Пирамида предков

Глава 2

От нынешних детей во время игры эти стишки уже не услышишь. Я пытаюсь оживить эти странно звучащие для меня слова, я отрываю их от бумаги, пою их на скромную, мной самой придуманную мелодию, эта мелодия состоит всего лишь из нескольких звуков, они каждый раз повторяются, неожиданно до меня доходит, что этот стишок — считалка.

Я вижу группу детей, они стоят на поросшем травой холмике, их зовут Винценц, Йозеф и Анна, Игнац тоже здесь, они монотонно поют считалку на мою мелодию.

Я пробегаю глазами хронику, написанную последним немецкоязычным жителем деревни, окружаю котлообразную долину венком гор, поросших травами и лесами, даю двум вершинам, лежащим на востоке, имена: Рябиновая и Буковая, пускаю по их склонам струящиеся потоки, которые сливаются в ручей. Ручей змеится по долине в низину, потом срывается вниз между скалистых склонов, вливаясь в спокойные воды реки Штилле Адлер. Я выпускаю в ручей форелей, которые спокойно преодолевают встречный поток, сажаю больших темно-зеленых раков под береговые камни, заставляю огненно-красные кисти рябины освещать зеленую листву в кронах деревьев. Эту мысленную картину я дополняю запахами, шорохами и рисунками, которые достались мне от малышки Анни, и хотя она ни разу не была именно в этой деревне, она собирала их как память о подобных неподалеку лежащих деревушках. Я вдыхаю запах пучков лугового тмина, развешанных для просушки, запах нарезанных кружками грибов, я чувствую вкус маленьких ягод земляники, крохотных, коричневатых семян льна; я вспоминаю свой страх заблудиться в лесу, о дух сокровищ, черный хвойный лес, тебе уж много сотен лет, вспоминаю сказки, легенды, истории, которые обычно рассказывают детям. Их герои — духи гор, которые наказывали зло и вознаграждали добро; речь в них шла о бедных людях, которые часто бывали стеклодувами, хотя эти леса не были их домом — их хижины стояли в дальних лесах на севере и северо-западе. Твоя земля, где ельник расставляет сети, и лишь счастливчику дано тебя заметить.

На дне котлообразной долины, вдоль ручья, я расставляю дома, хижины и хибарки ткачей и корзинщиков, кисточных и щеточных мастеров, красильщиков, торговцев и столяров, дворы крестьян.

Я пробегаю глазами переменчивую историю деревни, которая все время отстраивалась заново, разрушалась, сжигалась дотла; чума, неурожаи, голодные годы, саранча и цыгане — бедствий было хоть отбавляй — непрерывная череда жестоких, нескончаемых испытаний, но всегда находились люди, которым удавалось бежать в леса или через границу от многочисленных толп наемников, всегда выживала горстка смельчаков, они возвращались, начинали все заново, выдерживали все невзгоды.

Их позвали сюда, прогнали, им позволили вернуться домой, их ненавидели, ими восхищались, их терпели, с ними сживались, с ними жили, у них учились.

Ко всем прочим несчастьям добавились борьба за веру, религиозные столкновения; часть людей отошла от правильной веры — отец Готлиба Паулюс, сын Георга Второго, и его жена Сюзанна, урожденная Поллак, установили статую в честь святого Иоганна Непомука, чтобы подвигнуть его на борьбу с заблуждающимися еретиками-протестантами. О святой Иоганн, сохрани нас от злой насмешки и позора здесь, в земле наших предков. Скромную, уже немного покосившуюся от ветра деревянную церквушку снесли по приказу князя Лихтенштейнского, а на ее месте строительный мастер из Вены построил церковь в стиле позднего барокко. Это случилось в 1781 и 1782 годах, Готлиб был тогда уже стариком, а его сыну Иоганну Венцелю Первому исполнилось сорок три: года. Иоганн Венцель Первый и его двенадцать братьев и сестер, его жена Юлиана и ее пятнадцать детей были католиками, они исповедовали правильную веру. Они не были теми еретиками, которых насильно заставили работать на строительстве новой церкви, основательно избив перед этим. Из Кениггретца приехал епископ, чтобы следить за ходом работ на строительстве. Протестанты пожаловались ему на унизительное обращение, он пожалел их и посоветовал обратиться к императору в Вену. Таким образом, из деревни в Адлерских горах отправилась протестантская делегация, которая была принята императором Иосифом и принесла домой документ о поддержке кайзера и его повеление о свободном вероисповедании. Двести пятьдесят километров до Вены, двести пятьдесят километров обратно, в деревушку, лежащую в дремучих лесах на краю Богемии, — путь неблизкий, и большая его часть наверняка была пройдена пешком: места в почтовых каретах стоили дорого, а железных дорог тогда еще не существовало. Может быть, бедняг пожалел какой-нибудь проезжий торговец и немного подвез, может быть, время от времени их подвозили крестьяне на своих телегах. Но, так или иначе, большую часть пути они преодолели утомительными пешими маршами.

