Пирамида предков

Глава 12

Я была малышкой Анни. Мне было лет восемь, и я стояла перед столом, разглядывая разложенные на нем исписанные листы, на одном из них отец нарисовал в форме пирамиды ряды клеточек, в эти клеточки он вписал имена и даты жизни тех, кто жил до нас.

Тогда он еще ничего не знал о Франце, который родился в 1750 году и был подданным императрицы Марии Терезии. Франц был хозяином трактира и жил в деревне Немчице, или Нимшиц, недалеко от Слоупа.

Немчице входила в частные владения Райца и состояла к тому времени из пятидесяти дворов, в которых жили пятьдесят шесть семей, все эти семьи насчитывали триста душ, включая грудных детей.

Северней Немчице находились деревни Вальхов и Цдярна, восточней — Молленбург, южнее — Слоуп. К западу находился Дубравиц, еще дальше на запад — Дрновиц, или Дрновице, деревня, в которой Адальберт влюбился во Фридерику. Местность вокруг Слоупа была окружена мрачными лесами, хвойные и лиственные деревья образовывали непроходимые чащи, покрывавшие серый, рыхлый известняк, и были там пещеры и ущелья, подземные ходы, которые вели в самую глубь гор, скальные проломы, куда никогда не ступала нога человека и где в жуткой глубине шумели черные, страшные воды.

К югу от Слоупа разыгралась, судя по легенде, одна ужасная история, которая заставила содрогнуться мальчишеское сердце Генриха: мачеха столкнула своего маленького пасынка с высокой скалы в пропасть, ребенок целым и невредимым вернулся домой, а женщину, которая оказалась способна на такой поступок, в наказание бросили в бездонную пропасть. Мацоха, Мачеха — так называлось теперь это жуткое место.

Мы знаем, что у Франца был бешеный характер и склонность к неожиданным вспышкам гнева, черноволосый великан с темными глазами и широкими, выпирающими скулами обладал силой медведя, и эта сила внушала уважение и страх. Требовалась целая толпа молодых парней, чтобы усмирить его, когда он бушевал, однажды эта толпа прижала его стремянкой к стене и удерживала так, пока он не успокоился и уже можно было не бояться, что он нанесет опасные увечья кому-нибудь из посетителей или убьет кого-нибудь.

Франц был дик, как та местность, где он жил и где, по-видимому, жили его деды и прадеды, происходившие, наверное, не от немецких поселенцев, а от славянских предков. Тип лица, цвет волос и глаз указывают именно на это.

В 1775 году Франц взял в жены Терезию, урожденную Худеч, и она родила ему среди других детей сына Йозефа, которого мы, ради ясности и чтобы отличать его от Йозефа-красильщика, будем называть Йозеф Первый.

Может быть, Йозеф Первый унаследовал взрывчатый, безрассудный темперамент своего отца, может быть, ни одна из девушек его деревни не хотела выходить за него замуж, мы этого не знаем, он до тридцати пяти лет не женился, до тех самых пор, пока не поехал по поручению отца в южноморавский городишко Б. на один из самых знаменитых в Моравии скотных рынков, чтобы закупить для трактира отца коров на мясо. Йозеф поехал в Б., как ездили тогда, на телеге, запряженной несколькими лошадьми, он вынырнул из мрачных лесов родины и оказался в приветливой, солнечной, холмистой местности Южной Моравии, приехал в Б., стал разглядывать коров, которые сотнями стояли на рыночной площади, но смотрел он не только на скотину — главное, он разглядел там Веронику Поспишил, которой исполнилось в ту пору восемнадцать лет, влюбился в девушку, в ее густые волосы, заплетенные в косы, в темные, как спелая вишня, глаза, в ее распевное, мягкое южноморавское произношение, забыл про отца, забыл про трактир в Немчице, забыл о жутких пещерах и мрачных лесах; он больше не вернулся, остался в Б. и женился на юной Веронике. Свидетелями священного обряда были Венцель Вейванский и Иоганн Клисбурский, обряд венчания совершал высокочтимый господин капеллан Йозеф Спалек.

