были заплетены у нее в две длинные, свисающие ниже пояса косы, девочки повиновались и заорали еще громче. Близится наше время, время юных солдат.

Если эти дети не перестанут орать свои песни, вместо того чтобы их петь, сказала учительница музыки, знакомая Генриха и Валерии, то у них, когда они вырастут, будут очень грубые голоса. Они вообще не смогут больше петь, сказала она, они полностью погубят свой голос.

Но что же можно с этим поделать? — сказала Валерия.

Анни, тогда еще маленькая, худенькая, с тонкими ногами и развернутыми внутрь коленками, с красной жестяной банкой для пожертвований, украшенной свастикой, бежит по переулкам города Б., прошу вас жертвовать в пользу АЗПФ (Акции зимней помощи фронту). Валерия, предъявив одежную рейхскарточку, добыла для своей дочери униформу, сшитую в специальной мастерской, она была великовата, темно-синяя юбка доходила до икр, белая блузка без рукавов топорщилась складками на узкой груди, рукава штормовки были слишком длинны, их пришлось подвернуть внутрь, а запас подшить крупными стежками. На шею повязали черный треугольный галстук, задний угол галстука должен был выступать из-под воротника блузки, два передних конца были скреплены желтым кожаным узлом. На лацкане куртки был прикреплен эдельвейс из серого металла. На левом рукаве нашивка — черный треугольник с надписью Нижний Дунай. В таком виде, натянув на худые ноги коричневые вязаные хлопчатобумажные чулки, в высоких коричневых кожаных ботинках на шнуровке, Анни широким размашистым шагом пошла по площади Адольфа Гитлера и не забыла по дороге заглянуть к Лише, их бывшей кухарке, чтобы показаться ей в новом роскошном наряде. Доброе лицо Лиши омрачилось, когда она увидела свою любимицу в таком облачении. Хорошо же они тебя разукрасили, пипинко, сказала она.

(Бернхард в то же время: темно-синяя суконная форма — брюки и китель, под кителем светло-коричневая рубашка, черная кожаная портупея, на металлической пряжке выгравированы слова кровь и честь. Ко всему прочему через плечо у Бернхарда перекинут двойной ремень, на котором прикреплен медный крюк, а на крюке — малый концертный барабан, медный крюк отлит в форме имперского орла. На рукаве у Бернхарда красовался треугольник с вышитым на нем словом Вена, в 1942 году этот треугольник заменили другим — с надписью Богемия и Моравия, его пришила на рукав мать.)

Родина гитлерюгенда — это партия, и так будет всегда!

(Бернхард, барабаня в малый концертный барабан, проходит по Шенбруннерштрассе, потом по Брюкенгассе, потом по Гумпендорферштрассе. Впереди руководитель музыкальной процессии, вскидывая штандарт и снова опуская его, в роскошном наряде, на плечах эполеты с красно-серебряной бахромой, за руководителем — концертные барабаны, потом флейты, потом фанфары, а за ними армейские барабаны. А после них, как рассказывает Бернхард, на подобающем расстоянии шел знаменосец, и за ним уже процессия обычных членов гитлерюгенда.

Госпожа Русичка, которая была дружна с его родителями, выглянула в окно как раз тогда, когда они проходили по Шенбруннерштрассе, увидела Бернхарда и после очень упрекала его отца за то, что он разрешил сыну участвовать в этом цирке.)

Итак, Анни с громыхающей банкой для пожертвований на городской площади в Б., которая называется теперь площадь Адольфа Гитлера (но которую так почти никто не называет!), рядом с ней идет ее подруга Хельга, миниатюрная блондинка, она несет коробку со значками АЗПФ. Каждый раз им дают разные значки, иногда это крохотные модели древних видов оружия, иногда — маленькие, выточенные из дерева или резные сказочные персонажи, сделанные в Эрцгебирге, области, где живут судетские немцы, иногда — цветы, вырезанные из янтаря (это наверняка была подделка, говорит Бернхард, вряд ли они тратили на значки столько настоящего янтаря), ярко-раскрашенные флажки из металла, значки общества защиты животных, бабочки из фарфора.

Тогда, в феврале, Анни и Хельга продавали изображения героев Вильгельма Буша, это были Макс и Мориц, портной Бек, благочестивая Хелена, Аделе, вдова Больте и Юльхен, господин Нольте, господин и госпожа Кнопп. Каждый значок стоил двадцать рейхспфеннигов, вся серия — три рейхсмарки.

У Анни были постоянные покупатели, которые не скупились на пожертвования. Тетя Фрида, например, свернула трубочкой пятимарковую купюру и просунула ее в предназначенное специально для этого круглое отверстие рядом с щелью для монет.

Помнишь, какие были прелестные стеклянные зверюшки? — говорит мать. Я, Анна, их уже не помню, но моя тогдашняя подруга Хельга, которая живет сейчас в Гессене, запомнила все очень хорошо: муравей, пчела, стрекоза, комар, майский жук, все из габлонского стекла.

Было не так-то просто собрать всю серию этих зверюшек, их очень быстро раскупали.

У людей, говорит Валерия, денег хватало, но на них ничего нельзя было купить, этим, наверное, тоже можно объяснить готовность людей делать пожертвования.

Отец Хельги всегда покупал целую серию значков и прицеплял их на черный бархат, все это накрывали стеклом, закрепляли в рамке и вешали на стену, как картину.

Сбор Акции зимней помощи фронту в 1940 году составил в общей сложности 681 миллион рейхсмарок, а прошлая зима принесла только 566 миллионов. Доктор Геббельс в своей речи в Берлинском дворце спорта подчеркнул особую щедрость пожертвований некоторых недавно вставших под знамена национал-социализма отрядов, от которых так хотели освободить мир англичане, они размечтались об ушедшей в прошлое так называемой австрийской независимости. Боевой отряд города Зальцбурга с большим отрывом идет впереди всех немецких окружных отрядов, за ним следует, среди прочих, окружной отряд судетских земель.

