Пирамида предков

Глава 4

Пожилые люди любят вспоминать прошедшие времена. Когда мои отец и мать сидят вдвоем, они часто говорят о том, как все было раньше. Слово родина они не употребляют, а говорят просто: тогда, у нас дома.

Ты помнишь, какие тогда были карамельки, посыпанные сахаром, говорит мать, вывязывая крючком платок для внучки, и отец отвечает: Да, я помню. Моя мама их сама делала, эти самые карамельки. Я помню, как их нарезали. Их можно было делать с лимонным соком, тогда они становились белыми, или с кофе, или с шоколадом, или с капелькой малинового сока. Тогда они получались красноваторозовыми.

А помнишь, говорит мама, как я делала грильяж? Где-то доставала орехи, а сахара у меня всегда был запас.

Раньше у нас дома. Мы сидели в гостиной, под абажуром, в печке american heating пылал огонь за слюдяными окошечками. Мама раскладывала горсточки сладостей по бумажным пакетикам, которые посылали на фронт. Вместо адреса на них стоял номер полевой почты.

Иногда эти пакетики не заставали адресатов в живых. Иногда приходили открытки полевой почты или серые солдатские треугольники с выражением необычайной благодарности.

Помнишь? У поварихи Фанни был рецепт того самого сырного печенья, я пошла к ней и попросила рецепт.

На ветках нашей рождественской елки висело сырное печенье, сделанное по рецепту поварихи Фанни, и карамельки, приготовленные по рецепту бабушки. Она в свою очередь научилась делать такие карамельки у своей матери в Фуртхофе, на границе между Штирией и Нижней Австрией.

А ты помнишь тех форелей, как мы их клали в раскаленное масло и обжаривали, сначала с одной стороны, потом с другой?

Они быстро разваливались, твои форели.

Да ладно уж, в Фуртхофе никогда не вырезали у форелей хребет. Я про это никогда ничего не слышал, говорит отец.

Да, и слизь с них никогда не смывали. Она должна оставаться на чешуе, иначе они не получаются такими вкусными.

Моя бабушка в Фуртхофе жарила форелей только на оливковом масле.

Я бы съездил еще раз в Фуртхоф, говорит отец, правнук Иоганна Венцеля Второго, племянник несчастного Игнаца, который повесился из-за своей неверной и распутной жены на чердаке сарая, внук Йозефа, который был красильщиком в моравской деревне Шмоле, южнее Мэриш-Шенберга, и одновременно правнук обходчика императорских и королевских лесных угодий Карла, который жил со своей женой и двумя детьми в бургенландских горах Розалиенгебирге и был в свою очередь сыном Франциска из свободного города Кремница.

Карл родил двоих детей, жену его, урожденную Апфельбек, тоже звали Анной, как и Анну Йозефу из Богемии, как и жену Йозефа-красильщика, как и их старшую дочь. Когда он был еще совсем молодым, во время обхода участка его настигла пуля браконьера, а жена осталась с детьми без средств к существованию. Я видела сторожку, в которой Анна жила с мужем и детьми, я была там с отцом: сторожка одиноко стоит на недосягаемой высоте, окруженная густыми лесами, и я знаю место, где печальная судьба постигла лесного обходчика Карла, и мне не нужна ни лупа, ни очки, ни фотография, для того чтобы представить себе ужасные обстоятельства происшедшего.

Я представляю ночь на новолуние, ни одной звезды на небе, ни одного отблеска в кронах высоких деревьев. Я не вижу Карла, его изображения у нас нет, но я знаю, что он идет в лесу по узким сумрачным тропинкам, с ружьем за плечами, идет по следу браконьеров, выполняя свой долг, может, кто-то предупредил его, может быть, обманутая невеста одного из браконьеров выдала ему своего неверного возлюбленного. Наверное, жена Анна умоляла его бросить эту опасную затею, указывая на обоих несмышленышей, стараясь удержать его, но он, верный своему долгу, несмотря ни на что, ушел и в какой-то момент услышал треск веток в кустах, вскинул ружье, может быть, он прокричал стой, кто идет — и испугал браконьеров.