С чего это немцу носить чешское имя, спрашивает Бернхард, который просматривает то, что я пишу. Как получается, что чеха зовут Хольцапфель, а немца — Веселы?

Эти имена давали и чехам, и немцам.

Как так? — спрашивает Бернхард.

Они жили вместе. Они все переженились, и все были двуязычными, говорю я; немецкие имена писались на чешский лад, чешские — по-немецки. Иногда имена просто переводились, иногда священник неверно записывал их в приходскую книгу. Франц из Немчице был моравцем, независимо от того, был ли его родной язык немецким или чешским, мы этого не знаем, но предполагаем последнее, потому что в Немчице жили почти одни только чехи. Возможно, он, поскольку был трактирщиком, говорил на обоих языках, а его сын, Йозеф Первый, женившись в Б. на Веронике Поспишил, полностью перешел на немецкий язык.

(В специальном реестре австрийских земель, составленном по результатам всенародной переписи в Моравии 31 декабря 1910 года, количество жителей в городе Б., употребляющих в обиходе немецкий язык, насчитывало 3 039 человек, чешский язык — 420 человек. Таким образом, когда Йозеф приехал из Немчице и поселился в Б., там жили преимущественно люди, говорившие по-немецки.)

Для нас совершенно не важно, был ли Франц немцем или чехом, так или иначе, его сын Йозеф Первый наверняка был оборотистым предпринимателем. Те деньги, которые отец дал ему на покупку скота, он вложил в прибыльное дело. Он купил тележку и большую бочку, попросил своего тестя Матеса Поспишила наполнить бочку лучшим вином и погрузил ее на тележку. Может быть, денег отца хватило и на покупку пары быков, а может быть, он поначалу нанимал упряжку для своей тележки. Подробности нам неизвестны. Так или иначе, он повез свою бочку очень далеко, на самый север, в ту местность, где были известняковые пещеры и мрачные леса.

Его расчет оправдал себя, и вскоре на севере все знали разъездного торговца вином и в определенное время поджидали его с пустыми кувшинами и кружками.

Как тот крестьянин, которого малютка Анни еще помнит, который с козел рычал, пел, выкрикивал vaapno, vaapno, так же Иозеф Первый, проезжая по моравским деревням, говорил, пел, выкрикивал вино, вино или вайн, вайн.

Подходили люди, Йозеф наполнял кувшины и кружки, он не стал богачом, но нажил какое-то более или менее скромное состояние, купил несколько пашен и виноградников, купил дом и родил с Вероникой пятерых детей, сплошь сыновей, все черноволосые, с темными глазами и широкими скулами. Карл, второй сын, продолжил прямую линию родства моей матери, я вношу его имя в предназначенную для него клеточку пирамиды.

Карлу, подданному императора Фердинанда, подданному юного императора Франца Иосифа, надоела сельская жизнь, и он пошел на войну. На одной из войн, в которой австрийские солдаты в середине прошедшего столетия принимали участие, он попал в окрестности Нюрнберга. Он так описывал местный ландшафт своему сыну: скудная песчаная почва, где растут только чахлые культурные растения, леса без подлеска, деревья с широкой кроной на высоком, но голом стволе. Он говорил: одни верхушки, у деревьев там одни верхушки, а люди очень бедны.

(Семидесятидвухлетним стариком переселился в эту местность его второй сын, Йозеф, с женой Анной, с младшей дочерью Хедвиг и ее двумя маленькими детьми, их прогнали из Моравии, в Австрии им указали на дверь, а здесь, в крохотной деревушке близ Эрлангена, их семье выделили две небольшие комнаты в одном крестьянском доме. Ландшафт, который он увидел, был как две капли воды похож на описанный отцом. Скудная почва, песок, леса без подлеска, еловые леса, высокие деревья с голыми стволами и широко раскинутыми кронами.)