Анни — ей было тогда одиннадцать лет, и у нее были темно-русые волосы, заплетенные в две косы, а с каждой стороны от висков приплетались косички поменьше, — Анни в феврале 1940 года внесла свой вклад в блестящие результаты этих сборов.

Служба в гитлерюгенде, согласно закону рейха от 1 декабря 1936 года, является обязательной для всей немецкой молодежи. Юноши и девушки, все — в гитлерюгенд!

Чехи и неарийцы в гитлерюгенд не принимаются!

Анни отправилась собирать лечебные травы, это было в марте, в ту пору, когда кусты терновника стоят в лощинах как маленькие белые облачка, она общипывала крохотные белые цветочки с колючих веток или обрывала желтые головки цветов мать-и-мачехи, чуть позже она собирала подорожник и ромашку или срывала колченогие стебли хвоща, которые росли среди камней на придорожной насыпи, и в бумажных пакетах приносила все это на сборный пункт. Кто не помогает нам, тот помогает врагу. Вся немецкая молодежь откликнулась на призыв, во всех школах учителя были обязаны участвовать в сушке трав. Немецкому народу требовались миллионы килограммов сушеных листьев ежевики, малины и земляники, липовый цвет центнерами снимали с деревьев. Кто собирает, тот помогает побеждать! Полное безделье во время каникул вредит здоровью и невыносимо как для духа, так и для тела.

Немецкие дети обязаны были проводить каникулы с пользой, дни собирали травы и помогали при сборе урожая и на полевых работах. (Предложение Анни помочь в поле дедушка Йозеф категорически отверг. Там она будет только мешать, пусть-ка лучше идет купаться.

Помощь школьников на свекольных полях была организована только через два года.) Немецкие дети собирали листья и ягоды тутовника, произраставшего в Б. в изобилии, и приносили в школьный спортивный зал той школы, где училась Анни, и там, на длинных столах, выращивались гусеницы тутового шелкопряда. Из шелка их коконов изготовляли парашюты для вермахта.

(Гусениц шелкопряда, которых Анни принесла домой из школы в картонке из-под обуви с надписью поппер, ей было велено немедленно отнести назад.

Еще этого не хватало, сказала Валерия.)

Немецкие дети с ручными тележками переходили от дома к дому, собирая макулатуру и металлолом. Все ненужные металлические вещи следовало пожертвовать на защиту рейха, Герман Геринг приказал сделать такой подарок к дню рождения фюрера, миски и ступки, эмалированные котлы и кольца для гардин, медные кофейники, оцинкованные ведра и медные щеколды. От каждого гражданина рейха ожидали беззаветной жертвы.

(Ты что, с ума сошла? — закричала Валерия и отобрала у своей дочери пресс-папье из бронзы, медную пепельницу в стиле модерн, эмалированную кастрюлю и маленькие карманные солнечные часы. Но ведь Анни все-таки что-то утащила тогда из дому?)

Не помню, говорит Валерия, но зато она припоминает о том, что приблизительно с апреля 1940 года в ходу были только бумажные деньги, все монеты, которые находились до сих пор в обращении, изъяли, даже пятидесятипфенниговые монетки. На купюрах, которые давали вместо монет в одну марку, было написано рентная марка.)

Тот, кто использует собранный или предназначенный к сбору металл для личного обогащения, наносит вред великой немецкой борьбе за свободу и приговаривается к смертной казни. Геринг фельдмаршал.

Что еще происходило той зимой и той весной в маленьком сонном городишке? Справлялись свадьбы, рождались дети, мертвых хоронили, работали вечерние школы. 1 февраля, в рамках мероприятия, организованного ячейкой национал-социалистов под названием Сила через радость, была поставлена на сцене комедия Подкидыш. 10 марта состоялось чествование героев; вдовы воинов выстроились перед памятником воинам, пел хор гитлерюгенда, люди в партийных мундирах по очереди произносили речи. В заключение в Немецком доме все слушали по радио речь фюрера.

Неужели вдовы воинов тоже обязаны были идти в Немецкий дом слушать речь фюрера?

Думаю, да, говорит Валерия.

А как сообщали семьям павших о смерти их мужей, отцов и братьев — по почте?

Нет, говорит мать, для этого присылали в дом какого-нибудь человека.

Кто были эти люди?

Я не знаю, говорит мать, вероятно, кто-то из членов партии.

Уже за два первых года войны многие молодые люди из Б. погибли.

Ты помнишь учительницу Г.?

Она была красивой, жизнерадостной женщиной. После этого она стала как тень. С того дня, когда она узнала о смерти своего мужа, она носила только траурные платья, она их вообще больше не снимала. Хотя такое поведение не очень одобрялось.

Фрейлен Юнгман, портниха, шила платья из распоротых мужских костюмов, которые в некоторых семьях стали больше не нужны. Из брюк она кроила юбку-четырехклинку, из пиджака получалась верхняя часть и рукава платья. Такие платья фрейлен Юнгман украшала светлыми воротничками и пестрыми пуговицами.

Из двух старых, уже изношенных платьев получалось одно новое, комбинированные платья вошли в моду. Для Анни, которая за эту зиму внезапно подросла, фрейлен Юнгман сшила из занавесок, которые висели раньше в гостиной, летнее платье в цветочек, из легкого пальто Генриха, в котором он изображен на одной из старых фотографий, вышла юбка, Анни Носила ее и зимой и летом.

Я, Анна, уже не могу связно воссоздать ход событий 1940 года, но отдельные картины закрепились в памяти, десятилетия, прошедшие с той поры, не стерли их из моих воспоминаний.

Я вижу бледную молодую учительницу Г., идущую в чёрном траурном платье по площади Адольфа Гитлера, с опущенной головой. Она не смотрит по сторонам, не отвечает на приветствия, словно стыдится того, что ее муж погиб.

