Пирамида предков

Глава 14

Рассматривать пирамиду из прямоугольных клеточек, надстроенных одна над другой, читать имена, вписанные в эти клеточки, представлять себе людей, которые носили эти имена, соединить этих людей с тем временем, когда они жили и трудились, зачинали и рожали детей. Адам и его дети жили во времена тридцатилетней войны, Георг Второй ребенком, вместе с братьями и сестрами, убегал в леса, когда шведы или императорские солдаты проходили по стране, грабя и убивая, на жизнь Паулюса и Готлиба тенью легли ужасы турецких войн. Войны, битвы за веру, годы чумы и голода, холера, саранча, неурожаи, всевозможные виды ужаснейших катастроф, которые только можно себе представить. Предпочтение отдавалось то одному, то другому языку или религии, привилегии — одним, угнетение — другим, упущенные возможности преодолеть противоречия, огонь, который затаптывали, но никогда полностью не могли погасить, и под пеплом он продолжал тлеть, а порыв ветра раздувал новые пожары. Самодовольные, но ничего не подозревающие правители сидели в своих резиденциях и распоряжались огромными странами.

Боже, спаси и сохрани; надвигалось последнее из больших упущений отыскать компромисс, а другие, такие же более или менее крупные упущения, возможно, еще впереди.

Вынуть ребенка из фотографии, отделить его от исцарапанной пожелтевшей бумаги, пробудить к жизни, попытаться найти его связи с тем временем.

(Ты ведь жила тогда, ты должна все вспомнить!)

Всегда есть возможность порыться в старых газетах, превратить прошлое в настоящее.

40 тысяч рабочих слушают Адольфа Гитлера в Оффенбахе.

Адольф Гитлер выступает перед 60 тысячами зрителей на дармштадтском стадионе.

20 тысяч в Гиссене вокруг фюрера, 8 тысяч в парадном зале, 12 тысяч человек стоят вдоль улиц, по которым проезжает фюрер. Неописуемое ликование.

Коричневые рубашки завоевывают Франкфурт-на-Майне.

Бреслауские штурмовики на марше. Оркестр играет песню «По Силезии шагаем, в бой за фюрера вступаем». Пламенные речи, море флагов и выброшенных вверх рук.

Время черно-красной системы прошло.

Грандиозная манифестация в Аттерзее. (Крепкой рукой ударим по австро-марксизму.)

Потсдамский слет молодежи рейха под эгидой НСДАП — самое крупное из всех проводившихся до сих пор собрание молодых людей.

Читать, превращая прошлое в настоящее, погружаться в тень, исправлять милые образы пожилых людей.

300 тысяч на Венском окружном партийном съезде 4 октября 1932 года. Репортаж газеты Фелькишер Беобахтер (издатель Адольф Гитлер), в котором говорится о грандиозном событии (немецкое население Вены дало свой ответ на красный террор, Осыпая бесконечные колонны цветами… породив мощный ураган криков «хайль», пронесшийся по улицам, и расцветив их гитлеровскими флагами, вспыхнувшими в тысячах рук), официозная Винер Цайтунг уточняет: от 15 до 20 тысяч венцев на площади Героев, в речах подчеркивалась как необходимость единства Германского рейха, так и необходимость объединения всех немцев на национальной основе и под лозунгом исключения классовой борьбы. Митинг закончился исполнением песни о Германии, в отдельных районах Вены отмечены столкновения.

Кроме того, в этот день в Вене состоялись показательные выступления планеристов, а в Дреерпарке открылась выставка выпечных изделий.

Анни три года, она сидит на камне среди вспаханного поля в смешной шапке горшком, в зимнем пальтишке, повязанная шелковым шарфом с пестрым узором.

Анни четыре года, она сидит среди кукол с открывающимися глазами, с белокурыми и черными волосами, которые говорят «мама», у которых сгибаются руки и ноги; сидит на покрытой ковром оттоманке в квартире своих родителей в южноморавском городишке Б., в сонном провинциальном городишке, далеком от всех волнующих политических событий.

(Ты должна это знать, ведь ты жила тогда.)

