Пламенев. Книга III

Глава 10

Мильск я покинул с первыми лучами солнца, просочившись через только что распахнутые ворота в гуще ранних торговцев, пустых телег и сонных подмастерьев.

За спиной оставались сплетения интриг, приторный запах смерти в подвале и бесплодные мысли о вербовке. Впереди лежал только знакомый лес и долгая, но простая дорога, где проблемы решались силой ног и остротой слуха.

Я шел быстро, почти бежал равномерной, долгой рысцой, не тратя силы на спешку, но и не сбавляя темпа, подстраивая дыхание под ритм шагов. Снег в полях, не тронутый еще санями, хрустел под подошвами.

Изредка попадались припорошенные свежим снежком следы зайца или лисы. Я миновал опушку и углубился дальше: в более дикие, буреломные дебри.

То и дело останавливался, делал глубокий вдох, набирая воздух, и свистел — тем самым особым, пронзительным свистом, которому научил Вирра. Звук резал морозную, гулкую тишину леса и замирал, не встречая в ответ ни лая, ни шороха приближения.

Я шел дальше, то и дело меняя направление, петляя между сосен и елей, прислушиваясь к каждому хрусту ветки, к каждому скрипу дерева на морозе. Встало холодное зимнее солнце, потом наступил полдень, солнце начало клониться к закату, наконец пришли сумерки, а я всё продолжал искать.

Целый месяц я его не видел, не проверял. Волчонок, даже воспитанный человеком с самого рождения, не домашний щенок на цепи. Первобытные инстинкты, голод, скука могли взять верх над привязанностью.

Он мог уйти. Далеко. Искать свою, волчью стаю, свою собственную территорию, следуя зову крови. Или просто решить на каком-то зверином уровне, что тот странный двуногий, который кормил его своей соленой кровью, исчез навсегда, как исчезает добыча.

Я уже повернул было, чтобы начать выходить к опушке, решив обшарить соседний сектор завтра, как замер на месте. Уши, уже привыкшие к лесной тишине, уловили что-то на самой границе слуха.

Стремительный, тяжелый шорох. Шипение снега под крупными быстрыми лапами. Приближающееся сквозь густую еловую поросль и бурелом. Я резко, на полусогнутых ногах обернулся на звук, встав в легкую стойку готовности ко всему

Из-за заснеженной колючей еловой поросли, ломая нижние сухие ветки, выскочил Вирр. Но не тот волчонок, чуть больше крупной собаки, которого я оставил месяц назад. Это было другое существо. Существо уже почти метр в холке, если не больше.

Его ноги были длинными, жилистыми и еще немного неуклюжими, как у подростка, вымахавшего за лето. Лапы — огромными, непропорциональными телу, с уже явными волчьими когтями. Голова тоже казалась слишком большой для туловища, а уши торчали чуть обвисшими на кончиках лопухами.

В его облике читалась вся нескладность быстрого, почти взрывного роста. Но ни одна из этих деталей не имела теперь никакого значения перед одним подавляющим фактом: он был огромен и дик. По-настоящему дик. Густая черная шерсть вздыбилась на мощном загривке и вдоль хребта. Янтарные глаза были широко раскрыты, пасть приоткрыта, обнажая ряды белых, уже не щенячьих, а настоящих, длинных и острых волчьих клыков, влажно блестевших.

Он замер в пяти шагах, низко пригнув голову к земле, глядя прямо на меня, и издал низкое, вибрирующее, предупреждающее рычание, от которого по спине сами собой побежали мурашки. Это был не щенок. Это был молодой, но уже смертельно опасный, полноправный хищник.

Я замер, не двигаясь.

— Вирр? — произнес тихо, почти шепотом, но четко, растягивая имя.

Рычание оборвалось на полузвуке, будто перерезанное ножом. Его огромные, подвижные уши дрогнули, резко повернулись на звук моего голоса, ловя каждую вибрацию. Волк несколько раз моргнул. И тогда весь его вид, вся угрожающая поза переменились мгновенно, будто по щелчку. Опасность, дикость испарилась, как будто ее и не было.

Он странно, по-щенячьи, нелепо для своего нового размера отрывисто тявкнул и бросился вперед.

Среагировать, принять его правильно, я не успел. Он врезался в меня всей своей набранной массой, сбив с ног в глубокий холодный снег у подножия ели.

