Пирамида предков

Глава 15

Я, Анна, поставила перед собой задачу записать все, как оно было, всю правду.

Что это такое, правда? То, что мы видим, чувствуем, пробуем на вкус, одним словом, осмысленно воспринимаем, то, что мы слышим ушами, ощупываем кончиками пальцев? То, что нам рассказывают другие, люди, которые кажутся нам надежными источниками информации, то, что написано в книгах, авторов которых мы считаем объективными? То, что было увидено, прочувствовано, услышано, ощупано другими, то, что они узнали от других, на кого тоже можно положиться?

Мои глаза — сложно устроенные аппараты, они показывают цвета, которые я называю словами, эти слова я переняла в детстве от других, а они тоже когда-то у кого-то их узнали. Трава зеленая, снег белый, если не грязный, небо иногда голубое, когда по нему не тянутся облака, когда оно не окрашено смогом большого индустриального центра. Если я порежу палец, красная кровь закапает из раны. Насколько зелена трава, насколько бел снег, насколько красна кровь, зависит, кроме всего прочего, и от моего типа восприятия. Я не в состоянии сравнить мой красный, мой голубой, мой зеленый, мой белый с красным, голубым, зеленым и белым, который видят другие. Здесь-то и начинаются самые простые расхождения. Можно ли сопоставить боль одного с болью другого, который воспринимает эту боль в такой же ситуации, радость одного с радостью другого, счастье одного со счастьем другого?

Привыкнув к скудости языка, мы всегда употребляем одни и те же незамысловатые слова, обозначая сложные процессы восприятия, вариантов которых не счесть. Возможно ли в принципе вывести истину из слов многих людей, провести опрос и найти самую важную, исключающую заблуждения середину, поможет ли попытка отфильтровать основополагающее общее из сотен тысяч ответов опрошенных, которым был поставлен вопрос на одну тему, найти наконец правду, которая хоть как-то касается всех участников опроса; и не провалится ли эта попытка из-за одной только бедности языка и отсутствия средств выражения для бесчисленных вариантов восприятия? Не произойдет ли ненужного обобщения истины только из-за того, что мы все привязаны к одному, данному заранее и ограниченному словарному запасу и зависим от него?

Если так рассуждать, имеет ли вообще хоть какой-то смысл анкета, такая, какую получила я, в которой главным вопросом было новое определение понятия родина, причем в максимально краткой форме?

Разве можно, говорит Бернхард, усложнять такие простые вещи?

Меня не устраивают результаты, рассчитанные на компьютере, они ведь могут и не подходить мне как отдельному человеку, говорю я.

В данном случае я считаю, твои слова простой отговоркой, говорит Бернхард.

Я размышляю над анкетой, я размышляю над словом родина.

Том 5 большого Брокгауза (шестнадцатое, полностью переработанное издание в двенадцати томах) определяет понятие родина как окружение, в котором рождается и получает свои первые впечатления отдельный человек.

Город Б. был для малышки Анни родиной.

Город Б. - это родина для детей, которые сейчас там живут.

Я знаю, что первые годы моей жизни, впечатления этих лет, воспоминания о них привязывают меня к городу Б. и ко всему, что вокруг него. Но все же мне не удается полностью сосредоточить свое понятие родины на этом маленьком клочке земли.

У меня свое, особенное отношение к тем старым гравированным, шлифованным, граненым, сияющим всеми цветами бокалам, которые изготовили в Богемии, и к стеклянному бисеру ручной работы, хотя я сама ни разу не была в местности, где их делали.

На нюрнбергской рождественской ярмарке я останавливаюсь перед лотком, на котором продаются резные деревянные украшения для рождественской елки из Эрцгебирге, хотя развешанные над прилавком куколки, домики, птички, зверьки и гномики вырезались уже вовсе не в Эрцгебирге, а Эрцгебирге я знаю только по фотографиям. Когда я вижу связанные вручную кружева, я сразу вспоминаю об Эрцгебирге, вспоминаю женщин, которые с котомками ходили от дома к дому и по дешевке продавали свои изделия.

Да ведь и первая скрипка, думаю я, которую Генрих маленьким мальчиком получил в подарок на Рождество, сделана в тех местах.

У меня особое отношение ко льну и к местностям, где раньше занимались разведением льна, хотя в Б. о льне никто и не слыхивал.

У меня особое отношение к местностям, похожим на окрестности Б., представляющим собой географическое продолжение этих окрестностей, как, например, нижнеавстрийские виноградники, район, северную границу которого образует река Тайя, и я радуюсь внезапному восклицанию моей дочери, которая никогда не была в Б., но во время одной поездки через холмистую местность вблизи нижнеавстрийского городишки Ретца, сказала: Вот здесь я хотела бы жить.

Фотография зимнего пейзажа в Ризенгебирге действует на меня совсем иначе, чем фотографии зимних пейзажей, снятых в других странах, хотя они похожи как две капли воды.

Шумит, как Тесс, говорит отец, когда слышит шум горного ручья, а когда зимой ветер свистит из-за угла, он говорит: Мелюзина поет. Он ставит ударение в этом слове не на третий, а на первый слог, так, как он услышал это слово от своего отца, Адальберта, тот, в свою очередь, перенял это у Йозефа-красильшика, я тоже унаследовала произношение и ударение от отца.