Анни идет в школу с ранцем за спиной, Мими вешает белье на веревку, мама где-то в доме, Ида варит еду для Мими, мама больна. То, что Анни не могла описать, нарисовано в дневнике карандашом. Старайся писать красивее, а то получишь плохую отметку, твои отец и мать всегда получали хорошие отметки. Анни ходит по квартире, держа в руках зеркало (папа работает, веди себя тихо, сейчас нельзя играть в мяч, нельзя играть на маленьком барабанчике), в зеркале отражаются белые пропасти комнатного плафона, это тихая игра, сквозь белые занавески падает отфильтрованный солнечный свет, когда занавески перед окном шевелятся, свет тоже шевелится волнами, и кажется, что это вода, плафон большой угловой комнаты заполнен водой, и на дне его танцуют солнечные зайчики.

Я пытаюсь приблизиться к девочке, которая стала для меня чужой, иду за ней следом, смотрю, как малышка Анни прыгает за домом через скакалку, вперёд, потом назад, на одной ножке, поджав другую, сначала на правой, потом на левой, потом на обеих ногах, потом, сложив скакалку вдвое, крутит её одной рукой, стараясь перепрыгнуть через нее. В Вене стреляют, 105 убитых со стороны Хаймвера, 135 убитых со стороны шуцбунда, грянула гражданская война, 718 раненых лежат в госпиталях. Я иду следом за малышкой Анни к ларькам, построенным на рыночной площади, перед которыми толпится народ, два раза в году в Б. проводится ярмарка, площадь превращается в ларечный городок, крестьяне и торговцы приехали издалека и предлагают свои товары. Повсюду рулоны тканей и фартуки, набивные, с голубым узором полотенца из льна и хлопка, резные ложки и бельевые шнуры, яйца и гуси, утки и куры, косы и серпы, нитки и иголки. Стопки глиняной и эмалированной посуды высятся в соломе за церковью, грибы разложены на широких платках, детские игрушки, блестящие трубы, плюшевые звери, куклы, сласти. Тут же разносчики с лотками — гребенки, зеркальца, шпильки, заколки. (Откуда пришли эти люди — из Словакии? Или же это были торговцы из Готчее? Я уже не помню, говорит мать, наверное, я и тогда этого не знала.) Где-то там были грудой навалены пакетики из розовой бумаги, такой пакетик продавался за десять геллеров, и если тебе не везло — тогда внутри ничего не было, а если везло, то в них оказывалось золотое или серебряное колечко с красным, синим или зеленым блестящим камушком.

Цыгане заставляли обезьянок танцевать на натянутой бельевой веревке, медвежата неуклюже поворачивались под тамбурин, турецкий мед привлекал внимание детей.

Десять геллеров стоили пакетики счастья, десять геллеров бросали в шляпу нищему.

Сколько геллеров стоил песок с Тайи, который мама покупала у одной женщины, появлявшейся в определенное время, и которым она пользовалась, чтобы чистить кастрюли? (Я не помню, говорит мать.)

Девочка стоит на коленях у сельской дороги перед каменным крестом. Ты ведь не хочешь стать монахиней? Молитвы вечером в постели, спаси меня, ангел-хранитель, отпущение грехов, счастливое чувство, когда покидаешь церковь, теперь у меня больше нет грехов, другая песня, очень любимая, которая тоже исполнялась на губной гармонике и которую пели по большим праздникам в церкви: Боже славный, Боже сильный, славим мы тебя, Господь.

Бывшая кухарка Генриха, чешка, жена стекольщика: если она что-нибудь теряла, то брала с ночного столика гипсовую статуэтку святого Антония и шла с нею на поиски, святой Антоний, помоги, и святой Антоний всегда помогал, по крайней мере в большинстве случаев. Святой Вит, помоги мне проснуться вовремя. Нужно было большим пальцем ноги семь раз постучать по краешку кровати, и тогда ты просыпался ровно в семь.

Девочка была набожна.

Девочка была болезненно правдива, строгий голос матери, случайно оброненная фраза. То смятение, в которое девочка пришла из-за этой фразы, сказанной матерью одному родственнику, слово болезненно, страшное слово. Ежедневные размышления о значении этого слова, невозможность заснуть под его грузом.

Бог добр, святые добры, отец и мать добры, добр и президент, в его честь в школе пели гимн, Где мой дом, моя родина, в честь него на лацкане носили бело-красно-синий значок в виде флажка, в школе учили наизусть его биографию, все знали, что его мать немка. Когда президент сложил свои полномочия, Анни была ученицей первого класса народной школы, когда он в восемьдесят семь лет умер, ей исполнилось восемь лет.