Я помню толпу, которая постоянно собиралась возле памятника воинам, чтобы почтить память одного или нескольких павших, помню зычные голоса ораторов в светло-коричневой партийной форме, слова, которые они часто использовали: выполнение долга до последнего, за фюрера и отчизну, в гордой скорби, опустите знамена.

Я помню пылающее небо в пасхальное воскресенье 1940 года, я вижу этот дышащий огнем багрянец, простирающийся до горизонта над холмами, город, тонущий в пылающих красках, я помню беспокойство, которое возрастало в людях и постепенно превращалось в страх. Северное сияние еще никогда не предвещало ничего хорошего.

Теперь, идя по следам ребенка, которым была я, который занимает самую нижнюю клеточку нарисованной мной пирамиды, я снова вижу это небо, я вижу белые лучи в кровавой красноте, слабые зеленоватые отблески над горизонтом, я вижу испуганных людей, выходящих из домов, они погружаются в этот необычайный, пламенный свет, я помню о Страхе, висевшем в воздухе, о разговорах взрослых.

Двумя годами раньше на небе тоже появлялось северное сияние, но то было гораздо слабее, с севера лишь блеснул красноватый отблеск, и уже тогда говорили, что это дурной знак, предсказывали беду, и эта беда случилась — война, которая стоила уже стольких жертв. Теперь это был яркий, красный свет, казалось, что кровь разлита повсюду, на улицах и площадях, возможно, это предвещало еще более страшную беду, может быть, близился конец света.

В квартире Генриха услышали звон пожарного колокола, как всегда, когда где-то неподалеку случался пожар; красное свечение над горизонтом заметили пожарные и подумали, что где-то горит, люди из добровольной пожарной дружины надели униформу и шлемы и побежали к пожарному депо, в котором хранились пожарные рукава и брандспойты и стояла пожарная машина. И лишь когда отсвет красного цвета распространился по всему городу, они поняли, что пылает вовсе не земной огонь.

Нечто подобное происходило и в других городах и деревнях, в разных странах Европы наблюдали северное сияние. Венцы видели кроваво-красное зарево, пронизанное зелеными лучами, над Пресбургом пучок белых лучей расходился из одного центра. В Альпах горы словно потонули в крови, над Берлином небо было фиолетовое и по нему шли лучи, в Италии видели трехцветное сияние — белое, голубое и красное. В некоторых местностях люди наблюдали огромную огненную дугу, а внутри нее возникали фосфоресцирующие дуги поменьше.

Долгое время в городе Б. не было другой темы для разговора. Газеты сообщали, что в Америке сильные магнитные бури парализовали все телеграфное сообщение, что в Англии, Новой Зеландии и Австралии повреждены телефон и радиосвязь, что еще в пасхальный понедельник все сеансы радиосвязи на коротких волнах шли с большими помехами.

Люди были тогда очень суеверны и видели во всем этом недобрые предзнаменования. (Впоследствии и у меня появилось искушение связать северное сияние в марте 1940 года с катастрофами последующих лет.)

Я вспоминаю немалое количество тучных мужчин, жителей города Б., которых не призвали под знамена рейха и которых отец, даже в присутствии Анни, презрительно называл золотыми фазанами.

(Каждый гражданин рейха обязан выполнять свой долг перед фюрером и народом в указанном ему месте, будь то на родине или на фронте.

В огромном количестве поступивших ко мне заявлений товарищи по партии просят заменить им их нынешний пост на борьбу с оружием в руках.

Все подобные заявления следует отклонять. Рудольф Гесс.)

Я вспоминаю одну песню, которую в те недели и месяцы исполнял солдатский хор, она постоянно звучала по радио: Через Шельду, Маас и Рейн катят танки к французской границе.

Помню, как Анни в свои одиннадцать лет подпрыгнула до потолка, когда услышала по радио сообщение о подписании договора о прекращении огня с Францией, как она охрипшим от радости голосом закричала: война кончилась, война кончилась! Я помню это настолько отчетливо, как будто все происходило вчера.

Немецкий народ! Твои солдаты за каких-то шесть недель после героических боев закончили борьбу с храбрым противником на Западе. Их подвиги войдут в историю как самая славная победа всех времен. Мы преклоняем колени перед Господом Богом, который благословил нас.

Я приказываю вывесить флаги по всему рейху на десять дней и звонить в колокола семь дней. Адольф Гитлер.

Я, Анна, уже не помню, звонили ли церковные колокола в Б. тогда, в июне 1940 года, и как долго звонили. Не запомнила я и праздник победы на площади Адольфа Гитлера.

Как сообщают газеты, большая толпа собралась вечером 25 июня перед зданием местного партийного управления. После отдачи рапортов речь держал местный партийный руководитель, после него окружной оратор, затем бургомистр. Они говорили о подъеме великого Германского рейха и о том, что заклятый враг Франция хотел помешать этому подъему. Говорилось, конечно же, и о том, что теперь осталось только одолеть поджигателя войны и нарушителя спокойствия — Англию вплоть до полного уничтожения. После восторженных песен (наверняка это были песня о Германии, боевая песня штурмовиков и молодежная песня Вперед, вперед, звонко поют фанфары), после отдачи последнего долга чести павшим и после троекратного зиг хайль в качестве приветствия фюреру состоялся митинг; факельное шествие через весь город явилось эффектным завершением праздника.

Военное лето, лето 1940 года, лето, когда еще была надежда на скорый и окончательный мир, лето скорби и слез для очень многих, лето смерти, когда начали говорить, что победа куется в колыбелях, говорить об увеличении рождаемости и крестах за материнскую доблесть, о молодежи, которая является высшим достоянием народа. Лето мучений для раненых, контуженых, изуродованных, для тех, что остались калеками на всю жизнь, для тех, что лежали в лазаретах и госпиталях, для тех, число которых замалчивали или искажали и о них лишь изредка заходила речь.