Водителю какой-то машины с немецкими номерами, который не знает, как выехать из центра Вены, и которому я объясняю путь к Брюннерштрассе, я говорю: Передайте Брюнну привет! Водитель смотрит на меня удивленным и вопрошающим взглядом.

У меня есть потребность все больше узнавать о стране, в которой я жила и которую я едва знаю, я чувствую себя плененной этим краем, я чувствую ностальгию по этой стране.

Что из происходящего замечает девятилетний ребенок, погруженный в свои мечтания?

Вы не помните, когда мы, Генрих, Валерия и Анни, возвращались из Вены, в Б. уже были немецкие солдаты или их еще не было? А может быть, они тогда уже ушли?

Я не знаю, говорит отец. Я ничего не помню про солдат, говорит мать.

Анни помнит бельевые корзины, наполненные цветами, женщин, которые протягивали каким-то солдатам букетики цветов. (Дело было в начале октября, значит, это могли быть только астры и георгины или, может быть, несколько поздних роз, вполне возможно и то, что этот образ сохранился в воспоминаниях Анни благодаря какому-нибудь сообщению из газеты. Если это так, то к какому моменту времени солдаты прошли через Б. и когда их осыпали этими цветами? Я уже не помню, говорит мать.)

Анни, сидящая на полу рядом с книжным шкафом, украшенным маленькими позолоченными сфинксами, Генрих, Валерия, горничная Роза (или Мария?) сидят на стульях, по радио передают речь Гитлера. (Это могла быть только речь, произнесенная Гитлером 12 сентября в Нюрнберге.)

Резкие слова Гитлера по поводу Праги.

Введение чрезвычайного положения в некоторых богемских городах.

Положение опасно обострилось.

Малышка Анни запомнила тогда только обрывки речи и, наверное, вообще ничего не поняла — надо полистать старые газеты и восполнить пробелы.

27 сентября 1938 года сотни тысяч людей на улицах Берлина. Огромный орел и свастика, окаймленные золотом, над почетной трибуной во Дворце спорта. Слева от трибуны стоят лидеры Партии судетских немцев, в скромной одежде серых тонов.

Гебелльс: Мой фюрер! В исторический час, когда затаила дыхание вся Европа, вы будете говорить из этого Дворца спорта, обращаясь к немецкой нации и ко всему миру.

У немецкого народа снова появилось чувство национальной чести и национального долга. Он научится действовать в соответствии с этим. Если вы позовете, он смело и решительно вступит в борьбу и будет защищать жизнь и честь нации до последней капли крови.

Мы клянемся вам в этом, и пусть Господь услышит эти слова.

Гитлер: Я прошу тебя, о мой немецкий народ: иди за мной, вы, мужчины и женщины, встаньте плечом к плечу! В этот час мы выразим нашу общую волю, она должна быть сильнее, чем любая беда и любая опасность… Мы уже сделали выбор! Пусть теперь делает свой выбор господин Бенеш!

2 октября 1938 года газеты сообщили о плановой оккупации региона номер Г. Войска под началом генерал-полковника Риттера фон Лееба вышли на долину Молдау с юга.

5 октября Гитлер был в Карлсбаде. (Я не знал, как и каким образом я однажды окажусь здесь. Но я точно знал, что когда-нибудь буду стоять на этом месте!)

6 октября оккупация была завершена.

На фотографии в газете (Гитлер в Эгере? Гитлер в Карлсбаде?) Гитлер из-под глубоко надвинутой на глаза кепки тепло смотрит на Конрада Хенляйна, который на целую голову его выше, кепка Гитлеру явно велика, она наползает на глаза до самых бровей. На заднем плане улыбается Геринг: мирная картина.

На другой фотографии — плачущие эгерландские женщины. Ликование при встрече войск.

Наконец-то наши немецкие братья из Судет могут открыто заявить о своей любви к Адольфу Гитлеру.

Никогда больше эта земля не будет оторвана от рейха.

Томас Масарик посетил городок Б., когда Валерия еще была молодой девушкой, ей доверили поднести ему на серебряном подносе украшенный виноградными листьями кубок, президент посмотрел Валерии в лицо, взял в руки кубок и сказал: хотя я противник алкоголя, но ради вас с удовольствием выпью глоток вина. (Незабываемое высказывание президента, которое в семье часто повторяли, Анни знала его, когда была еще маленькой девочкой.)

Гитлер не остановился в Б., он только проехал мимо, где-то по одной из более крупных магистралей, говорят, в городке Никольсбурге он произнес речь. Что касается визита фюрера в Никольсбург, то я и сама об этом кое-что помню, но эти воспоминания должны быть дополнены воспоминаниями родителей.

Мы поехали туда, не было такого человека, который туда бы не поехал. Мы встали на каком-то холмике у дороги, ведущей в Никольсбург, не въезжая в сам город.

Генрих один пошел в город, вернее, он попытался туда пойти, но вскоре вернулся. На улицах слишком большая толчея, сказал он, сутолока слишком большая. (Тогда, в 1925 году, во время открытия мемориала в честь героев на Поллауских горах, он из-за толчеи остался дома.)