Припоминается одна праздничная процессия, которая шла через городскую площадь, чешские парни и девушки в цветастой национальной одежде, мальчишки на разукрашенных велосипедах, маленькие девочки в разноцветных шелковых юбках, пышные нижние юбки обшиты кружевами, девочки толкали впереди себя кукольные коляски. Анни услышала фразу, которую мать сказала жене чешского врача: а моей девочке нельзя участвовать в этом празднике.

В другой раз украшенная зелеными ветками повозка, немецкие парни и девушки в белых гольфах, девушки с венками из васильков на голове, много сверстников Анни, но ей не разрешили поехать со всеми, хотя она тоже была приглашена. Я тебе запрещаю, сказал отец.

Цветок василька в петлице, венок из васильков на голове — это были символы немецкого национализма, говорит отец. Память сразу подсказывает, что в семье Генриха всегда говорили по-немецки, все члены семьи были немцами (и Йозеф, чье имя, темперамент и тип лица говорят о славянском происхождении, тоже был немцем. Постой, как же так, говорит Бернхард) — и, несмотря на это, ни мать, ни отец никогда не носили васильки в петлицах или на голове.

Малышка Анни сидит в углу гостиной, читает любимые книги и журналы: Упрямица, Гнездышко, Ангелок на башне, Когда я был крестьянским мальчиком, Через пустыни, Через дикий Курдистан, Сокровище в Зильберзее, Виннету.

Детская радость и детская боль. Запомнились лишь те печали, которые бывают в детстве у каждого, но касаются в основном тебя лично и твоей семьи. То, что выходило за эти рамки, оставило в сознании ребенка лишь слабый отпечаток.

Ты должна помнить об этом, говорят мне иногда дети, ты ведь жила тогда. Да, говорю я, но я была ребенком и замечала только то, что касалось меня лично.

Что из происходившего и грядущего, из того, чего — часть взрослых боялась, а другая часть ждала с надеждой, отпечаталось в сознании ребенка? Ничего из речи, произнесенной английским премьер-министром ночью 2 марта 1939 года по поводу Австрии. Ничего из слов премьер-министра Чехословацкой республики, сказанных в Пражском парламенте 4 марта 1938 года, об отношениях его государства с Германией. (Тем самым мы отклоняем любую попытку вмешательства в суверенитет нашего государства, однако приветствуем плодотворное сотрудничество на основах равенства и невмешательства.)

И конечно, ничего из речи федерального министра внутренних дел и безопасности доктора Зейс-Инкварта, произнесенной в Линце 6 марта 1938 года, в которой, как я смогла понять из газетного сообщения, с австрийской стороны вновь объявлено о стремлении наладить с Германией дружественные отношения и обеспечить национал-социалистически настроенной части населения в рамках отечественного фронта на основах равноправия и согласно закону возможность свободного сотрудничества в формировании политической воли.

Ничего из воззвания к Австрии доктора Шушнигга от 10 марта 1938 года (но теперь я хочу и должен знать, желает ли народ Австрии иметь отечество такое же свободное, как у немцев, такое же независимое и социальное, христианское и единое и при этом не терпящее никаких партийных склок… И посему, крестьяне и горожане, мужчины и женщины, я возвысил сегодня свой голос и призываю вас в следующее воскресенье, 13 марта сего года, на всенародный референдум.)

За речью австрийского бундесканцлера последовала длившаяся минуту буря ликования. Оркестр и хор исполнили песню Андреаса Хофера, которую все собравшиеся пели стоя, клятвенно подняв палец. В довершение всего — бурные выкрики «да здравствует Шушнигг!» и овации в честь канцлера, которые тысячекратно повторились на всех площадях и улицах, где многие тысячи громкоговорителей транслировали его речь.

Весь мир должен увидеть нашу волю к жизни; посему народ Австрии как один человек да поднимет свой голос за! В субботу, 12 марта 1938 года, было сформировано правительство Зейс-Инкварта.

Нынче железной поступью шагает история Австрии. («Новая свободная пресса», Вена, воскресенье, 13 марта 1938 года.)

Я вспоминаю трибуну, сооруженную где-то в районе Ринга, говорит Бернхард, ему тоже, как и Анни, в 1938 году было 9 лет, по-моему, трибуна стояла перед памятником Марии Терезии, то есть напротив Триумфальной арки. Я могу ошибаться, возможно, это было в каком-нибудь другом месте Ринга, но, когда я вспоминаю парад войск, отдающих честь Гитлеру, у меня перед глазами всегда одна картина: Гитлер, стоящий на трибуне, все вновь и вновь вскидывающий руку, другая, левая, рука — на животе, на портупее, так назывались поясные ремни, а на заднем плане, то есть позади Гитлера, — памятник императрице.