Возможно, он сделал один или несколько предупредительных выстрелов в сторону шума, а браконьеры дали из кустов ответные выстрелы — Карл рухнул на лесную тропинку. На следующее утро его нашли лесорубы и отнесли к жене в сторожку. Я вижу Анну, урожденную Апфельбек, как она опускается у носилок, может быть, она кричала, может, плакала, а может быть, онемела и не проронила ни одной слезы, окаменела, застыла от дикой боли. Я вижу, как несколько недель спустя открывается выкрашенная в зеленый цвет дверь сторожки и выходит Анна, ведя обоих детей за руки. Она покидает сторожку навсегда. Куда она ушла, где она жила и умерла, мы не знаем. Известно только, что из-за своей бедности она была вынуждена разлучиться с детьми.

Все фотографии, документы и письма, все семейные памятные вещи, которые собрал отец, затерялись в первые дни после окончания Второй мировой войны. После того как артиллерия немецкого вермахта выпустила последние снаряды над домами города, целясь в винные погреба и подвалы, а потом и в дома и сады города, после того как «катюши», установленные на противоположных немецкой артиллерии холмах, перестали завывать, после того как в домах, подвалах, винных погребах, на улицах и в переулках, даже в доме священника, в котором прятались женщины и дети, произошли события, не поддающиеся описанию, после того как в городе стало более или менее спокойно и родители переселились из овощного подвала в уже упомянутую ванную комнату, поскольку в квартире, где они жили раньше, устроили лазарет для раненых русских солдат. Оттуда вынесли ненужную мебель и запросто выбросили через окно на улицу все, что не потребовалось. Книги и письма, клавиры и ноты, «Школу беглости пальцев» Черни, школьные тетради и табели Анны — вообще все, что было бумажного, что нельзя было никак использовать, побросали, как рассказывают, в высокую кучу на тротуаре, почти закрывшую собой окна полуподвального этажа. И книга странствий красильщика Йозефа исчезла таким же образом.

Из окон квартир и домов наших родственников, живущих в Богемии и Моравии, тоже выбросили на улицы и тротуары все бумаги, документы, письма и фотографии, скинули их в мусорные кучи или просто развеяли по ветру; они, размоченные дождем, рвались в клочья под каблуками женских туфель, и позже было уже невозможно хотя бы частично восстановить их. Но и наши родственники, живущие в Вене и в окрестностях Вены, в Граце и в окрестностях Граца, в Нижней Австрии и в Штирии, все друзья нашей семьи пострадали от войны — все, что хранилось в столах, шкафах, на чердаках, было выброшено, сожжено и уничтожено во время переселений, переездов с квартиры на квартиру или после смерти состарившегося члена семьи. Пропало как раз то, что обязательно следовало сохранить. Но, несмотря на это, некоторые памятные вещи перешли по наследству или были подарены моим родителям, а значит, и мне. Больше всего вещей сохранилось у наших родственников из Нижней Австрии и Штирии, проще говоря, у семьи матери моего отца. Почти всё подарили нам по различным поводам; родственники, которые были еще в живых, приносили эти вещи к нам в дом, а иногда и продавали.

У меня, например, есть пасхальный заяц из красного бархата, с коробом за плечами, раньше он принадлежал дочери лесного обходчика Карла, медная ступка и железная кофемолка с погнутой лопастью из приданого дочери Карла, которое она в свою очередь тоже передала своей дочери. Кроме того, у нас есть шкатулка, подаренная императором Францем Иосифом во время охоты в Лайнцер-Тиргартене тринадцатилетней дочери несчастного лесника, когда она жила в семье дяди; на крышке изображена императорская придворная опера.

Многие фотографии достались моему отцу в подарок или по наследству, он аккуратно вставлял их в альбом, который купил у старьевщика, переплет немного поврежден, уголки сильно помяты, но фотографии так хорошо подходят по размерам к небольшим прямоугольным и овальным рамкам на уже пожелтевших листах, как будто они там всегда и были.

