Пламенев. Книга III

Глава 18

Первые секунды после того, как волки скрылись в лесу, прошли в странном, затянувшемся оцепенении. Люди стояли, прислонившись к бревнам или просто уставившись в темноту, словно не веря, что это кончилось.

Потом гул голосов начал нарастать, как приливная волна: сначала тихий, потом все громче и громче. Меня, успевшего подскочить к Севе и поднять его, еще немного дезориентированного, на ноги, обступили со всех сторон.

Дружинники — их лица были бледными и осунувшимися от усталости, но глаза горели возбуждением и почти суеверным восторгом. Наши бойцы: Григорий, вытирающий окровавленную пику о штанину, невозмутимый Кузьмич, другие — с гримасами, в которых читалось и облегчение, и дикое, неподдельное удивление.

И, что стало для меня неожиданностью, трое человек со стороны Ратникова — те, кто бросился на стену, когда я прикрикнул на всех, вернувшись с той стороны частокола. Они стояли чуть поодаль, но тоже смотрели на меня с уважением, восхищением и искренним интересом.

— Ну ты даешь! — хрипло, с одышкой рассмеялся один из дружинников, толстый бородач с почему-то голой до плеча рукой.

— Безбашенный черт, — покачал головой Клим, и в его сдавленном голосе звучало явное одобрение.

— А как он того… хрясть! — молодой парень из дружины показывал жестами, его руки все еще мелко дрожали от возбуждения. — Раз — и ноги нет! И второй… язык ему, что ли, вырвал, да? Это ж как надо, какая хватка!

Больше всего говорил, разумеется, Сева. Осознав, что произошло, и окончательно успокоившись, он накинулся на меня с объятьями, которые я не посмел не принять, а потом еще долго, не обращая внимания на слова остальных, благодарил меня, тряся за руку.

Похвалы, вопросы, восторженные и испуганные взгляды — все это лилось на меня густым, горячим, почти осязаемым потоком. Я стоял, опершись о поднятый с земли все ее окровавленный колун, и чувствовал себя… непривычно спокойно.

Не так, как после того боя с Костей в ангаре, когда внутри все колотилось от ощущения незаслуженности похвал и неуместности меня самого в окружении людей. К глубокой физической усталости, слабому, приятному дрожанию в налитых кровью мышцах рук и ног от выброса силы прибавилась странная, глубокая удовлетворенность.

Я сделал то, что задумал. Не для показухи, не для аплодисментов. Для дела. Для проверки себя и оружия.

И это сработало. Звери бежали. Стена, пусть и поврежденная, устояла. Люди, которые минуту назад подрагивали от страха, теперь смотрели на меня не как на мальчишку-выскочку, а как на того, кто может решить проблему. Самой жестокой и прямой ценой.

Я коротко кивал, односложно отвечал «было дело», «повезло», улыбался скупой, но искренней улыбкой, чувствуя, как трескается от движений мышц лица тонкая корочка волчьей крови на коже. Но в то же время одним глазом я уже искал в толпе Марка.

Нашел его быстро. Он стоял в стороне, у самого края разрушенной секции частокола, и о чем-то негромко, но жестко говорил с хозяином постоялого двора. Хозяин жестикулировал, его рыжая борода тряслась. Он явно был взволнован и благодарен, однако при этом было в нем заметно и нежелание, и недовольство.

Марк слушал его, скрестив руки на груди, и его лицо в прыгающем, тусклом свете факелов и жаровен было непроницаемым, а реплики короткими и сухими. Этому он явно научился у Червина.

При этом его взгляд время от времени, будто невзначай, скользил в мою сторону, и в нем не было ни восхищения, ни даже простого одобрения. Лишь холодное, сдержанное недовольство. Как у строгого отца, увидевшего, что сын полез на самое высокое дерево.

Этого взгляда было достаточно. Я поднял руку — не ту, что была в крови, а чистую, призывая к тишине. Шум поутих не сразу: кто-то еще что-то выкрикнул, но постепенно все замолчали, ожидая моих слов.

— Достаточно! — сказал коротко, и голос мой прозвучал ровно и громко, без следа неловкости. — Похвалу я принял, но сражался не один. Вы все тоже хорошо постарались и заслуживаете одобрения не меньше. Спасибо всем, кто держал строй. Но стена проломлена. Эти твари могут вернуться. Или другие придут на запах крови. Так что надо восстанавливать то, что сломали волки. Нам уходить с рассветом, потому многого не ждите — еще надо отдохнуть перед дорогой., Но мы поможем чем сможем. Да⁈

В ответ раздался немного нестройный гул одобрения, и люди начали расходиться, ворча. Кто-то вздохнул устало, но никто не стал спорить. Приказ был разумен, и прозвучал он уже с тем авторитетом, который только что был заработан.

Дружинники потянулись к месту пролома, наши бойцы — за ними, но без особого энтузиазма. Было понятно, что они отправятся спать через полчаса-час, но и этого времени должно хватить, чтобы оказать местным достаточную помощь.

Я подошел к Марку и хозяину. Хозяин, увидев меня, сразу прервал свой монолог и схватил мою правую руку в свои здоровенные потные, мозолистые лапы.