Тяжелое, горячее тело придавило грудь, шершавый влажный язык принялся лизать лицо, шею, руки с такой необузданной силой, будто пытался содрать кожу, стереть с меня все чужие запахи.

Он скулил, повизгивал, тыкался мокрым, холодным носом в лицо, виляя мощным хвостом так, что тот хлестал по снегу и по моим ногам, поднимая облака инея. От него пахло лесом, хвоей, мокрой звериной шерстью, прелыми листьями и чем-то безоговорочно своим — родным и диким одновременно.

Я лежал на спине в снегу, провалившись в сугроб, обнимая его мощную, дрожащую от безудержного возбуждения шею, и смеялся. Глупо, беззвучно, только сотрясаясь грудью, от души.

Все городские проблемы, все сложные расчеты, вся ярость на Ратникова — все это осталось где-то далеко, за пределами этого леса, за стеной.

Здесь, сейчас, было только это: колючий холод снега за шиворотом, горячее, пахнущее мясом дыхание на лице, шершавый язык на коже и простая животная радость от того, что меня помнят. Что меня ждали. Что связь, которую я создал с риском для себя, оказалась прочнее месяца разлуки.

Мы провели вместе весь остаток короткого зимнего дня и всю долгую, звездную ночь. Я развел небольшой, аккуратный костер, поделился с волчонком всей припасенной в дорогу сушеной говядиной.

Вирр ел жадно, урча глубоко в горле, прижимая лапой свой кусок ко мху, отрывая большие куски. Потом мы просто сидели у потрескивающего огня, отгоняющего морозную тьму. Он пристроился рядом: тяжело вздохнув, положил свою массивную теплую голову мне на колени и почти сразу заснул, посапывая носом, дергая во сне лапами.

Я гладил его по холке, чувствуя под ладонью упругий, растущий рельеф мышц, твердость костяка, и смотрел на яркие зимние звезды, пробивавшиеся сквозь черный узор ветвей кедра.

Никаких мыслей о бандах, о деньгах, о целях, о смертях. Только тишина, прерываемая треском углей, и глубокий, первобытный покой.

Утром, когда солнце только тронуло розовым верхушки самых высоких сосен, пришло время уходить. Вирр проснулся моментально, как только я пошевелился, убрав руку.

Встал, отряхнулся — снег слетел с его шерсти облачком.

— Мне нужно назад, — сказал ему тихо, почесывая за основанием уха, где шерсть была особенно мягкой. — В город. Там… недоделанные дела. Но я вернусь. Скоро. Обещаю. Ты не уходи далеко отсюда. Оставайся где-то тут, недалеко. Понимаешь меня?

Он ткнулся носом мне в ладонь, потом облизал ее длинным языком, как бы ставя печать. Казалось, он понимал. Не слова конечно, но интонацию, серьезность и грусть в голосе, жест прощания.

Волчонок не пытался следовать за мной, когда я, отряхнувшись, тронулся в обратный путь, лишь сел на краю поляны, поднял морду к светлеющему небу и завыл. Долгий, чистый, тоскливый звук, который проводил меня и долго еще висел в морозном воздухе, смешиваясь со скрипом снега под ногами.

Я вернулся в Мильск. У ворот, по уже сложившейся странной, необъяснимой традиции, купил у того же уличного торговца леденец на палочке — красно-белый, полосатый, липкий и приторный.

Рассасывая его, почти бесцельно бродил по ожившим улочкам. Ноги несли меня сами, пока ум, отдохнувший в лесу, снова, уже без надрыва и злости, возвращался к нерешенной задаче, как к неразгрызаемому ореху.

Общая цель. Что может сплотить одиночек, у которых нет ничего общего, кроме силы? Ни одна вменяемая идея не приходила. Абсолютно никакая.

И тогда я заметил, что ноги снова принесли меня к Академии Топтыгиных. На этот раз пришел гораздо раньше, чем в прошлый. Учебный день только начинался.

К высоким чугунным воротам академии со всех сторон стекались ученики: молодые люди и девушки в хорошей, теплой, часто форменной одежде, с кожаными сумками и свертками под мышкой, с книгами в руках. Их лица, розовые от мороза, были оживленными, они переговаривались, смеялись звонко, образовывая небольшие группки.

Я отступил в глубокую тень чужого подъезда напротив, прислонился спиной к ледяной каменной стене и наблюдал, бездумно облизывая сладкий, тающий леденец, чувствуя, как сахар щиплет язык.

И вот тогда я увидел его.

Федю.