Карл, искатель приключений, человек, который для своего времени и положения очень много путешествовал, в пятьдесят лет решил завести семью, женился, жена родила ему троих детей, двоих сыновей и дочь, но умерла вскоре после рождения третьего ребенка; эти полусироты росли под присмотром стареющего чудака, у которого были свои представления о воспитании детей. Йозеф, второй ребенок, выкурил свою первую трубку в пять лет, а в семь у него уже была собственная подставка для трубок. Дочь он научил играть в карты в самом раннем возрасте. Йозефу было двадцать лет, когда он стал полноправным хозяином имения, старший брат от двора отказался, и он выплатил ему причитающуюся долю наследства. Йозеф был высоким и сильным, с густыми черными волосами. Темные глаза над широкими скулами, как у его отца Карла, как у его деда Йозефа Первого, как у хозяина трактира Франца в Немчице близ Слоупа. Как его отец и дед, он всерьез не задумывался о женитьбе и пустил к себе жить своего друга Фердинанда.

Оба были сорвиголовы. На церковных праздниках и на балах пожарного общества они танцевали с девушками всю ночь напролет, работу на полях и в конюшнях делали вместе, а домашнее хозяйство вели по очереди. Но если с работой в поле оба справлялись одинаково хорошо, то в поварском искусстве оба ничего не смыслили, и поэтому они пришли к решению, что один из них должен жениться. Йозефу, как хозяину двора, пришлось принести эту жертву. Но кого же взять в жены? Он никогда над этим не задумывался.

Я вижу сестру Фердинанда, которую тоже звали Анна, она работала в Брюнне гувернанткой и как-то взяла несколько дней отпуска, чтобы навестить своего брата в Б. Я вижу, как Анна, маленькая и грациозная, подходит к дому с противоположной стороны улицы.

Как раз недавно прошла сильная гроза, улицы превратились в грязное болото, в котором, если точно не знаешь, куда ступить, сразу увязаешь по щиколотку.

В ту пору, да и много позже, только основные улицы деревень и небольших городов были вымощены булыжником или гранитными плитами.

Анне большого труда стоило пробраться через это чавкающее болото, балансируя на скользких камнях и вытаскивая из грязи маленькие ножки, обутые в высокие черные ботинки на шнуровке. B одной руке у нее был саквояж, а другой она напрасно старалась приподнять повыше подол юбки. По чистой случайности Йозеф как раз стоял у окна своей спальни. Он увидел фигурку маленькой, одетой по-городскому женщины, наблюдал, как она бредет по щиколотку в грязи, — и вот вдруг она поскользнулась, саквояж вылетел из рук, она вскрикнула и во весь рост растянулась в вязкой грязи. Я думаю, видя, как Анна падает, а затем барахтается в грязи, он, наверное, секунду помедлил с перепугу. А потом одним мощным рывком перемахнул через подоконник, не побежал обходным путем через кухню, двор и ворота, а ринулся прямо в окно, вызволил Анну из грязи и на глазах любопытствующих соседей понес ее прямо в дом.

Очень скоро после этого происшествия они сыграли свадьбу.

Произошло все это в 1902 году. Йозефу в это время было двадцать девять лет, Анне — двадцать три. Женился ли Йозеф на сестре своего друга только из практических соображений, потому что ему надоело есть твердые, как камень, фрикадельки и горелое мясо и самому стирать белье, или, может быть, он внезапно ощутил в душе любовь, когда поднял из грязи на руки маленькую, хрупкую Анну и принес ее в дом, кто знает? Как бы то ни было, Анна была нежно привязана к могучему, своенравному Йозефу, который так сильно от нее отличался, она умела умилостивить его, когда он впадал в гнев, и безропотно мирилась с его прихотями. Она готовила, вела хозяйство, ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы заглянуть в кастрюли, стоявшие на большой кухонной плите, облицованной голубым кафелем, она стирала и мела, чистила и шила и по первому слову делала все, что велит муж. Она была мягкой и бессловесной, полная противоположность Йозефу, который не прочь был подурачиться, погорланить песни, посидеть с друзьями, потанцевать под духовой оркестр. А она, пока варила, стирала, шила, пока помешивала еду в кастрюлях и на сковородках, выдумывала разные истории, которые ей в конце концов захотелось записать, но она так и не собралась.