Воспоминание об автомобиле, в котором фюрер стоял в полный рост, о людях по обеим сторонам улицы. Фюрер, говорит мать, смотрел недовольно, ему, наверное, пришлось проехать по почти безлюдным деревням. Немецкие жители пришли или приехали в Никольсбург, чехи же, понятно почему, остались дома. Да и там, где стояли Генрих, Валерия и Анни, толпа людей по обеим сторонам улицы была редкой, фюрер привык к другим масштабам почитания.

Когда Гитлер возвращался из Никольсбурга, он смотрел уже совсем по-другому, об этом свидетельствуют рассказы людей, которые тогда часами стояли на улице, чтобы иметь счастье увидеть его еще раз.

У него действительно были сияющие голубые глаза, он смотрел этим взглядом в глаза каждому отдельному человеку, во всяком случае, у каждого человека появлялось чувство, что на него посмотрели. Детей он гладил по волосам. Он пожимал протянутые руки, автомобиль ехал очень медленно, а когда люди с обочины дороги выбегали на мостовую, он останавливался. Одним словом, говорит мать, в Никольсбурге собралось достаточно много публики, и это вновь настроило его более приветливо.

Люди кричал и хайль, хайль, правда, крики ликования на холмике звучали довольно-таки слабо, потому что как раз там собралась очень скромная кучка почитателей Гитлера.

Некоторые женщины плакали от восторга и радости, одна женщина выбежала на дорогу и протянула к фюреру руку, а фюрер действительно дотронулся до ее руки. Женщина со слезами на глазах вернулась в толпу и сказала, что теперь она постарается никогда больше в жизни не мыть руки.

Вернемся еще раз назад, сквозь годы, к той голенастой девочке, которая стояла на дорожке, посыпанной гравием в Уллерсдорфе, среди клумб с цветами. (Летняя свежесть, забытые слова.) Жили тогда при аптеке, питались в гостинице Вайзер, совершали прогулки в Альтфатергебирге, Хайдебрюннль, Хоэхайде, к Альтфатертурм. Вечерами в санаторном парке слушали оркестр, ходили в маленький театр (Мы видели там оперетту «Страна улыбок», помнишь?), пили сернистую воду из источника в санатории, у отца на этот случай всегда был с собой складной бумажный стаканчик или складной алюминиевый, купались в маленьком, выложенном голубым кафелем горячем бассейне.

(Ты, наверное, не помнишь, говорит отец, граф Лихтенштейн, всегда ходил со своими сыновьями в сернистую купальню, на них были льняные брюки, и они приезжали на восьмицилиндровой «татре». Они жили в замке Уллерсдорф, это был их родовой замок. Один из сыновей сегодня является правителем Лихтенштейна.

А когда река Тесс по вечерам начинала шуметь, на следующий день шел дождь.

Шумная Тесс и тихая Тесс, говорит мать. Тесс у Уллерсдорфа была шумной Тесс. Но она шумела не всегда, говорит отец.)

Однажды Анни тайком прошмыгнула мимо билетеров в кино (Разве в санатории было кино? Я такого не помню!), она оказалась в темноте кинозала в самом конце перерыва (Да-да, тогда во время сеанса в кино обязательно делался перерыв, обычно на самом интересном месте), свет уже выключили, и никто не заметил девочку, которая притаилась в уголке и посмотрела вторую половину фильма, это была трагическая история, какой-то мужчина стоял у окна в своей комнате и смотрел в сад, за окном шел то ли снег, то ли дождь, посреди комнаты находилась кровать, на кровати лежала женщина, она лежала неподвижно, внезапно над кроватью возникло черное облако, облако мух, мухи садились на лицо и на руки неподвижно лежащей женщины, женщина не прогоняла мух, она была мертва. Мужчина у окна повернулся, посмотрел на женщину, увидел мух, которые ползали по ее лицу и рукам, и с искаженным от боли лицом бросился к кровати и упал прямо на женщину.

Мух раньше было очень много, говорит отец. Если приходилось ехать на телеге через лес, лошади были просто черными от мух. Все было черно от мух.

Я воображаю девочку такой, какой она была в восемь лет, в пальтишке и круглой шляпке, беру ее из санаторного парка в Бад Уллерсдорфе и ставлю на другую дорожку, эта дорожка ведет через аллею акаций, рядом с девочкой идет другая девочка, девяти лет, на ней пальто из кошачьего меха, ее зовут Лотта, позади Анни и Лотты молодая женщина катит детскую коляску, в ней сидит маленький мальчик, засунув ножки в спальный мешок, подбитый мехом, это брат Лотты, и зовут его Фриц.

Родители Анни и Лотты с Фрицем дружат друг с другом.

Я заставляю восьмилетнюю Анни войти в темную, выложенную кафелем переднюю. Через разноцветные витражи, вставленные в верхнюю часть двери, пестрые блики падают на кафельные плитки. Анни входит в этот разноцветный свет и остается там стоять. Она шевелит руками, и руки становятся то зелеными, то красными, то желтыми. На туфлях тоже разноцветные блики, на платье — пестрые пятна. Анни стоит в пестром свете, падающем сквозь стекло, и почти забывает, что пришла на детский праздник, она хочет, чтобы у нее тоже была такая дверь с разноцветными стеклами. Все, что происходит потом и как выглядела комната, в которой стоял праздничный стол в честь ее ровесника Хайни, кто из детей был приглашен на день рождения Хайни, подарки, которые Хайни получил, ее собственный подарок и даже то, как Хайни выглядел, она забудет, и только разноцветный свет, падавший сквозь стекла входной двери в переднюю, никогда не уйдет из ее воспоминаний.