Несмотря ни на что, для Анни это было лето ее детства, жаркое, сухое, купальное лето, о каком одиннадцатилетние только мечтают. Анни уже в марте обкатывала свой велосипед по всем сельским и лесным дорогам, заезжая под кусты акаций в поисках белых и голубых фиалок на коротеньком стебельке, Анни сидела с гармоникой на подоконнике своей комнаты, Увези меня вдаль, белокурый матрос, я хочу быть с тобой среди бури и гроз, Анни прыгала в бассейн головой вниз, плавала, ныряла, загорала, лежа на топчане.

Анни, в середине июля, в лагере гитлерюгенда в Лунденбурге, утренняя линейка с поднятием флага, Пока мы фюреру верны, мы счастливы, ребята, ежедневная политическая подготовка, ежедневно два часа спорта до обеда и два часа после, в страшную жару, под раскаленным июльским солнцем, для закалки и укрепления организма.

Никогда еще со времен древности высказывание «в здоровом теле — здоровый дух» не находило такого совершенного воплощения, как в национал-социалистической Германии!

Вот почему Анни носилась по июльскому солнцу, прыгала в высоту и в длину, кидала мяч, занималась гимнастикой, играла в народный волейбол, но это не только не укрепило, а наоборот, ослабило ее растущий организм и исхудавшее тело (ребра можно было пересчитать!), ей внезапно становилось дурно, голова у нее кружилась, и она едва удерживалась на ногах.

Если какой-либо девушке во время мероприятия станет плохо, она не должна ждать, пока упадет, а обязана быстро, незаметно удалиться. Помните, если вас уносят на руках, это никому не интересно, это признак слабости. (Листок приказов НСДАП, Союз немецких девушек в гитлерюгенде.)

Конечно, это была слабость, что же еще, но показывать ее не следовало. Анни помедлила несколько мгновений, дождалась, пока руководительница повернется к ней спиной, и быстро удалилась в направлении лагерного здания, она проходила мимо источника, увидела, как широкая струя воды бьет из железной трубы, и недолго думая легла под эту струю, которая пронизала ее спину ледяным холодом.

Температура поднялась у Анни только несколько дней спустя, когда она со своими родителями сидела в Уллерсдорфе за обедом. (Генриху на несколько отпускных дней дали заместителя, и он сразу после возвращения дочери из Лунденбурга поехал с ней и Валерией в Уллерсдорф.)

Плохо ей стало внезапно, у еды сделался горький привкус, на стенах затанцевали черные тени, пол заколебался, весь ресторанный зал гостиницы Вайзер начал кружиться. Последнее, что Анни услышала, был вскрик матери.

Лишь позже, как сквозь вату, до нее донеслось слово плеврит, грозное слово, потому что Валерия произнесла его тихо, со страхом в голосе.

Будет лучше всего, сказал врач, вызванный Генрихом для подтверждения своего диагноза, лучше всего будет, если ребенка сразу же отвезти домой.

Призрачно вырисовываются в воспоминаниях фигуры и лица, доброе круглое лицо тети Цецилии, которая, когда проезжали Шмоле и остановились перед ее домом на несколько минут, протянула в окно машины коробку с малиновыми карамельками. Потом, время от времени, лицо одной из подруг, которая осторожно ходила по комнате на цыпочках, озабоченное лицо матери, которой никак не удавалось скрыть свой испуг.

Долгие недели в полной изоляции от всего, что происходило вне дома, никаких посещений, никаких книг. Нам тогда повезло, что ты выздоровела, говорит отец.

После лихорадочных видений — тоска. За окнами пламенело солнце, сентябрь тоже оказался теплым, дни тянулись медленно, часы — бесконечно, ребенку трудно это переносить, только в конце сентября подруга Хельга принесла школьные тетради и учебники.

И зачем нам только понадобился этот лагерь, говорит Валерия.

Поздней осенью, когда поля уже давно были убраны, когда виноградники светились на солнце красными и желтыми листьями, когда весь маленький городок пропах солодом, а в крестьянских дворах и у входа в дом горой были свалены кукурузные початки, в город Б. прибыли первые переселенцы. 120 000 немцев покинули Бессарабию в октябре 1940 года, я читаю в старых газетах, что они последовали призыву фюрера и отправились домой в рейх, я вспоминаю песню, текст и музыку которой Анни знала, песня описывает старую родину за Прутом, солнечную страну у моря, я вспоминаю припев этой песни: Сыновей Германия зовет домой, пора прощаться, Дунай свою старую песню поет, родина, мы возвращаемся. Я хочу узнать подробности, открываю энциклопедию и узнаю, что в 1940 году Румыния уступила Бессарабию Советскому Союзу, что немцы, проживавшие там по некоему германо-советскому соглашению, выселялись. В это время и позже в других странах происходило то же самое. Было такое впечатление, будто столкнули камень и вызвали лавину.

Тех немцев, выселенных из Бессарабии, которые в конце 1940 года прибыли в Б., через год переправили в Лицмандштадт. Лицманштадт — то же самое, что Лодзь, просто город переименовали в мае 1940 года в честь пехотного генерала Карла Лицмана, а Лодзь — это город в Польше. Немцев, которые прибывали из других стран, переселяли в Польшу. Их дух первооткрывательства, говорится в одной заметке, обеспечит этой стране вечный немецкий урожай.

Так вот, из бессарабских немцев, которые отправились на родину в рейх, хотя, возможно, против собственной воли, и которых потом послали в Польшу, семьсот сорок восемь человек прибыло в Б. Их багаж, дети, внуки, младенцы, беременные женщины заполняли два больших железнодорожных вагона, теперь они выгрузились и стояли плотной толпой на перроне, а вокруг них — такая же плотная толпа, собравшаяся, по-видимому, чтобы их поприветствовать, ну а на самом деле, конечно, для того, чтобы не пропустить любопытное зрелище.

Об этом писали газеты, сообщалось по радио, а за несколько дней до их прибытия через город прошел барабанщик и после долгой и громкой барабанной дроби вывесил объявление на застекленную доску объявлений в деревянной раме.