У Анны и ее брата Фердинанда помимо реальной жизни была еще одна, вторая жизнь, которая уносила их в царство мечты. Анне, жене Йозефа, это наверняка помогало переносить тяжкую долю крестьянки. А Фердинанду одних только фантазий недоставало. Он был мужчиной и хотел, чтобы его мечты воплотились в действительность. Однажды он упаковал то немногое, что ему принадлежало, попрощался с Йозефом и Анной и отправился в путешествие за великие моря, как многие в те годы. Потом он написал из Америки, что дела у него идут хорошо, стал посылать газеты на немецком языке, которые сестра и ее муж бережно сохраняли, но однажды в той комнате, где их складывали, начался пожар, раскалилась железная печка, и обрывок бумаги рядом с ней загорелся, пожар потушили, но все газеты и все письма Фердинанда сгорели.

Сгорела и последняя открытка, которая пришла от него, та самая, в которой он сообщал, что собирается участвовать в экспедиции в бразильские джунгли. Больше от Фердинанда ничего не приходило, он не подавал никаких признаков жизни, все попытки навести справки были безрезультатны, Фердинанд исчез.

Сегодня мне снова снился дядя Фердинанд, говорит мать. Он стоял на берегу моря и ждал корабля. Корабли подходили, но ни один не брал его на борт.

Мать состарилась, но не забыла дядю, который уехал в Америку, когда она была маленькой, он возвращается во сне. Детская мечта, которая с годами вновь оживает. Америка, слово, уже давно лишенное волшебной силы, но, в связи с пропавшим дядей, его снова овеяла тайна. Нет, та Америка, из которой пришла последняя открытка Фердинанда, — не географическое понятие, это остров по ту сторону реальности повседневной жизни, место, к которому устремляются мечты.

Эта открытка пришла в 1909 году, говорит мать, мне было тогда шесть лет.

Я помню эту открытку, она до сих пор у меня перед глазами, две розовые ласточки над синим морем. Откуда она пришла? Не знаю; я ведь была тогда маленькая.

Франц из Немчице родил Йозефа Первого, Йозеф Первый родил Карла, Карл родил Йозефа Второго. Йозеф Второй родил двух дочерей и одного сына, сын должен был унаследовать этот дом, но он очень рано умер, а второй сын так и не родился. Хедвиг, младшая дочь, в детстве походила на мальчишку, может быть, ей и следовало передать дом.

Валерия, дочь крестьянина, выросла среди виноградников, кукурузных, пшеничных и свекольных полей; она была смелой девочкой, хотя и не такой отчаянной, как младшая сестра, которая в десять лет, подгоняя лошадей криками, как бешеная в легкой повозке гоняла по полям.

Йозеф, отец Валерии, не был особенно богат, но двор, виноградники и просторный дом вел без долгов.

Дом Йозефа, покрашенный в желтый цвет, широкие деревянные ворота, слева всего лишь одно окно, справа четыре; дом этот выделялся своей высотой на фоне соседних, приземистых крестьянских домов.

Мой отец хотел поставить дом повыше, говорит мать, наверное, боялся, что снизу в дом, как в большинство домов округи, будет проникать сырость от фундамента.

Дочерям должно житься лучше, чтобы руки у них не были истерзаны работой в поле, ногти не сломаны, а одежда не пахла коровником и на ней не было бы следов коровьего навоза и свиной мочи. И это несмотря на то, что Хедвиг, младшая дочь, выйдет замуж за крестьянского сына и унаследует дом.

Потому что тогда для тяжелых работ на полях было сколько угодно рабочей силы.