Анни, которой почти восемь лет, входит через высокие, покрашенные коричневой краской деревянные ворота в форгауз (форгауз — передняя часть дома — забытое слово!). Со двора, мощенного булыжником, в переднюю часть дома падает свет, из двора ей навстречу выходит Бенни, ее ровесник.

Годом позже Валерия увидит, как мать девятилетнего Бенни выходит из коричневых ворот, перекинув через руку каракулевое пальто, с небольшим дорожным чемоданчиком в руке. Женщина пугливо оглянется, потом запрет ворота, еще раз проверит, хорошо ли заперто, и потом уйдет в направлении вокзала. (Когда ушли Бенни и его отец, никто не видел.)

Через тридцать лет станет известно, что Бенни и его отец живут в Америке, а мать Бенни погибла в Терезиенштадте.

Когда ушли из Б. Хайни и его родители и что сталось с этой семьей, не знает никто. (Их, скорее всего, уже нет в живых, говорит Валерия.)

Еще до того, как пришел Гитлер, говорит мать, я как-то навестила госпожу Е., мать Лотты и Фрица. Я думала, что им будет приятно поболтать со мной. Ведь наши семьи были дружны. Она показала мне открытку из Вены от сестры, в которой речь идет о великом страхе. Я попыталась успокоить ее, мы все думали, что у нас с евреями ничего не сделают, мы верили: вскоре все успокоится, происходящее в Австрии и Германии нас не коснется. Но я не смогла ничем помочь госпоже Е.

(Одна знакомая женщина рассказала мне, что позже госпожа Е. говорила ей: я не дам нацистам отравить моих детей, я это сама сделаю.

Потом она поехала с детьми к своим родителям в Богемию. Никто о ней больше ничего не слышал.

Нет, в Б. с евреями ничего не делали. Они исчезали под покровом ночи, уходили в ту часть страны, которая не была оккупирована немецкими войсками. Там им разрешали оставаться еще какое-то время. Некоторым удалось выехать.

(Заметка в газете от 13 октября 1938 года: пражские приходы в настоящее время завалены запросами о выдаче справок, подтверждающих арийское происхождение данного лица. Только в последние дни в Праге выдано десять тысяч таких свидетельств.

14 октября, Порлиц: все еврейские магазины закрыты.

13 декабря: цель всех уже проведенных в жизнь и еще готовящихся постановлений — выселение всех евреев из Германии… Государство намерено поддерживать это выселение всеми силами… Возможно, евреи из других стран помогут валютными перечислениями, как они это сделали уже для австрийских евреев.

В заметке, опубликованной 15 декабря 1938 года в брюннской газете Тагесботен, цитируется пражская газета Пражски лист, которая рассказывает о 15 тысячах евреев, прибывших из районов, где живут судетские немцы. Газета ссылается на заявление чехословацкого премьер-министра Берана по еврейскому вопросу. В нем говорится, что для евреев, прибывших из судетских областей, у них нет места.)

У нас в Б., говорит мать, им ничего плохого не делали. Но, что это меняет?

Одна из школьных подруг живет в Америке, другая в Австралии, третья в Израиле.

А другие? Те, кому не удалось выехать?

Страшное слово: Терезиенштадт. Про госпожу Ф., бывшую владелицу магазина тканей на городской площади, я знаю, что она погибла там.

Уклончивые слова, которые употребляют, потому что самое страшное невозможно произнести. Не вернулась назад из Терезиенштадта. Госпожу Ф. мама хорошо знала, она была ее постоянной покупательницей (кстати, именно у нее она купила тот неровно окрашенный шелк, из которого сшита блузка, известная мне по одной из фотографий). Госпожа Ф., которую Анни, проходя через городскую площадь, всегда замечала в полутьме магазина за прилавком.

Позже в этом помещении был магазин велосипедов.

А кто потом занял дом и контору торговца древесиной?

Ни отец, ни мать не помнят этого.

А магазин металлоизделий на нижней площади?

Там потом был магазин электротоваров, говорит отец. Человек, которому он принадлежал, болел диабетом, он умер через несколько недель после окончания войны, потому что не мог достать инсулин.

Нет, говорит мать, электротовары были рядом с прежним магазином металлоизделий. А там, где металлоизделия, позже уже никакого магазина не было.

А кто поселился в том доме, в котором через разноцветные стекла двери на кафель прихожей падал красный, зеленый и желтый свет? А кто стал жить в том доме, где широкие, покрашенные коричневой краской ворота? В храме, говорит мать, разместилась потом чешская служба спасения.

А кто ходил на аукционы, кому достались вещи из покинутых евреями домов, кто взял их себе?

Только не мы! — говорит мать.

Однако, говорю я, это были люди из нашего города.

Ответы на детские вопросы: а что сталось с теми евреями?

Они переехали куда-то в другие места. Многих из них отправили в рабочий лагерь.

Когда идет война, работать должны все, и евреи тоже.

Разве тебе это непонятно?

(Бернхард говорит, будто ему тогда рассказывали, что все евреи переехали на Мадагаскар.