С фотографий, которые собраны в альбоме, смотрят прямо мне в лицо многие из тех, что жили до меня. Их лица и одежда, подкрашенные коричневым цветом, выделяются на ретушированном фоне. Они стоят перед искусственными кулисами, прислонившись к нарисованным или сделанным из дерева и картона мраморным каминам, комодам, березовым заборчикам. В этом альбоме собраны они все: Анна жена, вернее, вдова лесного обходчика, ее дочь, ее сын Герман — студент из Лебена, который потом стал директором большой фабрики строительных материалов, его жена Амалия — дочь Франца Ксавера, потомственного почтмейстера, ее дети и внуки. Заколотые короны из косичек, локоны, тщательно уложенные на пробор волосы, напомаженные бороды, фижмы, платки. Люди, одетые в платья из складчатой тафты, из шелка или из крашеного, с набивным узором, льна, в праздничных костюмах, в скромных домашних платьях с рюшами и рукавами с буфами, с кружевами вокруг шеи и с тугими корсажами, стягивающими грудь. В этом альбоме они объединены, те, что не знали друг друга, но жили в одно и то же время: Йозеф — красильщик из Моравии и Герман — директор фабрики из Фуртхофа в Нижней Австрии, Анна — жена красильщика, женщина с крупными, огрубевшими от работы руками и мрачным выражением лица, и Амалия — дочь потомственного почтмейстера, которая была очень общительной, обожала ночные вечеринки, зимой каталась на коньках по замерзшим прудам, любила петь тирольские песни и благодаря своему красивому голосу была известна и любима не только в самом Фуртхофе, но и в Хоенберге и в окрестных деревнях, там ее нежно называли жаворонком. Анна, женщина с тяжелым характером, которая заставила свою красивую, мечтающую о городской жизни дочь выйти замуж за мясника из той же деревни; Амалия, которая отдала чужим людям ребенка своей дочери Марии — ребенок заболел туберкулезом и умер.

* * *

Я, родившаяся много позже, знаю об их прегрешениях и мечтах, я знаю, как они жили и как умерли.

Я беру лупу, подношу ее к глазам. Я вижу лицо Франца Ксавера, потомственного почтмейстера и хозяина трактира, он, в штирийском костюме из грубошерстного сукна и в штирийской жилетке, сидит перед нарисованной хижиной и нарисованными елями на искусственном возвышении, в левой руке штирийский посох, а в правой, изуродованной подагрой руке курительная трубка, он сходит с пожелтевшей фотографии — борода, кустистые брови, складки на щеках и на шее отбрасывают тени, глаза, наполненные жизнью и умом, глядят на меня с дружелюбным скепсисом из-за крохотных, в металлической оправе стекол очков. Я сижу напротив отца одной из моих прабабок, который происходит из семьи кузнеца. Предки его уже в очень далеком прошлом переселились сюда из Штирии, об этом говорит и его одежда и внешность. Когда была сделана фотография, которая теперь принадлежит мне, он уже состарился, похоронил одного из своих сыновей, потерял жену, пережил это несчастье вместе с внучкой. Я смотрю ему в глаза, рассматриваю лицо этого человека, он жил задолго до моего появления на свет, без него не было бы меня, и я чувствую симпатию к этому лицу.

Я листаю страницы альбома, который лежит передо мной на письменном столе, рассматриваю с помощью лупы и очков лица тех, что жили позже Франца Ксавера, Потом я беру лист бумаги, рисую прямоугольные клеточки и записываю в них имена, представляю местности, связанные с этими клеточками: моравские холмы, богемские леса; представляю себе золотой и серебряный город Кремниц в узкой, запертой горной цепью долине, Кремниц, или Керчебанья — венгерского названия уже не встретишь; представляю себе готический замок, церкви, дома горожан, часовни, Кремниц, где на монетном дворе чеканили золотые и серебряные гульдены, я слышу, как отбивают свой ритм чеканные станки, я слышу звон монет, падающих одна на другую.