Он шел один, по самому краю тротуара, в стороне от всех, будто старался быть как можно незаметнее, слиться со стеной. Я бы не узнал его с первого взгляда, если бы не въевшаяся в память, чуть развалистая, с легкой косолапостью походка, которую не могла скрыть даже эта… эта тень, в которую он превратился, страшно, до неузнаваемости похудев.

Щеки впали, обтягивая скулы, глаза глубоко ушли в темные, синюшные круги, будто он не спал неделями. Когда-то крепкая, коренастая фигура теперь казалась хрупкой и сгорбленной, будто невидимый, но страшный по весу груз давил ему на плечи, заставляя сутулиться.

Он не смотрел по сторонам, не поднимал головы. Его взгляд был прикован к серому тротуару. В нем не осталось и следа той наглой, порочной жестокости, что была в деревне. Не было даже привычной озлобленности. Лишь усталая, безразличная покорность.

Я смотрел на него не отрываясь, и во рту вдруг стало горько и противно от приторно-сладкого вкуса леденца. Мне не было жалко Федю. Совсем. Ни капли. Он это заслужил.

Заслужил каждым своим издевательством, каждым ударом, каждой подлой выходкой. Мир, в который он так слепо и жестоко стремился, который превозносил над всем деревенским, взял его, вошедшего через подлый донос, и медленно, но неумолимо перемолол в труху.

И теперь он был здесь — жалкий, разбитый, одинокий, всеми отвергнутый кусок былой злобы. Таков был его выбор. Его путь. И таков был его закономерный, логичный конец.

Я проводил глазами Федю и еще несколько минут стоял в тени подъезда, наблюдая, как последние ученики скрывались за тяжелыми дубовыми дверями академии. А потом заметил ее.

Фая шла с другой стороны площади. Не одна, а в небольшой компании: две девушки в таких же добротных шубках, как у нее. Они о чем-то оживленно болтали, смеялись, как и в прошлый мой визит сюда. У нее все было в порядке. Но не только это привлекло мое внимание.

Я рефлекторно сузил глаза, активируя духовное зрение. Внутри нее, четко и ярко, горели Духовные Вены. Не те скупые ручейки, что пульсировали в ней на плацу в деревне во время нашего боя. Это была развитая, разветвленная сеть, похожая на корневую систему мощного дерева.

Каналы пульсировали ровным уверенным светом, от центра груди расходясь к конечностям. Средняя стадия. Твердая, стабильная средняя стадия Вен Духа. Всего за несколько месяцев.

Для такой юной девушки, в академии, где, как я понимал, имелось много конкурентов из магических семей, у которых гораздо больше ресурсов, — это был поразительный результат.

В этот самый момент, как будто почувствовав мой прошедший через мир Духа взгляд, Фая резко повернула голову. Ее глаза метнулись по площади, изучив толпу прохожих, и на секунду зацепились за мою фигуру, стоящую в глубокой тени подъезда.

Ее улыбка не пропала, но в глазах мелькнуло мгновенное, чистое удивление. Она что-то коротко сказала своим спутницам и, оставив их у ворот академии, быстрыми легкими шагами направилась ко мне через мощеную площадь.

Убегать или притворяться, что не узнал, не имело смысла. Да и не хотелось. Я вышел из тени навстречу, выбросив палочку от леденца в желоб водостока.

Она остановилась в двух шагах, ее взгляд пробежал по моему лицу, скользнул по рваной, не по сезону легкой рубахе, торчащей из-под старой куртки.

— Саша, — улыбнулась она. — Ты в городе. Хорошо выглядишь.

— Ага, — подтвердил, кивнув. — Ты тоже хорошо выглядишь. Твои опасения, похоже, не оправдались. И прогресс Духа чувствуется.

Она чуть выпрямилась, плечи расправились, в позе появилась легкая, естественная гордость, но без былой надменности.

— Спасибо. Академия дает много. Преподаватели серьезные. И практика, конечно. По расписанию и сверхурочно. А ты как? — Ее взгляд снова стал оценивающим. — Выглядишь… крепче. Сильнее. Освоившимся. Значит, твои дела тоже идут вверх?

— Не жалуюсь, — ответил я, используя ее же словесную формулу. — Нашел свое место. Но это долгая история.

Фая кивнула, и на ее лице, вокруг глаз, проявилось едва заметное облегчение. Она явно боялась, что мое появление, как камень, брошенный в тихий пруд, как-то всколыхнет прошлое, навлечет на семью новые неудобные вопросы от Топтыгиных или их прислуги.