Я читаю в хронике, что во времена Иоганна Венцеля Второго, кроме церкви, строились еще дом священника, солидная постройка со ступенчатой крышей, — а напротив него, немного в стороне, — школа, тоже солидная постройка, окруженная высокими деревьями, возможно вязами, — этакий центральный живописный комплекс в середине деревни. Говорят, ручей был тогда прозрачным и чистым. Нужно упомянуть также о наследном дворе судьи, в котором закрома ломились от зерна. Зал суда служил одновременно танцзалом, постоялый двор и конюшня предлагали извозчикам и их лошадям приют. Извозному промыслу придавали в то время большое значение.

Окруженная зелеными вершинами, омытая чистым ручьем с форелями, освещенная зеленым светом крон деревьев, затерянная в горах деревня с кованым крестом над церковью для Иоганна Венцеля Второго, для его жены и детей, для его отца и деда, для их отцов и праотцев, даже для Адама, родившегося в 1580 году, и даже для его предков всегда была родиной.

Это Анна Йозефа, урожденная Бюн, поет маленькой Анне колыбельную. Я вижу ее через лупу, поднесенную к глазам, я смотрю сквозь стену дома. Маленькая Анна лежит в колыбели: соломенный матрас и перинка застелены белым полотном, на маленькой Анне льняная рубашечка, льняной чепчик; на Анне Йозефе белая льняная рубаха и белая нижняя юбка, а поверх них — юбка и жилетка тоже из льна, но покрашенные в коричневый или синий цвет, и льняной фартук. Рубашка, нижняя юбка, фартук, почти все постельное белье — простыни, пододеяльники — все это было, приданым Анны Йозефы, она сама пряла для него пряжу; лен, из которого она скручивала нить, она своими руками трепала, молотила, взбивала, чесала. Пряжу она отнесла к ткачу, а потом забрала готовую холстину, раскроила, сметала, сшила, постирала, в солнечный день принесла на луг, там она раскладывала вещи на траве, постоянно сбрызгивая водой, а когда начинался дождь, сворачивала и заносила в дом, дожидалась другого солнечного дня и снова выносила их на луг, и так, пока они не начинали ослепительно сиять, как свежевыпавший снег. Так делали ее мать, бабка, так испокон веку делали все женщины в округе. Льняные рубашки шила она, когда вышла замуж, и своему мужу Иоганну Венцелю, и своим детям.

Теперь она сидит на деревянной скамеечке, напевая колыбельную маленькой Анне, перед ней стоит прялка, она двумя пальцами вытягивает волокна с колеса, скручивает их в нить, готовая нитка наматывается на шпульку, которая приводится в движение ремнем, перекинутым через колесо, а колесо, в свою очередь, вращается от педали. До замужества она по вечерам сидела с другими девушками деревни и пряла пряжу для своего приданого. Должно быть, это были веселые вечера, они рассказывали друг другу истории про привидения, истории, героями которых были колдуны и ведьмы, блуждающие огни и призраки. Иоганн Венцель, как и все парни его возраста, наверняка тоже бывал там.