Йозеф позаботился о том, чтобы его дочери учили французский, купил им пианино. Старый капельмейстер Мусил два раза в неделю приходил к ним в дом, правда, он всякий раз засыпал, когда девочки начинали играть, но сразу просыпался, едва они брали фальшивую ноту, и тогда кричал: фа-диез, фа-диез или до-диез, до-диез, потом он снова клевал носом и иногда даже храпел.

От такой игры на пианино не было никакой радости, говорила мать, всякое желание у нее пропадало, особенно когда светило солнышко и с улицы доносились веселые голоса других детей. Позже она об этом пожалела, но в детстве у нее не было никакого желания играть на пианино.

(Надо прислушиваться, когда пожилые люди вспоминают.

Описывая какой-то дом, мать и одна наша родственница вспоминают железную садовую ограду, на которой, по чужим рассказам, кто-то повесился.

Жена молодого Мусила, говорит мать. Нет, говорит родственница, жена молодого Мусила повесилась на дверной задвижке.

А кто же тогда повесился на железной садовой решетке? Этого уже никто не помнил. А вот молодой Мусил застрелился. Почему он застрелился? Он служил в армии и проигрался там в карты, должок составлял всего сто крон, он написал матери и попросил ее дать ему денег, но мать денег не дала, она была жадная, эта старуха Мусил, и тогда сын застрелился.

А старуха Мусил, его мать, утопилась в колодце. Причем она не прыгнула туда в порыве чувств. Старуха Мусил медленно погрузилась в воду колодца. Ее муж, капельмейстер, которого наняли обучать игре на пианино Хедвиг и Валерию, женился тогда еще раз и поселился со своей женой в другом доме.)

Во времена великого голода, когда варили сироп из свеклы и подмешивали его в самодельный кофе из ржи, в Б. на охоту приехал господин Валлиш.

Господин Валлиш был владельцем процветающей погребальной конторы в Брюнне, предприятие его не боялось никаких кризисов, и он мог позволить себе взять в дом деревенскую девушку. Обсудили условия сделки; Валерия должна была весь год посещать школу для дочерей состоятельных граждан Брюнна, а ее отец брался улучшить меню Валлишей регулярной поставкой продуктов из деревни.

Йозеф был тогда в Б. уважаемым человеком. Он разъезжал вместе с бургомистром по полям в открытой коляске, играл на флейте в церковном оркестре. Для своей дочери ему было ничего не жалко. Но что все это значило в таком городе, как Брюнн? В один прекрасный день дочка господина Валлиша сказала Валерии: ты, деревенщина. Чешская служанка, которая сама была из деревни, почувствовала, что это оскорбляет не только Валерию, но и ее саму, размахнулась и изо всех сил ударила дочку господина Валлиша по лицу. Ах ты, городская потаскушка, сказала она при этом. История стала известна госпоже Валлиш, и она велела своей дочери извиниться, но Валерия, дочь крестьянина Йозефа из Б., навсегда запомнила эти обидные слова.

Валерия, девушка из деревни, дочь крестьянина, ее учеба в Брюнне и даже в Вене, уроки танцев в кружевном платье, игра на пианино, уроки французского, роскошь, которая была доступна не каждому. Другие крестьянские девушки в ее возрасте гнули спину на картофельных и свекольных полях, руки их были исколоты, соломой, они доили коров и на тачках вывозили из коровника навоз.

У меня, говорит мать, было счастливое детство, я не помню, чтобы когда-нибудь мне приходилось страдать или печалиться. Я была веселой девочкой, и в юности у меня тоже не было ничего трудного и мрачного.

(О, эта привычка пожилых людей смягчать темные стороны своих воспоминаний, оставлять в памяти только хорошее, рисовать только милые картинки!)

У нас есть фотография, на которой восемь молодых пар стоят перед украшенной зелеными ветками трибуной, на трибуне сияет медь духовых инструментов, из тени деревьев выступают лица музыкантов.