Это представление: Мадагаскар — остров евреев, долго сохранялось в его сознании. Если он сегодня слышит слово Мадагаскар, снова всплывает это представление об острове евреев.)

Писать только правду, по возможности устранять заблуждения. Одно заблуждение, касающееся того времени, когда жила девочка Анни, уже устранено.

Я кое-что нашла, говорит мать. Тебе это будет интересно. Она выдвигает ящик стола и вынимает из него маленькую книжечку в сером картонном переплете. На обложке — стилизованный серый орел, под ним готическим шрифтом: Родословная.

Я открываю эту книжечку, читаю, что там написано под заголовком К сведению, читаю дальше все, что написано готическим шрифтом на одиннадцати страницах. Высочайшим долгом народа является сохранять свою расу и кровь в чистоте и оберегать ее от чуждых влияний, а вторгшиеся в народное тело примеси чуждой крови следует безжалостно искоренять. Следует признать, что, согласно результатам расового учения, немецкий народ наряду с определяющим влиянием нордической расы содержит в достаточно малом и неподдающемся точному определению объеме кровь прочих европейских народов, вследствие этого для обозначения родового понятия совокупности рас, содержащихся в крови немецкого народа, избирается обозначение арийский, и тем самым немецкая и близкородственная ей кровь превращается в расовое единство.

Чуждой считалась кровь проживающих в европейском регионе евреев и цыган, азиатских и африканских рас, а также аборигенов Австралии и Америки (индейцев), в то время как, например, англичанин или швед, француз или чех, поляк или итальянец, если сам он был свободен от влияния чуждой крови, считался родственным, одним словом, арийцем независимо от того, жил ли он на своей родине, в Восточной Азии или в Америке или же был гражданином США либо одного из свободных южноамериканских государств. Тот факт, что, скажем, при заключении брака чистокровный немец или девушка чисто арийского происхождения для нас предпочтительнее, чем ариец со слабой степенью расовой родственности, сам собой разумеется.

Правительство и партия вплотную приступают поэтому к планомерной разработке признанного верным основополагающего тезиса об искоренении ошибок старой системы с помощью закона о профессиональных чиновниках и о чистке профессионального сословия чиновников, представляющего государственную важность, от носителей чуждой крови.

Арийское происхождение также являлось обязательным условием для активной военной и гражданской службы.

Долгом и обязанностью каждого является представление доказательств своего арийского происхождения в соответствии с существующими установлениями.

Арийцем не является тот, кто происходит от не арийских, в особенности от еврейских родителей в первом или во втором колене. Достаточно того, что один из родителей не ариец. При внебрачном происхождении требуется подтверждение арийского происхождения отца таким же образом, как и при рождении в зарегистрированном браке.

Вот так, Анна, записано черным по белому, и тут уж ничего не приукрасишь, ничего не переиначишь, это тебе не милые картинки, ничего не изменится от того, что ты прочитаешь эти слова дважды, в это время девочке Анни шёл девятый год, ты можешь это любому прочитать, показать каждому, кто не хочет верить. И теперь ты знаешь, почему Анни так перепугалась, когда принесли на носилках человека в коричневом мундире, а она шла мимо открытой двери ординаторской и услышала, как этот человек с носилок с беспокойством спросил у служанки, не еврей ли отец Анни. Доктор случайно не еврей? — спросил человек в коричневом мундире, а из плеча у него капала кровь, но не кровь испугала Анни, к крови она привыкла.

Следует предупредить, что подозревать кого-либо в еврейском происхождении только из-за внешнего вида запрещено. (Родословная, основополагающие пункты доказательства происхождения, с.6)

Испуганно остановившись, Анни прислушивалась к ответу служанки: мол, ему, этому мужчине, не надо бояться, доктор не еврей, даже если он так выглядит и у него такое имя.

Тогда малышка Анни сделала кое-какие выводы из того, что происходило, например, какой это страшный удар судьбы — не быть арийцем.

По утрам стояние перед зеркалом. Как же я выгляжу? Глаза не голубые, но и не карие, слава Богу, они всего лишь зеленые. Но волосы, заплетенные в две косички, они не светлые, а каштановые. (Не черные, слава Богу!) Черные волосы у евреев и цыган. Коричневый цвет лучше черного, но лучше всего светлые волосы. Ребенок со светлыми волосами намного ценней, чем ребенок с каштановыми, и уж тем более ценней, чем ребенок-брюнет. Среди девочек, у которых были светлые волосы, больше всех ценились те, что носили длинные, свисающие на спину косы. Ребенку, у которого не было светлых волос, следовало компенсировать эту ошибку природы другими преимуществами, ему следовало быстрее бегать, дальше прыгать, дальше кидать мяч, чем другие дети, у ребенка с темными волосами должно было быть больше мужества, чем у других детей.

Светлые волосы были подарком небес, цены которому не было.

Это не так, говорит Бернхард, это только игра твоего воображения.

Я знаю, говорю я, что именно так и было.

Кто пустил слух, что полукровок можно узнать по красным родинкам на коже?

У Анни на руках были такие родинки, она и раньше их замечала, но не придавала им особого значения. Теперь приходилось прятать руки под скамьей, когда учитель подходил близко, теперь Анни отказывалась носить блузы и платья с короткими рукавами.