Тогда я впервые увидел, как идут солдаты парадным шагом с личными штандартами.

Я вспоминаю митинг на площади Героев 15 марта 1938 года, я вспоминаю, что площадь Героев кишела людьми. Там собралась грандиозная толпа. Люди забирались на деревья, на крыши домов, на фонарные столбы. Я никогда до того и никогда после не видел столько людей в одном месте. У меня в памяти запечатлелись отдельные фразы, которые тогда говорил Гитлер.

Немцы! Мужчины! Женщины!

Эта страна — страна немцев!

Такое великое чудо за столь короткий срок с Божьей помощью.

Я провозглашаю вступление Австрии в Германский рейх!

Я уже не помню, с кем я тогда ходил на площадь Героев, говорит Бернхард, может быть, с отцом, или с братом, который на десять лет меня старше, или с одним из братьев моего отца. А может быть, мы там были все, возможно, и моя мать тоже.

Возможно, говорит Бернхард, я вообще не был на площади Героев, может быть, я сам себя в этом убедил, и те фразы, которые я там якобы слышал, я на самом деле услышал вовсе не там, а позже, ведь их так часто повторяли, что мне и сегодня кажется, что я слышал их сам на площади.

Возможно, я видел кишащую людьми площадь Героев лишь позже, в кино, в выпусках новостей, в документах, в иллюстрированных изданиях.

И крики зиг хайль, рев голосов, фразы, произносимые хором: спасибо нашему фюреру! спасибо нашему фюреру! — я слышал позже достаточно часто.

Одним словом, говорит Бернхард, очень может быть, что меня там действительно не было.

Во вторник, 15 марта 1938 года, над Веной царил антициклон — ни единого облачка.

В ночь перед митингом на площади Героев в помещениях Немецкого воинского опекунского совета были вскрыты два железных сейфа. Преступников поймать не удалось.

Спектакль государственной оперы Проданная невеста Фридриха Сметаны,[4] назначенный на вечер, был отменен. Врачей, работавших до сих пор в Венском Добровольном Обществе спасения заменили арийскими врачами.

Министр юстиции приказал немедленно уволить всех судейских чиновников, которые являются евреями или полуевреями, и предписал не принимать евреев на работу в адвокатские и нотариальные конторы.

Из всех европейских столиц были отозваны дипломатические представители Австрии, по указанию Вены они сдали свои полномочия представителям Германского рейха.

Воздушное сообщение Прага — Вена было ограничено; число самолетов, ожидающих разрешения на вылет за границу, возрастало. Многим гражданам, которые уже зарезервировали билеты на Прагу, запретили выезд из Австрии.

Римская газета Трибуна назвала присоединение Австрии к Германскому рейху справедливым решением. Польская пресса сообщает о случившемся спокойно и по существу. Египетская пресса рассматривает процессы, происходящие в Австрии, с полным пониманием.

На Пражской ярмарке — столпотворение. Нервозность, которая отчетливо проявилась из-за политических событий конца предыдущей недели, по словам прессы, сменилась спокойствием во всех сферах. Особенно хорошо продавались стекло, изделия из кожи, игрушки, резиновые товары и фарфор.

Австрийский двуглавый орел был заменен немецким знаком величия, орлом со свастикой.

В Вене через два дня после этого события лидер Партии судетских немцев Конрад Хенляйн направил всем судетским немцам воззвание: в эти исторические дни… всем, кто еще не примкнул к движению судетских немцев за единство… присоединяйтесь к великому политическому фронту нашей национальной группы. Вступайте в ряды Партии судетских немцев, не стойте в стороне.

(Генрих остался в стороне, он не примкнул, он не захотел, несмотря на то что его пытались заставить.

Почему ты не примкнул к Единому фронту, спрашиваю я отца, что у тебя были за причины?

Я не доверял этим людям, говорит отец.)

Партия судетских немцев сообщала в эти дни и недели о массовом вступлении в свои ряды всех слоев населения.

Правительство Чехословацкой республики разрабатывало распоряжение об обязательной покупке противогазов для всех налогоплательщиков. Безработные должны были получить их бесплатно.