Мы все хотели в Вену, говорит отец. Франциск покинул Кремниц, этот город был родиной еще отцу его отца, он отправился с женой и детьми в Вену. Я провожу две разбегающиеся линии вниз и немного вкось от клеточки, в которой стоит его имя, вписываю имена его сыновей, представляю себе бургенландский лес вокруг клеточки с именем несчастного, застреленного браконьерами императорского лесного обходчика Карла, представляю нежно-зеленые холмы Розалиенгебирге, я рисую еще две разбегающиеся линии от клеточки с его именем, вношу в следующие клеточки имена его детей. Его дочь взял к себе брат несчастного, он был лесником в Лайнцер-Тиргартене. В Лайнцер-Тиргартене проводились охоты, и однажды случилось так, что охотники остановились в сторожке этого лесника, где их угощала его жена. Дочь Карла из бургенландских гор Розалиенгебирге пережила в доме своего дядюшки, может быть, самый важный момент жизни. Она много вспоминала о нем даже в старости и так точно, так выразительно описывала все это своей дочери, что та и сама любила рассказывать про это уже своей дочери, как будто все приключилось с ней самой, и причем совсем недавно. Одним словом, она четко описывала появление молодого императора на пороге сторожки, его осанку, когда он переступал порог, его одежду, выражение лица и даже тембр голоса.

Итак, двадцатилетний император вошел в дом лесника, тот согнулся в глубоком поклоне, его жена, делая книксен, низко опустила голову. Но Франц Иосиф смотрел только на тринадцатилетнюю племянницу супругов, он, улыбаясь, подошел к ней и передал ей свою саблю. Дочь лесного обходчика Карла, осиротевшее дитя, — приняла оружие молодого императора. Мне не нужны ни лупа, ни фотографии, чтобы вообразить себе эту сцену во всех красках и подробностях.

Германа, семилетнего сына лесного обходчика, приютил родственник, владелец пекарни, он увез его в златоглавую стобашенную Прагу.

Они ничего не знали друг о друге, но жили в одно и то же время, в одно и то же время были детьми, хотя в разных местах.

Как Йозефу, ученику красильщика из Шильдберга, так и Герману, ученику пекаря из Праги, жилось несладко. Его, конечно, не заставляли таскать тяжеленные мешки с мукой и корыта, в которых замешивали тесто, — он был еще слишком мал, но и корзины с хлебом были тяжелыми, и не счесть тычков и затрещин, которыми его угощали хозяин и его помощники, да и жена хозяина.

Задолго до восхода солнца хозяйка или одна из ее служанок сгоняли мальчика с кровати, если она у него вообще имелась, если он не спал в каком-нибудь уголке на соломенном тюфяке или просто на тряпках. Ранним утром, когда в пекарне было сделано все необходимое, парнишка отправлялся в путь по переулкам богемской столицы с корзинами, набитыми выпечкой. Ему наверняка не удалось во всей красе увидеть блеск этого города, он подносил хлеб к дверям домов горожан, его ругали, если он не появлялся в установленное время, если он осмеливался передохнуть в пути и опаздывал на несколько минут. В конце концов он надорвался, поднимая особенно большую корзину, которая оказалась ему не по силам, стал лишним едоком, и его больше нельзя было использовать на работе, однако из сострадания и из-за того, что он являлся как-никак родственником, мальчика не могли вышвырнуть на улицу или отослать обратно к матери, его просто-напросто еще чаще стали шпынять, даже избивать, он стоял у всех на пути, у всех, кто имел хоть какое-то отношение к пекарне, больной, несчастный ребенок.

Мы не знаем имя человека, который принял в нем участие, забрал его из дома пекаря и приютил у себя, который отвел его в школу. Его имя и личность остались в тени. Но так или иначе, с юным подмастерьем Германом в Праге приключилось волшебство, которое редко, но постоянно с кем-нибудь да случается. Ему дали возможность окончить школу в Праге, после тщательной проверки его талантов послали в Лебен для учебы в Горной академии. Он был прилежным, много знающим учеником, сдал с успехом необходимые экзамены, после череды переездов и временных пристанищ получил должность техника на металлургическом заводе в штирийском городе Клидберге, а позже и стал преуспевающим директором фабрики строительных материалов в Фуртхофе.