Целыми неделями этот страх жил в Анни, позже она уже не могла его переносить.

У тебя что, нет других забот? — сказал отец, повысив голос. Делай-ка лучше уроки и занимайся музыкой!

Родина является одной из самых весомых человеческих ценностей, но не по определению и не везде. Кочевые народы не знают ее или знают в каком-то неопределенном смысле.

Куда подевались цыгане, те черноволосые парни, которые в Б. ходили от дома к дому, точили ножи, лудили прохудившиеся кастрюли, заставляли обезьянок танцевать на рыночных площадях? В Никольсбурге цыгане жили в старых железнодорожных вагонах за скотобойней. Их отвезли в концентрационный лагерь, говорит один из моих школьных приятелей, их истребили.

Достоверный факт: не только задолго до того, как подписанные в 1935 году в Нюрнберге расовые законы распространились на территории Богемии и Моравии, но и задолго до того, как об этом вообще стали поговаривать, Генрих начал рисовать свои прямоугольные клеточки на белой бумаге и вписывать туда имена и годы жизни тех, кто жил до него.

Любое чужеродное влияние на правящий слой народа и государства должно быть искоренено с их помощью (с помощью этих законов и установлений).

Уже задолго до того, как на обложке документов стали изображать стилизованного орла, Генрих начал интересоваться теми, кто жил до него.

И он делал это совсем не по тем причинам, которые были обозначены в Родословной.

После выхода приказа о защите немецкой крови и немецкой чести всем подданным рейха запрещено вступать в брак с евреями.

Нарушения расовой целостности караются законом.

(Я размышляю над понятием немецкая честь!)

Проваливаться сквозь десятилетия, подносить лупу к прошлому. Узкое, обрамленное темной бородкой лицо Йозефа-красилыцика, яйцевидная голова, покрытая редкими темными волосами, его ни в коем случае не решительный, скорее болезненный, меланхоличный взгляд, узкое лицо его жены Анны, урожденной Кострон, от острого подбородка до искусно и кокетливо обшитого шелковыми лентами чепца, который украшает сплющенную сверху голову с широким лбом, дети, все как один, круглоголовые, Анна, Цецилия, Иоганн и Адальберт, ни одну из этих голов, увековеченных групповым снимком в 1867 или 1868 году фотографом из Ландскрона или из Мэриш-Трюбау, нельзя было назвать нордической.

Я рассматриваю форму лица и головы директора фабрики строительных материалов, запечатленного на коричневатой фотобумаге известным мастером своего дела др. Сцекели в Вин-Генрихсхофе, Элизабетштрассе, 2, в конце девятнадцатого века: мясистый нос, лицо, заканчивающееся почти прямым лбом, голубые глаза хорошо видны сквозь маленькие стекла очков; но, несмотря на голубые глаза, форма головы Германа далека от арийской, нордический тип был скорее у его супруги Амалии, урожденной Шайкль из Мюрцхофена, мы видим ее продолговатое лицо, длинный прямой нос и, видимо, голубые глаза под светлой, может быть, даже рыжеватой челкой. И уж совсем нельзя считать арийцем ее отца, который, сидя на искусственном обломке скалы перед нарисованной штирийской хижиной, глядит сквозь крохотные стеклышки своих очков в металлической оправе. (А сестра Генриха была блондинкой.) Лицо крестьянина Йозефа, кареглазого и темноволосого правнука трактирщика Франца из Немчице близ Слоупа, никак нельзя назвать лицом северянина, ничего северного даже при большом желании в этом лице не найти.

Ясно одно: те люди, что жили до меня, без которых я не стала бы тем, что я собой представляю, по внешности, по своему внешнему облику только в отдельных случаях могли быть причислены к тем, кто оказывает определяющее влияние на формирование облика нордической расы, о чем идет речь в родословной.

Что это за чепуха, говорит моя дочь, прочитав то, что я вчера написала, неужели ты пишешь об этом всерьез?

В те времена, когда я была тем ребенком, о котором я рассказываю, чувства и переживания которого я вновь пытаюсь ощутить — ведь говорят же, что это была я, — тогда все это было всерьез, да еще как!

Моя дочь недоверчиво смотрит на меня, я зачитываю ей некоторые места из родословной.

А что было бы, говорит моя дочь, если бы Гитлер выиграл войну?

Дети, воспитанные в духе этого режима, смогли бы они постепенно притереться к этому режиму, смогли бы они врасти в него? И начали бы, становясь все взрослее, противиться ему? А сами мы, я или Бернхард, отважились бы на сопротивление, стали бы рисковать своей жизнью, глядя в лицо опасности? Смогли бы мы отказаться от семьи, от спокойного существования, вообще от нормальной жизни только ради того, чтобы создать движение сопротивления, отважились бы мы на это или были бы как все, промолчали бы?

Ты совершенно не понимаешь, какие вопросы ты мне задаешь, говорю я.

Как же это в принципе было возможно, в такие времена вести нормальную жизнь, есть, спать, ходить в школу, как будто ничего особенного не происходит?

Это было возможно, говорю я.

Поднести лупу к прошлому, проникнуть сквозь страницы старых, пожелтевших, рассыпающихся газет в мир девочки, которой была я сама, попытаться сосредоточиться на этом мире.