Ты должен помнить, как все происходило, говорят дети Бернхарду. Что ты помнишь?

Когда я пошел в третий класс народной школы, отвечает Бернхард, в нашей школе призывали к вступлению в Союз молодежи отечественного фронта. Тогда мы почти все вступили, и нам выдали серые (или серо-зеленые или зелено-серые?) рубашки, к ним полагались галстуки с зелено-белым узором (плетеные, вязаные или тканые).

Я помню, как нас привели в какую-то комнату, и мы пели народные песни, это называлось вечером родины. Переход от серых рубашек к коричневым, говорит Бернхард, произошел как-то сам собой, во всяком случае, так мне запомнилось, я вдруг вместо серой стал носить коричневую рубашку, а вместо зелено-белого галстука черный шейный платок со светло-коричневым кожаным узлом. Вечера родины остались те же, те же были и народные песни, к ним, возможно, добавились кое-какие другие песни, во всяком случае, теперь уже об Австрии речи не было, говорили о Германском рейхе. А потом сразу появились эти кричаще-яркие черно-белые барабаны, барабанщики били по ним как сумасшедшие, появились фанфары и эти шпильманские процессии, фанфары звонко пели и к дюнам их вели, гласили слова их песни, хотя в Вене, естественно, никаких дюн не было.

По поводу слова дюны и по поводу других столь же странных слов я не делал тогда никаких выводов, говорит Бернхард.

И лагеря у них тоже со временем появились, в Гисхюбеле, летний лагерь с лагерными кострами и встречей восхода солнца, с линейками и равнениями на флаг, и руководитель процессии шпильманов носил на плечах красные с серебром погоны, ласточкины гнезда, с красно-серебряной бахромой, и резко выбрасывал вверх свой штандарт, была там и флейта, а он, Бернхард, бил в малый барабан.

Расскажи, о чем ты помнишь, просят дети, и Бернхард говорит, что может рассказать, например, о том, как в школе ему дали бумажный мешок, полный маленьких свастик из плотного картона, и поручили раскладывать их везде, где только можно, и тогда он пошел по Шенбруннерштрассе и стал рассыпать маленькие свастики по тротуару.

Одна дама, которая дружила с родителями Бернхарда, госпожа Русичка, увидела его из окна за этим занятием. Что ты там делаешь? — крикнула она, он посмотрел на нее и ответил, что разбрасывает свастики. Что за чепуха! — сказала госпожа Русичка, она тогда очень рассердилась. Иди-ка лучше домой и делай уроки.

Тогда я крикнул в ответ, что не знаю, что мне еще делать с этими свастиками, ведь мой отец сказал, что, так или иначе, процесс уже не остановить.

А больше ты ничего не помнишь? — спрашивают дети. Нет, говорит Бернхард, связные воспоминания начинаются гораздо позже. А из тех времен помню, например, случай, когда мой дядя, старший брат отца, сказал в трактире: Геринг — зажравшаяся свинья. Почти сразу после этого дядю забрали и посадили в тюрьму. К счастью, говорит Бернхард, другой брат отца знал крейсляйтера и пошел к нему, чтобы попросить за брата, который, ясное дело, был немного подшофе, когда произнес опасные для жизни слова по поводу рейхсфельдмаршала. Крейсляйтер по дружбе сделал поблажку, и дядю отпустили, наказав лишь денежным штрафом.

Если бы мой дядя Пепи не знал крейсляйтера, говорит Бернхард, дядя Адольф, который так отозвался о Геринге, пропал бы без вести.

Его бы, наверное, отвезли в концлагерь, а оттуда он бы уж наверняка не вернулся живым.

В апреле 1938 года наблюдались солнечные пятна, их можно было разглядеть невооруженным глазом через затемненное стекло.

Венский «Церковный листок молодежи» направил гауляйтеру Бюркелю письмо, в котором ответственный за переписку сообщал, что он собирается опубликовать призыв к молитве, обращенной к детям Вены, текст молитвы предполагался следующий: Боже милостивый, благослови наш великий Германский рейх и нашего фюрера!

В высших учебных заведениях Вены из-за опасности влияния чуждой крови все студенты обязаны были заявить о своей расовой принадлежности.

Во всех народных и частных школах занятия уже согласовывались с духом великого Германского рейха. Во всех классных комнатах висели портреты фюрера, обязательным было и гитлеровское приветствие.