Франциск из Кремница родил Карла, лесного обходчика, Карл родил Германа, Герман родил четверых детей, Хелену, Марию, Фридерику и Франка.

Я съездил бы еще разок в Фуртхоф, еще один раз, говорит отец. Фуртхоф был родиной его матери. Когда человек стареет, у него появляется такое ощущение, будто все, что он делает, делается в последний раз.

Лето в этом году было очень влажным, дождь в июле, дождь в августе, повсюду наводнения, стихийные бедствия. В сентябре наконец появилось солнце, осень была теплой и светлой. Листва оставалась на деревьях до конца октября, газоны в парках и между домами в небольших предместьях зеленели по-летнему, все было напитано влагой.

Погода стояла чудесная, так часто случается в конце сентября, белые облака плыли в переливающемся всеми оттенками голубом небе.

В один из будних дней мы отправились с отцом в путешествие, но решили ехать не по автобану, а по федеральной дороге. Венский лес светился всеми оттенками желтого и коричневого. В Санкт-Пельтене мы свернули на проселок.

Давай поедем сначала в Кильб, сказал отец.

Фасады домов на крохотной рыночной площади были залиты солнечным светом.

Здесь жила твоя двоюродная бабка, сказал отец и показал мне на красивый особняк рядом с церковью. Отец фотографировал церковь, фотографировал дом, осторожными стариковскими шагами ходил туда-сюда, с одной стороны улицы на другую, прикрывал ладонью от слишком яркого света чувствительные глаза, тратил время, чтобы установить расстояние, выдержку, диафрагму.

Портал церкви, трактир «У Королевского Лебедя», ворота дома, в котором сестра его матери жила с одним человеком по имени дядя Пепи.

Хелена — жизнерадостная молодая женщина, как ее занесло сюда, сказал отец. Нет, ты представь себе только! Хотя Фуртхоф был не больше, но там жили ее братья и сестры, там жила ее семья, там все время что-то происходило, уж об этом заботилась моя мама.

Дядя Пепи, добрая душа, почтмейстер и одновременно начальник станции мариацелльского участка железной дороги. Поезда ходили редко, говорит отец, дважды в день, туда и обратно. Когда прибывал поезд, дядя Пепи отправлялся на службу, он нахлобучивал красную фуражку и спешил на вокзал. Свой досуг он проводил в трактире «У Королевского Лебедя».

Хелена частенько оставалась одна, она скучала, а местный врач был молод, и у него имелся мотоцикл с коляской.

Между ними что-то было, говорит отец, между врачом и тётей Хеленой. Когда дядя Пепи наконец узнал об этом, он подал на развод, тетя Хелена уехала в Вену и работала там в почтово-телеграфном ведомстве, а сын остался у отца. Я смотрела в окна красивого особняка, я пыталась представить себе Хелену, у нас много ее фотографий: Хелена в младенчестве, чуть постарше, уже молодая женщина, служащая почтово-телеграфного ведомства; я видела прекрасный овал ее лица за стеклом окна на втором этаже, я видела ее пышные волосы, уложенные короной на голове, в которые она любила вплетать шелковые ленты, тонкая шея в кружевном воротнике, темные брови, красивый рот, надменно поджатые губы. Я представляю себе, как она ждала этого врача, я слышу треск мотоцикла, добыть бы фотографию ее возлюбленного, но таковой, похоже, не было никогда, во всяком случае у нашей семьи.

Тетя Хелена до замужества служила на почте в Фуртхофе, почтовая барышня, говорил отец. В Кильбе она не работала по своей специальности. В Кильбе были смертная скука и местный врач с мотоциклом. Я хочу еще разок прокатиться по железной дороге Мариацелль, сказал отец, еще разок.

Весной, если хочешь, мы можем туда поехать, ответила я.

Мы перешли через площадь; вокруг дома, где жила Хелена, раскинулся сад, отец узнал этот сад, узнал ручей, который протекал мимо. В шесть лет он был здесь со своими родителями, и они ходили в гости к тете Хелене.