Что произошло? В марте 1939 года Гитлер оккупировал оставшуюся часть Чехословакии.

Еще раз читаю крупные буквы заголовков: Богемия и Моравия вновь присоединились к рейху. Весь немецкий народ приветствует исторические перемены. Вступление немецких войск в Прагу.

В Польше развитие событии оценили как крайне благоприятное. Гитлер гарантировал чехам свойственное господствующей расе развитие.

Чешский народ под защитой Германии. Обе стороны выразили единодушную убежденность в том, что целью всех усилий является обеспечение покоя, порядка и мира в этой части Средней Европы. Решение фюрера: протекторат рейха для Богемии и Моравии. Испытывая необычайное доверие к фюреру и рейхсканцлеру великого Германского рейха, словацкое государство становится под защиту Гитлера. Любое перемещение в находящуюся под защитой Германии Богемию и Моравию запрещается впредь до особого распоряжения.

Брюннская адвокатская контора теперь тоже очищена от евреев. Арийским адвокатам, которые до сих пор пользовались услугами евреев-консультантов, рекомендовано разорвать с ними контракты. Рейхсминистр народного просвещения и пропаганды доктор Геббельс призывает все население вывесить флаги в честь вступления немецких войск в Богемию и Моравию. Флаги ввысь!

В приказе фюрера немецкому вермахту от 15 марта говорится буквально следующее: если в каком-либо населенном пункте вступлению войск будет оказано сопротивление, оно немедленно должно быть сломлено всеми средствами!

Разве возможно было в то время, в гуще того времени, вести нормальную жизнь? А было ли это возможно пятью месяцами позже? Наверное, Анни, взбудораженная разговорами взрослых, не пошла 1 сентября 1939 года играть в мяч, прыгать со скакалкой, кататься на велосипеде где-нибудь в окрестностях Б. или недалеко от дома, где она жила, возможно, она не стала читать свои любимые книги (Из Багдада в Стамбул, На Рио де ла Плата, В ущельях Балкан, Верная рука том I и том II), возможно, она не стала бродить, держа на ладони зеркало, по комнатам квартиры, где жила их семья, возможно также, что в этот день девочке не говорили обычных слов вроде: ты уже сделала уроки? ты уже поиграла на фортепиано? Может быть, в полдень на столе, вопреки обыкновению, не появился заботливо сваренный Валерией обед и не стоял поднос с закусками, наверное, пообедали на скорую руку чем попало или же вообще не обедали. Очень может быть, все, кто имел хоть малейшую возможность, просидели целый день у своих радиоприемников или старались держаться вблизи какого-нибудь постоянно включенного радио. Сотни тысяч так называемых народных радиоприемников непрерывно работали в этот день. (Каждому немецкому гражданину свой народный радиоприемник!)

Я не помню, говорит Валерия.

Генрих говорит, что он и понятия об этом не имел, он тогда очень рано вышел из дому, чтобы навестить больных в окрестных деревнях, ведь его больные в этот день чувствовали себя не лучше, чем в другие дни, рождались дети, старики лежали на смертном одре, происходили несчастные случаи, детали он, разумеется, не помнит, но определенно припоминает, что в одном из домов, куда он пришел по вызову к больному, кто-то сообщил ему, что случилось.

Я помню фразу началась война, говорит отец, он вспоминает о том, что эта фраза была произнесена в каком-то темном помещении, но возможно, что это помещение, какая-то комната, или кухня, или спальня больного, в которой он услышал эту фразу, в воспоминаниях осталась узкой и темной, как погреб. У меня такое чувство, что эту фразу мне сказали в каком-то погребе, говорит отец, но разве в обычную пятницу в то время, когда Генрих навещал своих больных, он мог зайти в какой-нибудь винный погреб, не говоря уже о прочих погребах? Много вероятнее, что сказанная ему фраза наполнила его таким ужасом, что помещение, в котором он ее услышал, в котором она долетела до его слуха, ударилась о его барабанные перепонки, вторглась в его сознание, от возникшего ужаса потемнело и что чувство тесноты и темноты нужно непосредственно связывать с этим ужасом. Генриха, который уже за несколько месяцев до этого пугающего события со страхом и внутренним беспокойством наблюдал за положением дел и их развитием, это известие о начале войны не могло застать врасплох, и все-таки, когда в действительности произошло то, чего он боялся, у него появилось чувство, будто рухнули стены того помещения, в котором он узнал страшную новость, будто комната, в которой он находился, вдруг сузилась, и ощущение тесноты и темноты объясняется скорее всего страшным испугом, несмотря на то что опасения были и раньше.

Началась война, сказал мужчина, имени которого отец уже не помнит, может быть, он сформулировал ужасное известие по-другому, содержание его от этого не изменилось бы.

Когда отец услышал эту фразу, в голове его пронеслось: это конец.

Конец чего? — спрашиваю я.

Конец всего, говорит отец.

Страх появился иначе, чем тогда, 28 июня 1914 года, но уж точно не стал от этого меньше.

Польша, сказал Гитлер в речи, которую он держал 1 сентября в зале заседаний берлинского рейхстага, развернула борьбу против свободного города Данцига. Она не была готова решить коридорный вопрос дешевым и справедливым для обеих сторон путем. И она не думала о том, чтобы выполнять свои обязательства по отношению к меньшинствам.