(Теперь было уже не так, как в прежние времена, когда, глядя из окна, узнавали, какие новости принес барабанщик, теперь каждый гражданин рейха после ухода барабанщика должен был выйти из дому и прочитать, что написано на доске объявлений. Расчет делался на любопытство людей, а не на удобство. Новое правило устраивало барабанщика, но привело к тому, что население города Б. было теперь гораздо хуже информировано.

И вот уже за час до прибытия поезда вблизи вокзала собрались толпы людей.

Окружной руководитель сказал слова приветствия, местный партийный руководитель тоже произнес речь, присутствовало много тучных мужчин в партийной форме. С радостью и благодарностью прибывшие на родину отвечали населению на бурные крики хайль. Наготове стояли грузовики и автобусы, предоставленные вермахтом и имперской почтой, чтобы погрузить переселенцев и их багаж и отвезти в две приготовленные для них школы.

(Сохранилось одно письмо, детское письмо, которое в те годы написала семилетняя девочка из Б. своей венской родственнице.

Дорогая тетя Мария, пишет девочка, я живу хорошо, в школу теперь ходить не надо, в школе спят переселенцы, с сердечным приветом, твоя Гермина.

Крупные буквы, коряво написанные ребенком на линованной, теперь уже пожелтевшей бумаге тупым карандашом, стали подтверждением воспоминания.)

Только через несколько дней после прибытия немцев из Бессарабии состоялся скромный, пронизанный истинным немецким корпоративным духом праздник под тенистыми деревьями городского парка.

(И о том, как был организован этот скромный праздник, что говорилось в произнесенных там приветственных речах, нам сообщает местная газета. Местный партийный руководитель ограничился обязательными словами приветствия, гауляйтер и советник магистрата, по-видимому, где-то задержались, а окружной руководитель говорил о колоссальном взлете немецкой нации. Непросто пересадить дерево в новую землю, и так же непросто переселить на новую родину, закаленную в борьбе за существование, группу людей. Но величие задачи призвать всех немцев на родину, в великий и могучий рейх, поможет преодолеть трудности, оно дает немцам, прибывшим издалека, как здесь, так и повсюду в рейхе, надежную опору — сообщество соплеменников. Город Б. приложит все силы, чтобы у вновь прибывших была настоящая родина, и достойно выполнит тем самым задание фюрера.)

Когда Анни, подросшая еще на целую голову, похудевшая, но выздоровевшая, снова стала ходить в школу, каникулы были забыты, патетические слова уже отзвучали, чужаки в меховой одежде и в шапках из овечьей шкуры стали нормальным явлением в городе, но все же эти люди были очень далеки от того, чтобы воспринимать Б. как истинную родину.

Конечно, с ними обращались приветливо; когда они здоровались, им отвечали, им разрешали помогать в полевых работах, но все-таки они оставались такими, какими приехали: чужаками из какой-то неведомой страны, которые уедут потом в другую, такую же никому не ведомую страну. О том, что жителям Б., возможно, когда-нибудь самим придется отсюда уйти, и вовсе не по призыву фюрера, что когда-нибудь они сами будут вынуждены искать временное убежище, сами когда-нибудь будут благодарны любому приветливому слову, приветливому взгляду, — над этим в Б. тогда вряд ли кто-нибудь задумывался.

Для Генриха это было тяжелое время. Теперь к заботе о больных города Б. и близлежащих деревень добавилась забота о лагере переселенцев. Бессарабские женщины рожали словно наперегонки, несмотря на лагерные условия. (Они размножались, как кролики, говорит Валерия.) День и ночь, превозмогая постоянную боль от язвы желудка, Генрих был в пути. Если он вечером наконец-то ложился спать, вскоре раздавался звонок в дверь и будил его, за ним приходили, чтобы позвать к больному. Если он решался в выходной день после обеда или вечером пойти в кино, можно было с уверенностью сказать, что во время сеанса кто-нибудь, светя по рядам зрителей затемненным фонариком, найдет его и попросит выйти из зала. Обязательно что-нибудь случалось, и его ждали, будь то несчастный случай или неблагополучные роды в лагере переселенцев — и акушерка посылает за ним.

Из большинства фильмов, которые тогда привлекали публику (Ирландский лен, Роберт Кох, Ом Крюгер), из грандиозных фильмов студии УФА (Кора Терри с Марикой Рокк, Аннели с Луизой Ульрих, Сердце королевы с Вилли Биргелем и Сарой Линдер), Генрих посмотрел только начало, в лучшем случае — первую половину. Чем ему доводилось наслаждаться от начала и до конца, так это нелегкой еженедельной панорамой новостей. Но она отнюдь не помогала ему расслабиться и отдохнуть

(А ведь и вправду красивая танцовщица Ла Яна очень похожа на молодую Луизу на фотографии, которая стояла за стеклом рядом с розовым бокалом из Лукачовице!

Ее фотографию в серебряной рамочке Анни часто рассматривала, сидя за черным роялем в гостиной.

Ла Яна в фильмах Джунгли зовут и Тигр из Эшнапура.

Она умерла очень молодой, 16 марта 1940 года, говорит отец.)

Генриху сорок пять лет; несмотря на свою худобу и усталое лицо, он хорошо выглядит; Валерии тридцать семь, это стройная женщина; темные волосы мягкими волнами спадают на лоб, четкая линия нежно закругленных бровей над карими глазами, более нежный вариант лица Йозефа, правнука Франца из Немчице близ Слоупа.

Она часто смеялась, что-то напевала и насвистывала. Туфли носила на очень высоких каблуках; зимой, выходя из дому, она, немного наискось, почти, до бровей, надвигала маленькую овальную меховую шляпку, красила ресницы и подводила брови, всегда тщательно одевалась и красила волосы. Зачем ты красишь губы, говорила Анни, немецкие женщины губ не красят.