Тут жил один парень, по фамилии Райс, Руди его звали, внезапно вымолвил он, у него был трехколесный велосипед. Горесть детских разочарований после почти восьмидесяти лет снова проснулась, она не забывается полностью. У какого-то другого мальчика был тогда трехколесный велосипед, а у него не было. Состарившиеся люди возвращаются обратно, в детство. Круг сужается, детские проблемы возникают вновь. А этому Руди, если он вообще еще жив, должно быть, лет восемьдесят пять, не меньше.

Казалось бы, трудно узнать места, в которых прошло детство и в которых бывал еще разок-другой, но как только попадешь сюда вновь, прожитых лет как будто не бывало.

В Марктле мы искали дом номер девятнадцать, в котором жил Герман, сын лесного обходчика, после выхода на пенсию. Выглядел ли парк тогда так же, как сейчас? Одна старая липа точно помнит то время, липы растут не очень быстро.

Отец фотографировал дом и эту липу, в траве рядом с тропинкой лежало старое мельничное колесо, листва липы сверкала золотом в падающем солнечном свете, и березы перед домом тоже светились.

Днем мы поели в трактире, который раньше назывался по-другому и находился напротив дома номер девятнадцать.

Здесь часто обедали мои дедушка с бабушкой.

Вместо стенки, облицованной кафелем, ты должна представить себе деревянные панели, сказал отец, там, где сейчас кухонный стол для готовки, стояла печка, в стене еще осталась дыра от дымохода. И пол не был покрыт лаком, его дочиста отмывали с мылом. Мы сидели за столом, покрытым клеенкой, лак на полу во многих местах облупился и обтерся, и на полу темнели грязные пятна, на подоконнике валялись дохлые мухи.

Ты грязная свинья, сказал карточный игрок за соседним столиком своему приятелю, ты проклятая грязная свинья. На нем был черный бархатный пиджак и щегольский полосатый галстук. Все вокруг засмеялись.

Хозяин спросил, что нам угодно, мы заказали еду. Дедушка с бабушкой, промолвил отец, долгое время жили здесь, они были дружны с фабрикантом Н. Его сын, наверное, еще жив.

Он умер, и очень давно, заметил хозяин.

Когда же это было, кажется, в 1893 году, сурово сказал отец. Год он выговорил так, как будто это произошло вчера или позавчера. Хозяин посмотрел на него то ли с насмешкой, то ли с удивлением. Мужчины за соседним столиком внезапно затихли и, словно не веря своим ушам, повернулись к нам.

Это все меня не касается, думала я, когда мы отправились дальше, и в то же время как-то затрагивает. Когда отец умрет, все, что он знал, уйдет в небытие.

Дом в Фуртхофе стоял прямо на улице, рядом с фабрикой строительных материалов, он был большой, одноэтажный, крыша, состоящая из двух уровней, покрыта серой черепицей. К входной двери вело пять ступенек, над дверью нависал небольшой железный балкон, он держался на металлических балках.

Этот дом называли господским, сказал отец, почтовая станция тоже размещалась здесь, здесь останавливалась почтовая карета, которая приезжала из Шрамбаха; примерно в час дня, по-моему, издалека доносился рожок почтальона. Отец перешел через улицу на другую сторону, тщательно установил расстояние, выдержку, диафрагму, сфотографировал дом с фасада, потом обошел вокруг и сфотографировал дом и сад с другой стороны, за садом раньше, по-видимому, ухаживали, а теперь он был заброшен.

Здесь где-то должен быть фонтан, сказал отец, мать рассказывала мне об этом. Теплыми летними вечерами вся семья ужинала в саду, светила луна, фонтан журчал, дедушка Герман всегда выкуривал корошенький чубук. Он набивал его крепким турецким табаком. Да, дети, вы даже не осознаете, как вам здесь хорошо, говорил он часто, то же самое отцу часто говорила его мать. Она всегда немножко тосковала по Фуртхофу.