Гитлер говорил, что он в течение четырех месяцев терпеливо наблюдал за развитием ситуации, не переставая предупреждать. В последнее время эти предупреждения приобрели более острую форму. Он, несмотря ни на что, сделал еще одну, последнюю попытку. Хотя он, Гитлер, внутренне полностью убежден в том, что польскому правительству — может быть, вследствие его зависимости от своего грубого и дикого народа, — на самом-то деле это совершенно не кажется серьезным, он принял предложение английского правительства о переговорах.

После этого он просидел со своим правительством целых два дня в ожидании, когда правительство Польши решится послать уполномоченного посланника, и решится ли оно вообще. (Оглушительные крики неодобрения!)

Вчера (31 августа) польское правительство передало через своего посланника, что сейчас оно взвешивает возможность согласиться на английские предложения. И что оно даст об этом знать Англии.

Господа посланники! Если Германскому рейху и его главе можно говорить такие вещи и если Германский рейх и его глава станут это терпеть, то немецкой нации не останется ничего, кроме как уйти с политической сцены! (Бешеные рукоплескания!)

Мою любовь к миру и мое бесконечное терпение нельзя путать со слабостью!

Мы постановили: во-первых, решить вопрос относительно Данцига, во-вторых, решить вопрос коридора, в-третьих, позаботиться о том, чтобы в отношении Германии к Польше появилось изменение, которое должно обеспечивать мирное соседство обеих держав! (Рейхстаг ответил фюреру выражением непоколебимой решимости!)

Потом речь Геринга.

Потом крики: да здравствует фюрер! зиг хайль!

(Сильное эхо в помещении. Могучее пение немецких народных песен и песни о Хорсте Весселе подтверждали решительность и единодушную волю немецкого народа!)

Началась война, сказал тот мужчина, которого отец уже не помнит, какой-то мужчина, может быть, крестьянин, у которого серьезно заболела жена или ребенок, так серьезно, что пришлось позвать врача, какой-то мужчина в одной из деревень, которые находились вокруг Б., среди виноградников, кукурузных и свекольных полей. Он мог быть немецким или чешским крестьянином. Генрих, ужасно испуганный, подумал: это конец. Я не помню, говорит отец, что было потом, что я еще сделал, каких больных я еще посетил (и делал ли я вообще визиты к больным в тот день), не помню, как добрался до дому. У меня было только чувство (об этом я помню так, как будто это случилось сегодня), что годы, которые прошли с момента моего возвращения из Фельдбаха в Мэриш-Трюбау, внезапно исчезли, стерлись из памяти, как будто их вообще не было. Мне казалось, что та первая война, начавшаяся в 1914 году, так и не кончилась, как будто я вижу продолжение этой войны.

(И в этом, говорю я Бернхарду, была большая доля правды.)

Я, Анна, беру текст речи, которую Гитлер произнес 1 сентября 1939 года в берлинском рейхстаге, из газеты «Фелькишер Беобахтер», подшивку первого года которой можно заказать в Национальной библиотеке в Вене, я читаю его при мягком свете настольной лампы в читальном зале. Я читаю, и мне становится холодно, хотя в зале уютно и тепло.

Мужество, верность, железное воспитание мужчин и святая воля стоять за наш немецкий народ всеми частицами своего существа — это ответственность, которой мы связываем себя в стальные фаланги. Трусость — самый большой позор!

И дальше:

Посему я вновь надел сегодня свое самое дорогое и самое святое одеяние — военный мундир. Я сниму его только после победы, или же я не доживу до конца!

(Я думаю о том, каким был этот конец.)

Я читаю ту фразу, которую Анни постоянно слышала, которая прочно закрепилась в памяти, ее потом часто цитировали, но и без этого я помнила бы ее, фразу, которая 1 сентября повергла в страх не только Генриха и Валерию:

В 5.45 открыть ответный огонь!

(На самом деле Вторая мировая война началась на час раньше. Гитлер ошибся в своей речи, он отдал приказ напасть на Польшу в 4 часа 45 минут.)

Моторизованные колонны с погашенными огнями, значится в сообщении о нападении, в течение ночи с 31 августа на 1 сентября передвигались по всем дорогам, ведущим к польской границе. Сильный туман облегчил переброску тяжелых орудий и бронетехники всех калибров. Пехота уже достигла границы, когда танки взяли перекрестки под контроль. Внезапное нападение, нападение без предупреждения было запланировано.

Они держались в кустах и небольших перелесках, удаленные всего на двести метров от деревни, где протекал ручей, обозначавший границу между Германией и Польшей. Через этот ручей, пишет корреспондент, саперы построили мост.

Безмолвие ранних утренних часов лежало над землей, только изредка был слышен шум моторов.

Первая вылазка началась в 4 часа 45 минут. Топорами снесли польский шлагбаум на дороге. Сопротивление было незначительным, какого-то более или менее серьезного сопротивления никто не ощутил. Только несколько выстрелов из орудий донеслись до нас, и непродолжительный огонь наших тяжелых пулеметов смел всякую оборону с нашего пути.

Я читаю это сообщение, написанное в стиле школьного сочинения, и пытаюсь представить себе, что тогда произошло в той деревне на немецко-польской границе.