Какая из женщин, приходивших к Генриху с малыми детьми и грудными младенцами на семинар матерей за советом, донесла на Валерию, потому что та отдавала свои карточки на пеленки и детскую одежду не только немецким, но и чешским матерям? Ведь эти карточки, говорилось в распоряжении, предназначены только для немецких матерей.

Валерию опять предупредили.

И опять я совершенно точно знала, кто на меня донес, говорит мать.

И когда ее призвали к ответу за то, что она ходатайствовала о карточке на получение пары спортивных туфель, имея, по слухам, целый ящик обуви, она снова узнала имя человека, который донес. Она взяла за руку жандарма, который пришел с повесткой, и показала ему свою обувь. Розовые атласные туфли, сандалии золотого и серебряного цвета, туфли на шпильках из белой лайки и черной лаковой кожи. Всю эту обувь она носила уже несколько лет, надевала к бальному платью, в театр или в оперу, в Вене и в Брюнне, и купила она все свои туфли до начала войны.

Жандарм намеренно положил на кухонный стол листок с именем человека, который донес на Валерию, и долго искал свой карандаш, пока не уверился, что она прочитала это имя.

Это была одна из жительниц маленького, сонного городишки, говорю я Бернхарду, товарищ, так тогда говорили.

Подлости, говорит мать, все время разные каверзы и предательства. Маленькие подлости, то тут, то там, но нас они не трогали, потому что отец был им очень нужен.

Но она никого не забыла, никого и ничего. Я помню их имена, говорит она, но я их не назову.

Жили-были однажды мужчина и женщина, и было у них двое детей, мальчик и девочка, и жили они в маленькой избушке в темном лесу.

И вот наступила зима, стадо совсем темно, и света в избушке не было. Сидят они и слышат перед домом торопливые шаги, и вдруг в ставни кто-то постучал.

Кто там? — спросил мужчина. Грубый голос ответил: великаны убили Бальдера. Солнце умерло.

Тогда люди очень испугались. Но мужчина молвил: может быть, он умер не насовсем, и мы с ним еще увидимся. (Священная ночь, отрывок текста школьного богослужения, взятый из учебника Союза немецких девушек Вера и красота.)

Рождество отменили, взамен устроили праздник зимнего солнцестояния, не было рождественских елок, а праздничные деревья украшали не мишурой, а только свечками и краснощекими яблочками. Рождество Христово было заменено воскресением Бальдера.

Тут деревня озарилась множеством свечей, и свет их был виден далеко в ночи, мужчина и женщина вошли в свой дом и осветили его, они сидели там и говорили: будем терпеливы и веселы. Бальдер снова возродится. Когда настанет время, он зажжет над горой солнце.

Генрих, как всегда, достал где-то рождественскую елку, он тайно внес ее в дом, и Валерия украсила ее, как всегда. За затемненными окнами они праздновали Рождество, как и прежде.

Генрих раздобыл для дочери пальто, подбитое мехом, родители хотели по возможности уберечь ее от простуд после перенесенной тяжелой болезни.

Пели песню Тихая ночь, святая ночь, дарили друг другу подарки, сидели вместе у празднично накрытого стола. Правда, карпа на столе не было, была какая-то морская рыба, доставленная из старого рейха (то есть из Германии), Валерия, как ей посоветовали, сутки вымачивала ее в молоке, чтобы отбить специфический запах, но запах не пропал.

Рыба воняет, сказала Анни, я не могу есть эту рыбу. Валерия посмотрела на дочь и сказала: люди в старом рейхе едят ее с удовольствием. Ее ловят в Северном море. Анни представила себе Северное море, взяла кусочек рыбы в рот, но никак не могла его проглотить, потом встала из-за стола, вышла из комнаты и выплюнула этот кусочек в носовой платок. Ей простили ее невоспитанность, потому что было Рождество.

Они пошли на мессу в церковь, в церковном хоре сидел Йозеф, отец Валерии, и играл на флейте, владелец писчебумажной лавки и его брат играли на скрипках, хормейстер брал мощные аккорды, веснушчатый паренек раздувал мехи органа, церковь была набита битком.

В гимнастическом зале гимназии встретились окружной руководитель, глава местного общества женщин, представители партии и ее подразделений, чтобы отпраздновать Рождество с переселенцами из Бессарабии. Представительницы Союза немецких девушек пели, начальник переселенческого лагеря произнес речь, окружной руководитель обратился к переселенцам с ободряющими словами и выразил надежду, что следующее Рождество они будут праздновать уже на новой родине. После раздачи подарков все присутствующие с живым интересом прослушали по радио речь рейхсминистра пропаганды доктора Геббельса. Праздник закончился трехкратным зиг хайль в честь фюрера и рейхсканцлера.

В своем новогоднем обращении Гитлер сказал, что в этой войне победит не удача, а наконец-то, право народа.

Господь Бог до сих пор благословлял нашу борьбу. Он и в будущем — если мы верно и храбро будем выполнять наш долг — не покинет нас.

Газета Брюннер Тагеблатт в своем новогоднем номере опубликовала на двух страницах обзор 1940 года и назвала эту статью Год побед.

Чешский президент д-р Хаха направил Гитлеру телеграмму, которая заканчивалась словами: пусть предвидение исполнения ваших великодушных глобально-политических идей на благо человечества, верящего в новый мировой порядок, будет вам подмогой и опорой.

Ясными зимними вечерами, когда не светила луна, над городом простиралось величественное звездное небо. После того как Валерия получила от жандарма повестку (предупреждение), за молоком к дедушке с бабушкой каждый день ходить должна была Анни. На обратном пути она часто и подолгу стояла на площади Адольфа Гитлера, держа в руках искусно замаскированную бутылку с молоком, и рассматривала созвездия. В зените Возничий со светлой Капеллой, южнее Млечного Пути Орион, северозападней Ориона Телец с красновато мерцающим Альдебараном, над зданием почты излучал свой свет Сириус в созвездии Большого Пса, над сберегательной кассой светила Кассиопея.