В местечке Лаа на Тайе на колокольню местной церкви повесили первый колокол Адольфа Гитлера.

В Брюнне опубликовали сообщение о предписаниях по затемнению во время воздушных налетов — для защиты гражданского населения. Нарушения карались штрафом до 100 тысяч крон или тюремным заключением до шести месяцев.

Боксер Макс Шмелинг одерживал победу за победой, в аэропорту «Берлин-Темпельхоф» приземлился первый пассажирский самолет из Багдада.

Дамы носили узкие, однобортные весенние пальто на пуговицах, самым модным цветом был серый, в моду вошли также юбки со складками впереди и узкие отложные воротнички, вечерние платья шили из шелка, и складки на них начинались только ниже колена. Женщина, желающая выглядеть модно, носила маленькую круглую шляпку, слегка сдвинутую на висок. Основной цвет для платьев и блузок был коричневый.

Девятнадцатого мая чехи устроили демонстрацию перед Немецким домом в Брюнне, где в этот момент проходило собрание Партии судетских немцев, в собрании участвовало около 5 тысяч человек.

На южноморавском окружном празднике гимнастов в Дюрнхольце в воскресенье, 26 июня, в великолепный летний солнечный день собралось 6 500 южноморавских гимнастов и гимнасток.

Чехословацкое правительство одобрило проведение с 1 по 4 июля праздника всех немцев в Комотау. (Еловые ветки и дубовые венки украшали дома, а солнце золотило своими лучами федеральные гербы, которые сияли на стенах домов.)

Летние шляпы у дам были светлые, с большими полями, по возможности из панамской соломки. Лиф на летних платьях был облегающим, похожим на корсет, причем мягкие складки подчеркивали приятные округлости женской груди.

В четверг, 2,1 июля, венцы Харьер и Каспарик и мюнхенцы Ферг и Хек двумя отдельными связками начали подъем по северной стене горы Айгер. В воскресенье, около полудня, они достигли вершины, в воскресенье же, 24 июля, начался большой немецкий праздник гимнастов и спортсменов в Бреслау.

150 тысяч гимнастов и гимнасток маршем прошли мимо Гитлера.

Западные державы советовали чехословацкому правительству согласиться на дальнейшие компромиссы с СДП. В районе Словакии пролились катастрофические обильные дожди, которые привели к наводнениям.

В кинотеатрах шли фильмы Гора зовет с Луисом Тренкером в главной роли, Тигр из Эшнапура с Ла Яна и Странствующий народ с Иреной фон Майендорф, кинокомпания Тобис запланировала фильм с Эмилем Яннингсом в роли Роберта Коха, Марлен Дитрих потребовала от правительства Соединенных Штатов возвращения 6 400 фунтов, которые с нее незаконно востребовали в качестве налога после премьеры фильма Орган на Троицу, повсюду стали петь шлягер Песенку простую я сыграю тебе, чтоб твое сердечко взять навеки себе, себе. Урожай пшеницы превзошел все ожидания.

В Германии объявили запрет на профессиональную деятельность для врачей еврейской национальности, от них требовали переквалификации на другие профессии.

В Нюрнберге снесли синагогу.

В своей речи, произнесенной 27 июля в Верхней палате парламента в Лондоне и посвященной Чехословакии, лорд Галлифакс сказал: я понимаю, что изменения справедливы и необходимы.

По-моему, то лето 1938 года, лето с тропическими температурами, ничем особенно не отличалось для Анни от других, пережитых ею раньше. Но два важных события все-таки остались в памяти: велосипед, подаренный отцом на девятилетие, Анни очень долго ждала его и после операции на гландах (разумеется, в Вене!) наконец получила (хорошо, что ты не хнычешь, это было бы позором для такой большой девочки), и во-вторых, Анни научилась прыгать в воду вниз головой с бортика бассейна в Мэриш-Трюбау, где она летом 1938 года провела несколько недель во время каникул. Подними руки вверх, вытянись, стой прямо, нет, коленки нельзя подгибать, так, теперь просто падай вперед.

Анни не смела показать, что боится, она не отваживалась возразить, оно поднимала руки, распрямляла колени и падала в воду. За это ее похвалил один господин, которого звали доктор Брух, это был как раз тот человек, который в 1914 году на вокзале Мэриш-Трюбау утверждал, что вся эта карусель через месяц кончится.