— Понятно, — сказала она. — У меня сейчас занятия. Но… если у тебя есть время… — Она запнулась, брови слегка сдвинулись, будто сама удивлялась своему предложению. — Может, встретимся вечером? Здесь, на этом же месте? После шести, когда стемнеет окончательно. Можно погулять, поговорить. Без лишних глаз и ушей.

Я подумал секунду. Риск? Безусловно. Но мне хотелось узнать, как дела у нее, у тети Кати с дядей Севой. Странно, но, покинув деревню, откуда мечтал сбежать, я начал то и дело возвращаться туда мысленно, и воспоминания накатывали исключительно положительные.

— Договорились. После шести буду здесь.

Она кивнула, развернулась и побежала догонять своих друзей, дожидавшихся ее у ворот академии с любопытными взглядами. Я смотрел вслед, пока ее шубка не скрылась из виду, а потом повернулся и пошел прочь с площади, растворяясь в утреннем потоке людей.

Следующей остановкой стала квартира Червина. Поднялся по темной лестнице, отпер дверь своим ключом. Нашел в оговоренном месте пачку кредитных билетов, оставленную мне на «бытовые нужды».

Червин дал двести пятьдесят рублей — приличную сумму. Я из этого взял сто. Потом подошел к мутному зеркалу в прихожей. В нем отразился мускулистый, сухой, с резкими скулами и загорелой даже зимой кожей парень.

Под тонкой курткой, которую я носил еще осенью, купив на деньги с какого-то из боев, на мне были простая рубаха и холщовые штаны. Это в мороз под минус пятнадцать, да еще и после вчерашнего снегопада!

Мое тело, прошедшее через Кровь и начавшее Плоть Духа, почти не чувствовало холода. Внутреннее тепло и укрепленные, насыщенные энергией ткани держали температуру.

Но так ходить — значило привлекать ненужное внимание. Я это понял после того, как увидел кучу учеников академии в полушубках, бушлатах и бекешах. А мне это было не нужно.

Так что отправился в торговые ряды. Не в самые дорогие лавки с витринами и бронзовыми вывесками, но и не на толкучку. Выбрал неприметную лавку с простой, но крепкой одеждой для ремесленников и мелких служащих.

Организовал себе сапоги с меховой оторочкой, плотные шерстяные штаны, несколько новых рубах — потолще и потеплее. И наконец, тонкий, но очень плотный, из дубленой овчины тулуп. До колен, без лишних вышивок или меховых оторочек, он оказался на удивление удобным и совсем не сковывал плечи.

Отсчитал деньги, получил свою покупку и переоделся прямо в задней комнатке лавки, за грубой ситцевой занавеской. Свернул старую одежду в тугой узелок. Новые штаны мягко облегали ноги, сапоги уверенно стояли на земле. Тулуп лег на плечи, как вторая кожа.

Я взглянул на свое отражение в осколке зеркала, висевшем на стене. Теперь я выглядел как обычный, небогатый, но одетый по погоде и по делу горожанин. Рабочий, подмастерье, мелкий служащий. Ничего особенного. То, что нужно.

Оставшуюся часть дня я провел в пустой квартире Червина, тренируясь. Не прорывался к новым, непокоренным позам из третьей главы, а отрабатывал то, что уже освоил: первые семь позиций.

Добивался не силы, а точности. Плавности и скорости в переходах. Работал медленно, вдумчиво, заставляя мышцы запоминать каждое микродвижение, каждый поворот сустава, синхронизируя их с внутренним течением Духа по прокачанным каналам Крови и вновь открывающимся путям Плоти.

Работал, пока бедра и пресс не начали гореть знакомым ровным огнем, а сознание не очистилось от шелухи мыслей о Ратникове, банде, долгах и прошлом. Пилюли не принимал — нужно было дать телу усвоить предыдущие скачки, уплотнить фундамент.

Когда за окном в разрывах между крышами начало смеркаться, я прекратил. Подошел к умывальнику, плеснул на лицо и шею ледяной воды из кувшина, смывая пот и напряжение. Вытерся жестким полотенцем, снова оделся, надел новый тулуп, зашнуровал его. Проверил, на месте ли ключ от квартиры и тот самый, черный, от банковской ячейки, во внутреннем кармане.

Пришла пора встретиться и поговорить с сестрой.