За то, что сегодня я, Анна, могу назвать много разных звезд и созвездий, я благодарна малышке Анни, в полной темноте несущей молоко окольными тропками, Анни, которую ночное небо над площадью Адольфа Гитлера приводило в неописуемый восторг. Лебедь и Лев, Большой и Малый Пес, Полярная звезда, со временем Анни стала настоящим знатоком звездного неба.

(В школе ей рассказали, что, хотя многие названия созвездий происходят из арабского и греческого, от германцев тоже остались кое-какие обозначения звезд. Сегодня, объяснил учитель, работают над тем, чтобы вернуть эти названия в обиход. Так, например, Большой Пес будет именоваться теперь, как в древнегерманские времена, Колесницей Бодана, а Малый Пес — Женской Колесницей. Близнецам древние германцы дали возвышенное названия Глаза Тибациса. Кроме того, возродятся названия Пятка Аусвандила, Богатырь Фригг, Факелоносец и Пламя Локи.)

Через определенные промежутки времени небо ощупывал луч прожектора.

В январе мели метели, в феврале проводился сбор книг, призванный еще крепче связать фронт с родиной. Генрих выбрал множество книг из книжного шкафа и с большой полки, которую столяр когда-то навесил на стену в гостиной. Он старался выбирать такие книги, которые смогут принести неизвестным бойцам в серых шинелях хоть немного радости. Он вынул эти книги из передних рядов той самой полки, заполнил возникшие пустоты томами энциклопедии, которая до сих пор стояла в ординаторской, и завесил полку занавеской.

(Если бы девочка Анни рассказала тогда кому-нибудь, что на полке за видимыми рядами книг скрыты другие, невидимые ряды, это могло иметь для Генриха очень неприятные последствия.

Но Анни никому не сказала о своем открытии.)

В марте в больших городах и маленьких городишках (в том числе в Б.!) вновь отмечались праздники памяти героев. На одном из этих праздников была произнесена фраза: фюрер, мы последуем за тобой до конца.

Страстную субботу Герман Геринг объявил обычным рабочим днем, пасхальное воскресенье и пасхальный понедельник приходились на 13 и 14 апреля, рвать вербу запрещалось, она была под охраной специального закона о природе рейха, меняться пасхальными яйцами тоже, в общем, запрещалось, крестьянки и птичницы, не отдавайте яйца родственникам и знакомым из одной только любезности, но тем не менее яйцами менялись, хотя и не в таком количестве, как раньше.

В школе Анни узнала, что все готовятся к древнегерманскому весеннему празднику, изгнанию зимы, название праздника было связано с именем древнесаксонской богини Остары, а Церковь только переняла этот обычай. А знают ли дети, почему на пасху все дарят друг другу яйца? Это очень древний колдовской обычай, магический обряд плодородия, яйцо как воплощение плодородия, заяц и яйцо — древние германские символы.

Так или иначе, но крестьянам и виноградарям из Б. древнесаксонская богиня Остара была безразлична, они праздновали воскресение Христово в церкви так, как праздновали всегда, церковь была полна народу — и вечером в субботу, и в остальные два праздничных дня, пел хор, гудели мощные аккорды органа, прихожане подпевали, причетники били в серебряные колокола перед алтарем, украшенным цветами.

В Маце есть кровь Христова, сказала Эрика, школьная подруга Анни, ты этого не знала?

Немного позже праздновали другое событие. В торжественный час, которого все ждали с нетерпением, местная партийная группа при стечении множества жителей Б. торжественно отметила пятидесятидвухлетие фюрера и рейхсканцлера Адольфа Гитлера. Зал Немецкого дома был скромно, но достойно украшен. Крейсляйтер открыл собрание, затем с концертной программой выступила учительница по фортепиано фрейлен Павлинка, а представительница Союза немецких девушек прочла стих, посвященный празднику. Местный партийный чин сказал в своей речи о безграничной благодарности народа самому великому из всех немцев.

Праздник завершился исполнением песен нации.

В кинотеатрах шел фильм Еврей Зюс. В главных ролях снимались Фердинанд Мариан, Кристина Зедербаум, Генрих Георг и Вернер Краус. Газеты пестрели восторженными рецензиями. Они сообщали: фильм достоин высочайших наград, он представляет особую ценность как в политическом, так и в художественном плане и, безусловно, проложит путь через весь мир как блестящее достижение немецкого киноискусства и режиссуры.

Кино как возможность показать основы национал-социалистической общественной идеи самыми достойными средствами искусства. Кино как средство воспитания в духе государственной политики.

(Воспитание: каждой воспитательнице детского сада наряду с профессиональной следует пройти идеологическую подготовку!)

В эту весну 1941 года в моду вошли длинные жакеты.

Количество смертных приговоров возросло.

Газета Брюннер Тагеблатт предпослала траурным объявлениям высказывание Адольфа Гитлера: люди приходят, и люди уходят, но сообщество людей, которое постоянно обновляет нацию, будет жить вечно. 20 марта та же газета сообщала: Англии не спастись от разгрома!

В классе, где училась Анни, под стеклом в деревянной рамке висел партийный лозунг: никакая сила не разрушит этот рейх, ибо он стоит на незыблемом единстве немецкого народа. Герман Геринг.

Весной исполнилось заветное желание Анни, ей разрешили остричь косы. Валерия наконец поддалась на уговоры дочери и поехала с ней в Брюнн к знакомому парикмахеру (железная дорога немецкого рейха настоятельно просит воздержаться от любой поездки без жизненной необходимости). По дороге туда она еще раз попыталась отговорить Анни и описывала ей в красках, как замечательно носить косы, но Анни, обычно такая покладистая, на этот раз настаивала на своем, в ответ на аргументы матери она молчала; она ничего не отвечала, когда Валерия спрашивала ее, не передумала ли она, ведь время еще есть, в Брюнне можно просто пойти прогуляться, зайти к родственникам, что-нибудь купить в универмаге, сходить в кино. Анни не реагировала на эти соблазнительные предложения.