Анна Йозефа и Иоганн Венцель вечерами в прядильне; несмотря на то что у нас нет их изображений, я хорошо представляю себе и ту, и другого, я придаю их лицам черты родственников, родившихся позже, черты, которые я знаю по фотографиям, Анне Йозефе я придаю свои собственные черты, ведь кое-что перешло от нее ко мне. Я вижу молодую Анну Йозефу, как она снимает готовую нитку с прялки, незаметно поглядывая в сторону Иоганна Венцеля, Иоганн Венцель тоже то и дело бросает на нее взгляд, Анна Йозефа краснеет под его взглядом, глаза у нее блестят, она неловко скручивает нить — в такие вечера работа у Анны Йозефы не спорилась, нить выходила жесткая, узловатая, и из нее вряд ли можно было соткать полотно для распашонки. Позже они, наверное, выходили из прядильни вместе, и, по всей вероятности, Иоганн Венцель нес прялку, может быть, и ночи были теплые, и луга не скошены, и они шли вдвоем вдоль опушки леса и домой не спешили. Их первый ребенок появился на свет спустя пять месяцев после свадьбы.

Ветер, ветер, не гуди, нашу лялю не буди.

Время от времени Анна Йозефа смачивает пальцы, которыми она скручивает нить, в кувшине с водой, стоящем на прялке. Ногой нажимает она на педаль, педаль приводит в движение колесо, колесо вертит шпульку, а шпулька наматывает нить. На шесте петух кричит, на крыльце мужик рычит. Искусство прядения Анна Йозефа переняла у матери, и прошло много времени, прежде чем она овладела им, искусством так мягко, так равномерно прясть нить, чтобы из нее можно было соткать добротное полотно, из которого, к примеру, сшита распашонка маленькой Анны. С тех пор прошло слишком много времени, уже трудно представить себе, что она вообще могла это делать, сегодня, когда всю работу выполняют только машины, а рука человека лишь нажимает кнопки. Важно было не только то, до какой степени тонка и мягка льняная нить, но и то, сколько таких нитей Анна Йозефа вытягивала с колеса прялки, как сильно она нажимала большим и указательным пальцами на нить — нитка, которая наматывалась на веретено, от этого и становилась мягкой или жесткой, тонкой или толстой, нежной или грубой. И потому годилась либо на распашонки, наволочки и простыни, либо на мешки для муки. С тех пор прошло слишком много времени, сейчас трудно представить себе, что удавалось выткать доморощенным ткачам на примитивных ткацких станках, состоящих из рамы и планок, и как это полотно превращалось потом в белье или покрывала. Нужно было натянуть тысячи тонких нитей, многие тысячи раз ткачу приходилось нажимать на педаль, бросать челнок и ткацким гребнем прижимать нитку к предыдущим ниткам утка, два раза, три раза, не очень сильно и не очень слабо, десять тысяч раз одно и то же движение рук и ног, десять тысяч раз рука протягивается к челноку, в котором лежит веретено, к нити, равномерно намотанной на палочку из тростника или бузины. Десять тысяч раз туда и обратно, вверх-вниз, вперед-назад, денно и нощно, пока холст не будет готов и потом продан, часто по очень низкой цене. Богатыми ткачи не становились никогда. Всего, что они зарабатывали, хватало на картошку, чесночный суп, очень редко на мясо, жир, яйца и муку, из которой они делали тесто для капустных пирогов. Капусту для этих пирогов они выращивали на маленьком кусочке земли, который у них скорее всего был. Во всяком случае, я, родившаяся много позже, так себе это представляю. Иоганну Венцелю Второму и его домашним жилось, наверное, получше. Они выращивали на своих полях кукурузу и картофель. Зимы были снежными, почва получала достаточно влаги. Лен рос хорошо, хотя сеяли его только в начале мая. Если сорняков на пашне оказывалось немного, если не начинал дуть южный ветер, который они называли богемский ветер и от которого вянули и сгорали молодые всходы; если не начиналось массовое нашествие земляных блох и если весенние заморозки не уничтожали все подряд. К качеству земли лен был нетребователен, но полив любил вовремя. Дождик в мае — жди урожая. Если перед сбором урожая начинались дожди, лен мог зацвести еще раз. Если во время карнавального танца у девушек и женщин расплетались косы и волосы развевались по ветру, а с крыш зимой свисали длинные сосульки, стоило ожидать хорошего урожая льна.