— Молодец, парень! Огромное человеческое спасибо! — тут он поймал взгляд Марка, пристальный и не слишком довольный, и тут же перешел на чуть более официальный тон: — Кхм… без вас… молодой человек, нам бы пришлось куда хуже. Даже не знаю, чем бы кончилось дело. Давно на нас такие стаи не нападали. Ночлег, как и обещал, всем защитникам — задарма! И тебе… вам, — он снова потряс мою руку, его лицо сияло искренней, пусть и немного испуганной благодарностью, — вам отдельное спасибо! Что хочешь — проси!

Я кивнул, стараясь не морщиться от запаха дешевого табака и перегара, и высвободил руку.

— Не за что. Защищали общее дело. Ваш двор — наша ночевка. Все по-честному.

Хозяин еще раз энергично кивнул и, что-то бормоча про «боевых ребят», пошел распоряжаться по поводу срочного ремонта, крича на своих людей. Мы остались с Марком вдвоем. Он не смотрел на меня. Смотрел в ту самую темноту леса, откуда пришли и куда ушли волки, его профиль был резок и неподвижен.

— Горячий, — произнес он тихо, так тихо, что слова едва долетели до меня сквозь гомон работающих людей и лязг инструментов. — Безбашенный. И до чертиков неразумный.

Я молчал, давая ему выговориться, зная, что это нужно и ему, и мне.

— Сперва вниз прыгаешь — один против целой стаи, будто ты не человек, а берсерк какой. Потом, в пылу, последнее оружие кидаешь, оставляешь себя беззащитным. Удачей одной слепой от смерти отделался. А если бы не повезло? Если бы один из тех, что остались в стороне, дорогу тебе перерезал, пока ты с двумя другими возился? Или если бы через тот пролом два Зверя полезло, а ты без оружия? — Он наконец повернул ко мне голову. Его глаза в отблесках огня казались узкими, холодными щелочками. — Ты — сын Червина. На тебя смотрят. Не только наши, но и его люди, — Марк едва заметно, только движением век, указал в сторону дальнего барака, где расположились люди Ратникова, не ставшие принимать участие в починке стены. — Если ты сгинешь в первой же глупой, ненужной стычке из-за бравады и удали, что я скажу главе? Что его надежда, его ставка, его наследник полез на рожон из-за волчьей стаи у какого-то придорожного притона? Что я позволил тебе это?

Он выдохнул, и в его долгом выдохе звучала усталость не от боя, а от груза ответственности, от необходимости думать на шаги вперед в этой сложной игре.

— Авторитет, настоящий, не завоюешь одной удалью. Его завоевывают умом. Расчетом. Умением держать себя в руках, когда другие теряют голову. А не бросаться в драку, как пьяный мастеровой, которому показалось, что его задели.

Я выслушал все. Каждое слово. Потом спросил так же тихо, чтобы наши голоса не унеслись дальше этого угла:

— А если бы я не прыгнул? Если бы стоял тут, на стене, и тыкал пикой, как все остальные, стараясь не выделяться? Смог бы я завоевать их расположение, настоящее уважение, веру в меня? Не в сына Червина. В меня самого. В Александра. Если бы я вел себя тише воды, ниже травы, слушался во всем старших и ничем не выделялся, кроме имени?

Марк нахмурился, его морщины вокруг глаз стали еще глубже.

— Конечно смог бы. Со временем. Силу свою покажешь в нужный, правильный момент на основном задании, голову проявишь в планировании…

— Когда? — перебил я его, и мой голос прозвучал резче, суше, чем планировал. — Через год? Через три? Если даже я это понял, то ты не можешь не знать и не понимать. Власть в банде, влияние, люди — все это утекает к Ратникову. Капля за каплей. Через год, максимум два, отец останется пустой ширмой, если вообще останется в живых. А значит, у меня нет года. Мне нужно, чтобы на меня смотрели уже сейчас. Не как на пай-мальчика, которого папаша выдвинул потешить самолюбие. А как на того, кто не боится прыгнуть вниз, когда другие дрожат на стене. Кто может принять жесткое, даже безумное решение и взять на себя весь риск и всю вину. Да, это было безрассудно. Да, я мог погибнуть. Но это сработало. И теперь те, кто были с Ратниковым, смотрят на меня и думают, а не просто игнорируют. А те, кто с нами — они не просто исполняют приказ или надеются на кровь Червина. Они начинают верить, что за мной тоже можно идти.

Марк смотрел на меня еще несколько секунд. Потом медленно, тяжело, будто сбрасывая с плеч невидимую ношу, вздохнул, и напряжение в его широких, привыкших к нагрузке плечах спало, стало обычной усталостью.

— Ладно, — сказал он, и в голосе уже не было жесткого упрека или скрытой угрозы. — Твоя правда в главном. Ждать, высиживать, притираться — некогда. Ставки слишком высоки, а время утекает. Но в следующий раз, прежде чем на такое безрассудство, на такой чистый риск пускаться — посоветуйся. Хотя бы для виду. Чтобы я знал, куда прыгать тебя вытаскивать, если что. Или кого хоронить и какую историю сочинять для твоего отца.