Парикмахер распустил Анни волосы, осторожно причесал пышные пряди, спадающие на плечи, восхитился их рыжеватым оттенком, осторожно заговорил о том, что жаль резать такие волосы, жаль жечь их химической завивкой, которую Анни хотела себе сделать, ведь волосы обязательно слегка подгорят, даже если пользоваться специальным электрическим аппаратом для завивки с величайшей осторожностью, очень редкий цвет, темно-каштановый с рыжеватыми отливами. Но Анни упрямо смотрела в зеркало, она не хотела никаких рыжеватых отливов, и если уж нельзя было перекраситься в блондинку, по крайней мере с этой завивкой она будет выглядеть взрослее. В конце концов мать сдалась, и парикмахер взялся за ножницы, а мать завернула отрезанные волосы в восковую бумагу, Анни провела несколько мучительных часов под аппаратом электрической завивки, кожа на голове у нее горела, под одним из железных зажимов показалась тонкая серая струйка дыма. Анни увидела струйку дыма, и у нее вырвался крик, парикмахер прибежал с феном и стал направлять холодный воздух на дымящийся зажим, боль стала утихать, однако, затем появилась в другом месте, парикмахер поднес фен к этому месту, запахло палеными волосами. Назвался груздем — полезай в кузов, сказала мать. Наконец процедура завершилась, железные зажимы были сняты, началась укладка: полусожженные, буйными кудрями обрамляющие голову Анни волосы помыли и с помощью других железных зажимов придали им модную форму, еще час прошел под электросушилкой — и вот наконец из зеркала глянула абсолютно другая Анни, мать издала громкий вздох, смесь удивления и ужаса, когда увидела свою обезображенную дочь.

На одной из немногих фотографий, которые сохранились с того времени, можно увидеть результат этих долгих часов, проведенных у парикмахера. Ведь вдобавок ко всему еще сходили к фотографу, чтобы запечатлеть новую Анни для будущих поколений.

Фотографа звали Камилло. Он посадил Анни на обтянутый тканью постамент. Анни должна была повернуть голову направо, потом налево, положить руки на колени, фотограф забрался под свою черную накидку, снова вылез из-под нее, подошел к Анни, левой рукой надавил ей на затылок, два пальца правой руки подвел под подбородок, немного повернул ей голову, склонил ее набок, вновь спрятался под черную тряпку, показался снова, ему не нравилось, как руки сложены на коленях, он взял руки Анни и положил их на край постамента, потом поправил пальцы: средний, безымянный и мизинец ровно лежат на краю постамента, большой и указательный — опущены вниз. Другую руку Анни он оставил у нее на коленях, чуть согнув ее в локте. Сиди прямо, сказала мать, Анни вытянулась, немного наклонила голову, стараясь не сдвинуть с места пальцы, поставленные фотографом в нужное положение, и не изменить положение другой руки.

Так она сидела, улыбаясь, как этого от нее требовали, дело было сделано, фотограф Камилло, довольный, в последний раз вылез из-под своего черного платка, мать расплатилась с ним и на отпечатанном бланке написала адрес, по которому надо прислать готовые фотографии.

Вот так она и сидит до сих пор, правда, когда началось изгнание из дома, она не взяла эту фотографию с собой, но десятилетиями позже ее, уже порядком потрепанную, нашли родственники в одном из альбомов и выслали родителям. Она сидит с выпрямленной спиной и немного наклоненной головой, на ее лице искусственная улыбка, двенадцатилетняя, подстриженная под тридцатилетнюю, я смотрю на нее, удивляясь, чего только не бывает на свете.

(Кстати говоря, потом Анни обнаружила, что подпаленные кончики волос стали светлее, и очень обрадовалась.)

День лесного пробега был намечен на 25 апреля, но потом мероприятие перенесли на 11 мая.

У англичан бегают только солдаты, да и то назад, а у нас бегают все, и всегда только вперед! (Так написано в местной газете, которая случайно попала мне в руки, и я, читая эту газету, могу достоверно узнать, что в те годы думали в Б.) К сожалению, в ближайших окрестностях Б. не было леса, леса были вырублены еще во времена императрицы Марии Терезии из-за шаек разбойников, которые скрывались в них. Нужно было что-то придумать, не хотелось стоять в стороне, когда весь немецкий народ участвовал в пробеге. В конце концов, речь шла не об удовольствии, а о народном пробеге с целью взбодрить его телесно, мера, которая поможет пробудить в каждом гражданине рейха здоровый дух, а этот дух должен исцелить мир. Невдалеке от винных погребов были небольшие заросли акаций, это был вовсе не лес, но пробег решили начать именно оттуда, потом бежали по каштановой аллее и дальше по дороге, юноши до восемнадцати лет и девушки старше восемнадцати лет — тысячу сто метров, женщины — столько же, мужчины от восемнадцати до тридцати пяти лет должны были пробежать расстояние более двух километров, мужчины старше пятидесяти лет приравнивались к девушкам младше восемнадцати. Длина дистанции для каждого определялась заранее.

Анни бежала восемьсот метров, неловко перебирая слишком длинными ногами, более опытные бегуньи и бегуны обогнали ее, тетя Ветти, толстая, задыхающаяся от астмы, тащилась позади нее.

Генрих и Валерия на бег не явились. (Раз бежали, значит, им так нравилось, сказала мать, ничего больше не объясняя.)

24 и 25 мая состоялись спортивные состязания гитлерюгенда рейха, они проводились каждый год, и каждый раз Анни не оправдывала Надежд, возложенных на немецкую девушку.

(Сегодня мне как раз снились эти состязания, говорит Бернхард, в прыжках в длину надо было прыгнуть как минимум на шесть метров, а я прыгнул только на пять метров девяносто восемь сантиметров.

Ужасный сон, говорит Бернхард. Я знал, что теперь все, включая Пимпфа, который был самым молодым, станут меня презирать, потому что я оказался слабаком.)