Пары стоят в ряд, девушки в светлых платьях, в шелковых чулках, в туфлях с пряжками, у большинства модная короткая стрижка, в начале двадцатых годов волосы стригли коротко, платья носили до колена, с рюшами, кружевами или воланами. Матери и тетки за неделю до праздника приносили в жертву почти все свое вечернее, а иногда и ночное время и, успевая выполнить всю работу по дому и в поле, умудрялись сшить своим дочерям и племянницам платья по последнему городскому фасону.

Нет, там не было национальной одежды, не было белых чулок до колен, не было национальных праздников. Во всяком случае в Б. Просто радость, танцы, гулянье. Может быть, ярмарка или летний бал, организованный Добровольной пожарной охраной.

Я надеваю очки, ищу Валерию в ряду пар, снятых на фотографии, нахожу ее, прильнувшую к кавалеру, она стройная, среднего роста, по ее позе угадываешь городские уроки танцев, по платью — хорошую портниху.

Я беру лупу, подношу ее к глазам, лицо Валерии четче вырисовывается на пожелтевшей бумаге, это нежное, миловидное лицо, не слишком узкое, угадываются отцовские черты, но они немного облагородились, следы личика миниатюрной бабушки тоже можно обнаружить. Сравнивая Валерию с другими запечатленными на фотографии девушками, я, кажется, понимаю, почему именно ее, и никого другого, Генрих взял себе в жены.

Генрих. Он мечтал о жизни в Вене, как и его мать Фридерика, но нужда и бедствования в столице были велики в те послевоенные годы, и возможности устроиться врачом в одной из больниц почти не было.

Вероятно, он все равно попробовал бы что-нибудь придумать, если бы Луиза осталась в живых, но она умерла. В североморавском городке Б. от заражения крови скончался один из практикующих врачей, и там искали ему замену. Генрих подал заявление на освободившуюся должность.

Б. находился в той местности, по которой он проезжал через чешскую границу в направлении Брюнна, когда его отпустили из лазарета в Фельдбахе, и которая породила в его душе уныние и печаль. Если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что я однажды стану жить здесь и, работая деревенским врачом, буду кочевать из деревни в деревню, я бы решил, что этот человек сумасшедший.

Мне не нужны лупа и очки, даже фотография не нужна, чтобы представить себе, как Генрих, худощавый молодой человек среднего роста, сходит с венского поезда на станции Северной железной дороги имени императора Фердинанда, от которой до Б. шесть километров, в руке у него потрепанный военный чемоданчик. Я вижу, как он подходит к багажному вагону, получает свой старый велосипед, потом, пока поезд набирает ход и исчезает в направлении Брюнна, он стоит, осматривается. Начальник станции, единственная, кроме него, живая душа на платформе, снова исчез за одной из дверей, кроме Генриха, никто не сошел с поезда, и не было никого, кто бы ждал другого поезда. Он оказался один, наедине со зданием, выкрашенным желтой краской, с шаткой деревянной скамейкой, на которой никто не сидел, с рельсами, разбегающимися на юг и на север, над рельсами колыхался знойный полуденный воздух и танцевали горячие солнечные лучи. Чахлые станционные деревца, их листва вяло свисала с ветвей, синий почтовый ящик. Он оказался один на один с бесконечной, разделенной на узкие и широкие полоски полей равниной, которая к востоку волнообразно поднималась и над которой, от горизонта до горизонта, было натянуто почти белое от жары небо, равнина с полями пшеницы и гречихи, картофеля и зеленой кукурузы, с несказанной печалью свекольных полей. Он стоял посреди местности, на которую никогда и никакой враг не покушался, потому что здесь не было ни водопадов, ни гор, ни реки, ни озера, ни пруда, не было даже ни одного самого крохотного лесочка. Он стоял здесь, со старым военным чемоданчиком, опираясь на старый велосипед, его глаза искали хоть какое-то утешение, какую-нибудь точку на горизонте: человека, зверя или какой-нибудь плуг, чтобы убедиться в том, что здесь тоже живут люди, но глаза ничего не находили, солнце палило, он чувствовал, как с неба на него накатывает волна зноя и отчаяния, затопляет его целиком и вздымается над ним.