Я обошла весь сад в поисках следов фонтана, но не нашла даже признаков того, что он здесь раньше был. Я отыскала лишь небольшой, обнесенный забором квадрат, где росли морковка, петрушка и несколько кочанов капусты. Здесь, наверное, моя бабушка выращивала овощи. Семья жила просто, сказал отец, на ужин у нас обычно была гречневая каша, жаркое только по воскресеньям и в праздники. Амалия держала гусей и кур и кормила их не только кормовой кукурузой, но и булочками, размоченными в молоке, чтобы улучшить вкус мяса. На ее родине, в Штирии, не было в обычае держать гусей на мясо, это считалось жестокостью и живодерством, а лошадей, кстати, тоже иногда кормили такими булочками, когда хотели поскорее вернуться домой с прогулки. Но тогда булочки размачивали в вине.

В распоряжении директора фабрики строительных материалов всегда была коляска, ею часто пользовались, ездили в трактир «У Брука», в Марктль, в Санкт-Эгид, в Лилиенфельд, посещали знакомых, совершали поездки и подальше, например в Нойберг, Фрайланд или в Мариацелль. Отец сказал, что все это он узнал из дневника Амалии. После смерти Амалии этот дневник разделили между наследниками, и он, отец, переписал и разослал копии со своей части дневника, попросив со своей стороны копии других частей, но никто из родственников не откликнулся на его просьбу. Кроме меня, сказал он, никто не принялся за утомительную работу переписчика. Кто знает, читали ли они вообще то, что я им прислал, может быть, они просто выкинули или сожгли мои копии.

Сзади к саду примыкали небольшие домишки, сарай и конюшня, здесь находились повозки и лошади, моя мать любила лошадей и охотно судачила с кучерами. А дальше луга поднимались к холму, а за холмом начинался лес.

Здесь через Анненхоэ можно было добраться до Бреннальма. Вылазки к Бреннальму, катание на санях, фейерверки. В праздник тела Христова у девушек на распущенных и завитых с сахарным сиропом волосах были венки из цветов. Рано утром в честь моего деда местный хор исполнил приветственную песню.

На праздник святого Сильвестра устраивался домашний театр, живые картины, моя мать и обе ее сестры однажды изображали Веру, Надежду и Любовь, сказал отец, мама должна была читать при этом какие-то стишки, но от страха потеряла дар речи и выдавила из себя только два слова: я — любовь.

Герман, сын лесного обходчика из Розалиенгебирге, ездил в Лондон и привозил оттуда современные паркетные машины, он механизировал свою фабрику.

Отец сфотографировал фабрику, он запечатлел главное и вспомогательное здания, надпись над порталом.

Я никогда не смогу понять, проговорил он, почему мой дед так рано ушел на пенсию. В дневнике Амалии речь шла о каком-то. большом несчастье, подробности, вероятно, остались в других частях дневника, потерянных из-за небрежности других наследников. Отец старался выяснить причину, что-то там должно было случиться, о чем мать ему не рассказывала; она никогда не хотела об этом говорить, много лет назад он спрашивал об этом знакомых деда, которые тогда были еще живы, но ему так и не удалось ни до чего доискаться. Теперь уже слишком поздно, вздохнул он, теперь все, кто мог об этом рассказать, умерли, и мы никогда не узнаем, что тогда произошло.

Я стояла на улице перед домом, наблюдала за отцом, как он маленькими осторожными шажками ходил туда и сюда, погружалась мыслями в прошлое, на целое столетие назад, думала о тех, кто жил в этом доме, видела Амалию такой, какой я ее знаю по фотографиям, молодой, решительной, жизнерадостной и самоуверенной, дочь хозяина трактира и потомственного почтмейстера из Мюрценхофена, которая тщательно записывала в своем дневнике все, что делала: замачивала белье, кроила одежду, шила куртки, собирала овощи, принимала гостей, сама ходила в гости, ходила с детьми в церковь, плакала или радовалась. Я вижу четверых детей, трех девочек и мальчика, сидящих в маленькой детской тележке, в которую впряжены козлы, слышу их смех, переношусь во времени немного ближе к настоящему, вижу жизнь этих детей, думаю о том, как каждого из них настигло их собственное несчастье.