Собственный велосипед сделал Анни более независимой, безупречное умение прыгать в воду несколько позже сослужило ей хорошую службу, когда всем, у кого не было светлых волос и голубых глаз, приходилось быть жесткими, как подошва, и твердыми, как крупповская сталь. Ребенок, который недостаточно быстро бегал, недостаточно высоко и далеко прыгал и не мог кинуть метательный мяч на достаточное расстояние, должен был, по меньшей мере, уметь смело прыгнуть в бассейн вниз головой.

(Ты преувеличиваешь, говорит Бернхард, до этого дело не доходило. Я знаю, говорю я, что все было именно так.)

Помимо велосипеда и ныряния, в жизни Анни и всей семьи этим летом не случилось ничего особенного, разве что вишни поспели гораздо раньше, чем в другие годы, стояла почти тропическая жара, погода на каникулах была такая, о которой мечтают девятилетние девочки, проводящие июль и август в бассейнах.

Но, правда, и в Б. то и дело случались циклоны, они приносили ненастье, ручей глубиной всего в несколько сантиметров, мирно журчавший между откосов, выходил из берегов, пожарные откачивали воду из подвалов близлежащих домов, но настоящие стихийные бедствия обрушивались все-таки на другие местности: из Польши, из Северной Англии, из Словакии приходили сообщения об опустошительных наводнениях, словацкий курортный город Треншин-Теплиц был почти полностью залит водой, озеро Бодензее вышло из берегов, да и в соседнем городке Цнайме подвалы домов и даже жилые помещения на первых этажах были затоплены потоками воды. Все эти события никак не повлияли на каникулы Анни, она ездила на своем велосипеде в окрестные деревни, играла с подругами, прыгала со скакалкой, лежала в купальне и наблюдала за головастиками, которые медленно превращались в маленьких жаб, наконец ей позволили на несколько недель съездить в Мэриш-Трюбау.

Что еще произошло в том пылающем, потрясшем своей жарой все страны Европы августе? Землетрясение в Греции, воздушные катастрофы, несчастный случай на одном из рудников в Эрцгебирге, ураганы в Англии, скот, убитый ударами молнии, и даже несколько человеческих жертв.

Молодая Датская пловчиха Дженни Каммерсгард за сорок часов пересекла Балтийское море от Гьедсена до Варнемюнде. Известный немецкий яхтсмен капитан Шлимбах стартовал из Гамбурга на яхте Штертебекер IV к острову Тринидад.

В среду, 10 августа, четырехмоторный самолет «FW20 °CONDOR» фирмы «Фокке-Вульф» стартовал в Берлинском аэропорту, совершая первый трансатлантический перелет в Северную Америку, в четверг он уже приземлился в Америке.

Японские летчики бомбардировали Кантон, испанские летчики бомбардировали Валенсию, в Иерусалиме одиннадцатилетнюю девочку обвинили в том, будто она, бросив пятнадцатикилограммовую бомбу, убила восемьдесят арабов; и хотя было ясно, что бомбу такого веса девочка не могла бы даже поднять, она предстала перед военным трибуналом.

В Англии чиновники протестовали против губной помады и коротких юбок на службе. Они говорили, что мужчине невозможно сконцентрироваться на работе, если у машинистки, которая печатает под диктовку, накрашенные губы, напудренные щеки и лак на ногтях.

В этом необычайно жарком августе напряженная ситуация между Россией и Японией обострилась и начала вызывать тревогу, немецкие маневры и проводящиеся в их рамках глобальные перемещения войск внушали беспокойство международной общественности. Но немецкая пресса подчеркнула, что третий рейх не собирается устраивать ни демонстраций на границе, ни показательных маневров. Военный листок Немецкое сопротивление обозначил 1938 год как год маленьких маневров. Только в 1941 году в Германии пройдут всеобщие маневры с призывом всего личного состава армии.

В этом пылающем от жары августе английский лорд Вальтер Рансимен, виконт Доксфорд, род. в Южном Шилдсе 19.11.1870, политический деятель, член нижней палаты и министр, предпринял ознакомительную поездку по чехословацким областям, населенным судетскими немцами. 3 августа в 13 часов 58 минут он прибыл в Прагу. В воскресенье перед его отъездом в Англию в церкви Св. Троицы в Коусе (морской порт на северном побережье южноанглийского острова Уайт, с популярными пляжами и оживленным прибрежным судоходством) отслужили мессу за удачный исход миссии и за обеспечение мира в Чехословакии. Дейли Геральд озаглавила в тот день свою передовицу Пожелаем удачи.