Требуется не так много фантазии, чтобы представить себе его ощущения: больше всего Генриху захотелось прислонить свой велосипед в самом удобном месте — у вокзальной стены, сесть на шаткую деревянную скамейку и дождаться поезда, который идет из Брюнна в Вену, поезда, который рано или поздно должен прийти. Генрих наверняка подумал тогда, что лучше уж сесть в этот поезд и вернуться в Вену, и вообще не видеть города Б. Ему стоило большого усилия над собой, чтобы отказаться от бегства.

Когда я представляю себе Генриха в этот знойный, колышущийся от жары июньский день 1924 года, мне приходит на ум выражение крестный путь, крестный путь как то место, где вершится, сгущается и концентрируется судьба.

Генрих достиг той точки в своей жизни, когда он должен был принять решение. От него зависело, повернуть назад или пойти вперед. У него имелась возможность свернуть направо или налево, то есть решиться идти другим путем, пусть чисто теоретически, потому что практической возможности в общем-то не было. И не было никого, кто мог оказать влияние на его решения, кто взял бы ответственность на себя. Тогда, говорил отец, при виде бесконечных кукурузных, пшеничных и свекольных полей, среди раскаленного зноя июньского полдня, его раздирали ужасные сомнения. Что ему помогло в конце концов преодолеть эти сомнения? Сыграла свою роль вишневая аллея, которая вела от вокзала на восток, к холмам, однако прежде всего ему помогла мысль, что его ведь никто не заставляет навсегда оставаться в этой забытой Богом местности и что, если ситуация в Вене изменится, ему никто не помешает снова уехать.

(Эту вишневую аллею, как и другие аллеи плодовых деревьев, объясняю я Бернхарду, посадили для того, чтобы в снежные зимы обозначать дорогу.

Иногда мне кажется, что тот край, в котором мы жили тогда, со всеми деревнями и городами, с домами и людьми, живущими в этих домах, навсегда поглотил толстый слой снега.)

Генрих покатил по вишневой аллее, солнце палило с неба, у обочины светились васильки и пламенели цветы дикого мака. В зависимости от того, шла дорога в гору или под гору, менялось его настроение. Примерно на полпути ему повстречалась громыхающая деревенская телега, запряженная двумя быками. Медленно отмахиваясь хвостами от стаи мух, быки шагали по ухабистой дороге, колеса с железными ободами подскакивали на неровностях и острых краях камней, деревянные оглобли скрипели и постукивали — в общем, от всего сооружения шуму было немало. Крестьянин, который сонно покачивался на козлах и дремал, не обратил на молодого человека, который с ним поздоровался, ни малейшего внимания. Кроме этого крестьянина, Генрих больше никого не встретил — ни человека, ни скотины; ласточки летали так высоко, что он видел в побелевшем от зноя небе лишь крохотные точки, даже кошки попрятались куда-то по сараям или в кусты. Наконец между холмами показалась башня церкви города Б., и когда Генрих свернул на дорогу, которая вилась среди низких крестьянских домов и вела в город, за большими деревянными воротами во дворах залаяли собаки.

Вы соображаете, что делаете? — поинтересовался у него немного позже какой-то человек, у которого он спросил дорогу. Вы здесь не выдержите, здесь край света.

Четыре тысячи жителей, с учетом грудных младенцев, быки, коровы и свиньи, белоснежные гуси. По периметру квадратной городской площади дома горожан, ратуша, построенная в стиле неоготики, розовое здание сберегательной кассы, множество трактиров, филиал обувного дома «Батя»; похоже, больше этот город ничего предложить не мог.