Я думаю о том, что у Хелены забрали ее сына, что ее прогнал из дома дядя Лепи, который был добрая душа, да и только.

Я думаю о красивой, несчастной Марии, второй по старшинству, которую изнасиловал маляр, работавший в их доме; она родила от него ребеночка, это был мальчик, вскоре после рождения его отдали чужим людям, после этого жизнь потеряла для Марии всякий смысл, и все очень радовались, когда один мужчина, вдовец, несмотря ни на что, согласился взять ее в жены. Ему было столько же лет, сколько Герману, директору фабрики строительных материалов, у него был рак, и он надеялся на выздоровление в теплом климате Аббации, Марии разрешили сопровождать его туда, но это, видимо, не помогло. Он умер через несколько лет после женитьбы, и Мария снова осталась одна. Она постаралась придать своей растраченной жизни хоть какой-то смысл, ухаживала за тяжелобольными и детьми других людей, в то время, как ее собственный сын, с которым ей видеться не разрешали, заболел и в шестнадцать лет умер от туберкулеза.

У нас есть фотография Марии того времени: большие глаза на узком, все еще прелестном лице, медицинская шапочка на высокой прическе. Верной в любви к вам будет, с вами и останется сестра Мария.

Позже она вступила во францисканский орден. Говорят, она выполняла самую черную работу, чтобы замолить грехи людей, которые причинили ей зло. Она мыла каменные полы в коридорах монастыря, застудила почки и вскоре умерла.

(Горестно размышлять о том, от каких случайностей, пустяков и необдуманных решений зависит жизненный путь, что, собственно, определяет жизнь.

Если бы юную Марию не оставили наедине с этим маляром, если бы Амалия и Герман решили по-другому и не отдали бы сына Марии чужим людям, он, наверное, вырос бы здоровым, крепким мужчиной и не заболел бы туберкулезом, несмотря на то что эта болезнь была очень распространенной в те времена, Может быть, он оказался бы способным школьником, может быть, его послали бы на учебу в Горную академию в Лебен. Может быть, он поднялся бы выше среднего уровня и тоже стал бы директором фабрики строительных материалов.)

В Хоэнберге мы можем перекусить, сказал отец.

Мы спустились под гору, в Хоэнберг, долго искали трактир Жажда, потом нашли его, но уже под другим именем, он назывался теперь трактир У Красного Петуха.

Над трактиром Певец располагалась небольшая уютная гостиная, в ней каждую неделю устраивались журфиксы, ты можешь прочитать это в дневнике.

Отец хотел посмотреть на эту гостиную, но трактир «Певец» был закрыт. Нынешняя хозяйка — из Вены, — сказал хозяин Красного Петуха, — она приедет теперь только на Рождество. Рождество вы и посмотрите эту гостиную.

Может быть, если подняться вон на то возвышение за трактиром, оттуда будет виден сад и, наверно, даже окна этой гостиной, сказал отец.

За церковью узенькая тропинка вела на вершину холма, но она была очень крутой и каменистой. Отец попробовал было сделать несколько шагов, потом махнул рукой и не отважился карабкаться по ней, но и назад не пошел. Я постою здесь, сказал он, а ты иди дальше сама и потом расскажешь, что увидела.

Я не хотела говорить ему, что гостиная, в которой моя прабабка устраивала журфиксы, мне, в общем-то, безразлична, и забралась ещё немного повыше, потом вдруг испугалась, что отец может поскользнуться, упасть, сорваться, не дай Бог, сломать ногу, но я не захотела возвращаться, не увидев окна гостиной. Наконец я действительно увидела вдалеке деревянный резной фронтон между деревьями сада, но не больше ~ все остальное было скрыто листвой деревьев; кроме фронтона, ничего нельзя было рассмотреть.

Я вернулась, подошла к отцу, который по-прежнему стоял на узкой тропинке и ждал меня.

Бесполезно, сказала я, оттуда видно только фронтон. Мы приедем сюда еще раз, на Рождество, когда трактир откроется. Кто знает, что будет на Рождество, сказал отец.