Информация, собранная лордом во время поездки, внесла свой вклад в подготовку материалов для соглашения, подписанного 29 сентября в Мюнхене государственными деятелями Гитлером, Чемберленом, Муссолини и Даладье и направленного на разрешение чехословацкого вопроса.

Малышка Анни провела в августе некоторое время у своих дедушки и бабушки в Мэриш-Трюбау, овладела искусством прыгать в воду вниз головой в бассейне недалеко от теннисных кортов, потом поехала с родителями на курорт Уллерсдорф, где они и раньше часто бывали; на этот раз они провели здесь несколько дней.

(Тогда, говорит отец, как раз, когда мы были в Уллерсдорфе, лорд Рансимен поехал туда. Я обращаюсь к малышке Анни и прошу ее вспомнить. У Анни осталось множество воспоминаний об Уллерсдорфе, но среди них нет никакого лорда Рансимена.)

Однажды, в сентябре 1938 года, когда занятия в школе уже начались, Анни захотела пойти в один магазинчик, который был в нескольких минутах ходу от дома, чтобы купить на сэкономленные деньги леденцов. Мать запретила ей выходить, сказав, что на улице сейчас опасно, в городе солдаты, чужие солдаты, может быть, они Анни ничего и не сделают, но она, мама, хочет, чтобы Анни оставалась дома. Анни, несмотря на это, тайком вышла из дома, увидела солдат, прошла мимо них, они разговаривали друг с другом по-чешски, Анни купила леденцы и вернулась домой, живая и невредимая.

Вечером того же дня мать быстро и молча упаковала чемодан. Куда мы едем? — спросила Анни, но мама не ответила. Этой же ночью они уехали в Вену.

Позже я узнала, отец был офицером запаса чехословацкой армии, он получил приказ о призыве и очень испугался. Испугался? Чего? Необходимости стрелять в людей. Но ведь он был всего лишь врачом санитарной службы? Да, верно. Но в тот момент, когда он держал в руках повестку, он о таких нюансах не думал. Память о войне, обо всем, что он увидел и пережил на войне, обо всем, что ему довелось увидеть вместе с другими, еще крепко держалась в его голове. А война носилась в воздухе, самая ужасная из всех, гражданская война. Вероятно, он не боялся стрелять, он боялся увидеть, как граждане одного государства будут стрелять в своих же сограждан. Я раздумывал недолго, говорит отец, я просто решил уехать отсюда, убежать, через границу, туда, где меня не заберут на войну.

Вот так в сентябре 1938 года Анни очутилась в Вене. Это было в конце месяца.

Первое впечатление: аллеи, улицы, окаймленные высокими зелеными деревьями.

Второе впечатление: узкая улочка, в которой все дома казались на одно лицо, там жили железнодорожники, это был окраинный район Вены Флоридсдорф.

Во Флоридсдорфе жила тетя София, кузина бабушки Анны, которая часто приезжала в гости в Б., она всегда носила причудливые шляпы, которые мастерила сама. У нее мы поселились в крохотной комнатушке, и нельзя сказать, чтобы тетя пришла от нашего появления в бурный восторг.

Очень маленькая кухня, огромное дерево, которое высилось над домом, затеняя и без того темные и мрачные комнаты, — вот что осталось в памяти. Запомнилось также мрачное лицо старой тетки, которая не любила детей.

Отдайте ее в гитлерюгенд, сказала тетка Генриху и Валерии, там хорошо кормят, и у них там много развлечений. Ей, правда, еще всего девять лет, но, я думаю, ее возьмут.

Третье впечатление: множество девочек, все старше Анни, сидят в какой-то спартанского вида комнате и учат песню. Более или менее выучив текст и мелодию песни, они выходили на улицы предместий. Анни пела в полный голос: Направо и налево, направо и налево бросает взгляды старик-обыватель. Песня подходила к ритму шагов, громкая, зажигательная песня. Мы идем только вперед. А что такое обыватель? — спросила Анни за ужином. Где ты это взяла? — спросила мать.

Анни спела песню.

Тетя засмеялась, а мать испуганно посмотрела на нее.

Вот тебе и результат, сказал Генрих Валерии, в такое время нельзя выпускать детей на улицу.