Я говорю лен и при этом знаю больше, чем остальные, те, кто произносит это слово. Я проверяю его на слух, я вдыхаю его запах, ощупываю это слово, я представляю себе цвета, связанные с этим словом, цвета, из которых состоит это слово, те горизонты, над которыми оно воспаряет, оно вытянуто вдоль длинных дорог, а концы его прибиты колышками на заросших травой зеленых лугах, его поливают из леек, потом оно лежит, свернутое в рулоны, аккуратно сложенное в шкафу. Я говорю лен и слышу шелест нижних юбок, намоченных перед глажением в картофельном крахмале; я вижу белизну, когда говорю лен, но эта белизна обрамлена зеленью, я вижу солнце над этой зеленью, стою босыми ногами по щиколотку в ручье, зачерпываю воду, бреду по воде.

У продавщицы в магазине постельного белья я спрашиваю льняные полотенца, она приносит что-то в прозрачной пластиковой упаковке, я читаю, что написано, и говорю: это ведь хлопок, я не это просила, продавщица отвечает, что это, мол, хлопчатобумажный лен.

Вы можете взять полотенца из смесовой ткани, говорит продавщица, хлопок с искусственными добавками, он почти не мнется, в любом случае минимум затрат, я вам очень рекомендую, я сама только такое белье покупаю, с которым мало хлопот.

И она поворачивается к полкам, и протягивает руку к другим полотенцам, упакованным в прозрачный пластик, и кладет их передо мной на прилавок.

Нет, говорю я, мне нужно вовсе не это. Я просила льняные полотенца, мне нужен лен.

Их сейчас уже у нас не выпускают, говорит продавщица, теперь их вообще не найти. Разве что в Чехословакии, если вы там будете когда-нибудь.

(За несколько недель до их переселения в упомянутый погреб для овощей и фруктов родители Анны упаковали в невредимой тогда еще квартире огромный, обитый зеленым полотном чемодан. В этот чемодан мать сложила нательное и постельное белье, кое-какие теплые вещи, чулки, полотенца и носовые платки. Минуло уже семь военных лет, и у людей оставалось не так уж много необходимых вещей, которые можно было упаковать. Даже на те отрывные талоны на одежных карточках, которые давали право на приобретение текстильных товаров, ничего нельзя было купить, ведь в магазинах мало что было. Из двух-трех платьев разного цвета мастерили одно новое.

В моду вошли тогда комбинированные платья, говорит мама, помнишь?

На обувь выдавали специальный товарный ордер, — раз в год мы получали пару сандалий, у которых верх был из пестрого хлопка или вискозы, а подошва деревянная. Когда мать уложила все, что так или иначе могло пригодиться, в чемодане еще оставалось место. Она достала из шкафа красное бархатное вечернее платье, в котором за несколько лет до войны была на карнавале пожарного общества, и тоже тщательно уложила в чемодан. Может быть, когда ничего другого не останется, придется поносить и такое платье, ничего страшного. Свободное место, которое еще оставалось, она заполнила вязаными пестрыми шерстяными носками, варежками, а сверху положила столовое белье. Наконец еще раз залезла в шкаф и вынула оттуда огромную, сплошь покрытую вышивкой льняную скатерть и двенадцать таких же расшитых салфеток, положила их поверх огненно-красного вечерного платья и бережно закрыла крышку.

Этот чемодан был на всякий случай отправлен с одним из поездов, которые тогда еще ходили, к нашим знакомым в Австрию.

Нательное и постельное белье, полотенца и носовые платки, чулки и шерстяные носки уже очень скоро оказались для Анны и ее родителей бесценным богатством. Вечернее платье из красного бархата обменяли на продукты. Великолепную вышитую льняную скатерть и двенадцать салфеток к ней продать оказалось невозможно, потому что везде была искусно вышитая фамильная монограмма. Люди, которые в первые годы после окончания Второй мировой войны могли позволить себе вышитые льняные скатерти и такие вот большие салфетки в придачу, хотели, чтобы на них красовалась их собственная монограмма.

После того как мы с Бернхардом сгрузили с ручной тележки мебель, подаренную службой социальной помощи «SOS»: оба шкафа, четыре стула, овальный стол на резной ножке и письменный стол — и постарались равномерно распределить их по нашей квартире, мы отправились с тележкой за раздвижной кроватью.

Родители подарили нам вышитую льняную скатерть и те самые вышитые салфетки в дополнение к ней, из которых каждая была такой величины, что могла служить скатертью для стола поменьше, как раз для такого, какой мы чуть позже и купили.

Вышитая скатерть и эти салфетки — единственное белье в нашем доме, о котором с уверенностью можно сказать, что оно действительно из льна.)