Генрих, сворачивая на своем велосипеде на пустынную площадь, залитую послеполуденным зноем, оценил ситуацию в одно мгновение. Мэриш-Трюбау с пивоварней и княжеским замком показался ему мегаполисом по сравнению с этим сонным, затерянным среди холмов североморавским городишком. Вице-бургомистр приветливо принял меня и показал предназначенную мне квартиру в муниципальном доме. Это была великолепная квартира, просторная и с паркетным полом. Предполагалось, что расплачиваться за нее я буду службой в качестве городского врача. Квартира мне очень понравилась.

Генрих остался и в том же году открыл в Б. частную практику.

Он купил кухонную мебель и нанял экономку.

Я нанес визиты всем знатным гражданам города.

На торжественное открытие мемориала южных моравцев в Поллауских горах он не пошел, это было на Троицу 1925 года. Слишком много народу там собралось, суматоха, толчея, — я остался дома. Великолепный день.

Весной 1926 года он взял в жены Валерию, дочь виноградаря Йозефа. Священник Кирилл Ридль благословил их в церкви Св. Иакова в Брюнне.

После этого мы восемь дней провели в Вене. Летнего отпуска не было.

(Луизу он не забыл. Ее фотография в изящной рамке до конца Второй мировой войны, до изгнания из дома, стояла в серванте среди старых бокалов и прочих более или менее ценных предметов из металла или фарфора, среди сувениров и предметов, доставшихся по наследству, из которых отчетливей всего остался в моей памяти розовый стеклянный кубок с надписью В память о Лукачовице, кубок этот малышка Анни особенно любила рассматривать.)

Я смотрю на отца, как он сгорбившись, мелкими стариковским шажками ходит по своей квартире. Я вижу мать, от ее неописуемой красоты уже мало что осталось, я пытаюсь представить себе, как Генрих и Валерия, прекрасная пара, выходят из церкви Св. Иакова в Брюнне. Конечно, они никак не могли играть свадьбу в Б. и вряд ли поднимались по каменным ступенькам церквушки маленького городка, свадьба должна была быть на городской манер, Валерия в кремовом костюмчике из грубого шелка, стройные ноги в шелковых чулках и в туфлях с пряжками, ни длинного платья невесты, ни шлейфа. Я вижу, как они поднимаются в карету, запряженную двумя белыми в яблоках лошадьми. Внутри кареты все было обито белым шелком, и нанял ее тесть Генриха.

Анна, мать Валерии, нагружала полные корзины постельного, столового, нижнего белья и несла их через весь Брюнн, километр отделял родительский дом Валерии от муниципального дома, километр туда, километр обратно, туда и обратно, туда и обратно, — и когда молодые вернулись из Вены, шкафы были забиты белоснежной вышитой роскошью, и та большая, вышитая в несколько слоев льняная скатерть с прилагающимися к ней салфетками тоже оказалась там. Йозеф и Анна не экономили на приданом дочери; может быть, они влезли в долги, может быть, они продали часть своей земли, уже нет никого в живых, кто мог бы рассказать о том, на что покупалось белоснежное полотно, бельевые шкафы и кровати из светлого вишневого дерева. Перья для подушек Анна собрала сама, она неделю откармливала гусей, от которых были эти перья, дважды в день она сидела на деревянной табуретке, зажав гуся между коленей, левой рукой она держала клюв строптивой птицы открытым, а правой запихивала желтые зерна кукурузы в гусиную глотку, проталкивала зерна указательным пальцем дальше, поглаживала длинную шею гуся, чтобы зерно быстрее прошло. Когда гусь достигал нужного веса, Анна перерезала ему шею острым ножом, капельки крови попадали на перья, потом перья выщипывались, сушились, хранились в мешках, и наконец пух снимали со стержней. Щипка перьев — занятие для женщин длинными зимними вечерами, мы тоже, говорит мать, принимали в этом участие.

Через три года после свадьбы родилась дочь Анни. Когда Валерии сказали, что у нее девочка, она огорчилась, она хотела маленького шаловливого мальчонку, который хулиганит и лазает по деревьям.

А Генрих, говорят, был только рад рождению девочки. Сыновья, сказал он, всегда и во все времена были пушечным мясом.