— Постараюсь, — ответил я, ощущая, как холодный воздух щиплет губы. — Но учти: волки или кто там еще встанет на пути не станут ждать, когда я прибегу к тебе советоваться. И ждать моего решения тоже не будут.

Марк фыркнул коротко, сухо, но это уже было почти с одобрением, с признанием моей правоты. Инцидент был исчерпан, урок дан, позиции обозначены. Он кивнул в сторону темных, подсвеченных окнами бараков.

— Иди спать. Захвати хоть пару часов. Завтра тяжелый переход, и на коне ты должен держаться не хуже, чем твоя рука на топорище. А я тут с хозяином разберусь по поводу трофеев.

Трофеи. Четыре волчьих туши, три из которых были убиты или добиты после моего прыжка, валялись у подножия стены темными, массивными кучами на снегу.

Когда я отошел, Марк и хозяин постоялого двора, ожидавший в сторонке, о чем-то быстро закончили договариваться, обменявшись парой сжатых фраз и крепким деловым рукопожатием.

Итог был следующим: три лучшие, непорченые шкуры — нашему отряду. Хозяину — все остальное: мясо, кости, когти, зубы, а также обязанность аккуратно снять, вычистить, выделать и подготовить шкуры к транспортировке за то время, пока мы будем в Морозовске и на обратном пути. Честный и практичный расклад.

Хозяин был явно доволен — мясо Зверя, даже волчье, стоило немалых денег на рынке, даже с учетом того, что использовали его лишь для одной цели — создания пилюль.

На следующее утро мы вышли затемно, как и планировали, в густом предрассветном тумане. Два последующих дня пути слились в однообразную, монотонную череду долгих часов в седле, коротких привалов на лютом морозе и ночевок в таких же, как прежде, укрепленных постоялых дворах.

Одна из ночевок прошла под серыми, неприветливыми стенами Валикамска — еще одного города вроде Мильска или Таранска, такого же занесенного снегом и пахнущего дымом. Никаких происшествий, никаких встреч со Зверями или людьми, готовыми напасть.

Дорога была пустынна, только изредка мы встречали неторопливые обозы с товарами или одиноких, кутающихся в тулупы всадников, которые при виде нашей многочисленной и хорошо вооруженной группы сторонились, уступая дорогу и избегая взглядов.

Люди в отряде теперь смотрели на меня иначе, и не только наши. Некоторые из ратниковских бойцов, те, что были попроще, теперь кивали мне при встрече коротким, почти незаметным движением головы. В их взглядах было уже не просто любопытство к «сынку Червина», а нечто вроде осторожного уважения.

Сева же добровольно стал кем-то вроде моего оруженосца: на привалах подносил воду, на постоялых дворах таскал вещи, ухаживал за Алым. Я пытался сказать, что это мне не нужно, как минимум потому, что привык все делать сам и мне было максимально неловко. Но он не хотел ничего слушать, каждый раз, как заведенный, повторяя, что если может отдать долг жизни хотя бы так, то сделает это.

Разговоров о той ночи у «Лесного Приюта» никто не затевал — по крайней мере, не при мне, — но эта история теперь висела в воздухе между нами, как общий опыт, который стал частью истории этого похода.

На третий день, ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к вершинам дальнего леса, впереди, за пологими холмами наконец показались высокие, могучие каменные стены и деревянные башни Морозовска. Город был в разы больше и внушительнее Мильска, дым из сотен труб стлался над ним густой серой пеленой, стоял постоянный низкий гул.

Но мы, как и в предыдущие разы, к главным воротам не пошли. Наш путь, оговоренный заранее, лежал к большому, хорошо укрепленному постоялому двору «У Мельника», стоявшему у самой дороги в двух верстах от городских стен.

Здесь мы и заночевали — в тесном, пропахшем дешевым табаком, потом и влажной шерстью бараке. Видимо, чтобы сэкономить с учетом более высоких цен в крупном городе. На сей раз Марк не стал выделять мне отдельного места или угла. Все спали вповалку на жестких нарах, плечом к плечу, и я был просто одним из многих, хоть и спал ближе к двери, где был свежий, холодный воздух.

Подъем на рассвете прошел по-деловому быстро и без лишних слов. Мы уже были в седлах, когда ворота Морозовска с далеким, приглушенным расстоянием скрежетом и лязгом открылись, и из них потянулся утренний оживленный поток: тяжелые возы с товарами, пешие люди с коробами за спинами, редкие, важные всадники.

Мы ждали, не подъезжая близко, наблюдая за этим потоком со стороны. Через полчаса из ворот выехало то, что мы ждали.

Пять тяжелых, крытых плотным серым брезентом телег на широких, прочных санных полозьях. Каждую тащила пара могучих, спокойных битюгов. Рядом с возницами на облучках сидели вооруженные люди — своя, наемная охрана купца. Но их было всего пятеро: по одному на каждую телегу, да и стадии их оставляли желать лучшего. Я быстро понял, что в бою на них полагаться не стоит и они тут скорее для видимости и числа, а не для реальной помощи.

Во главе небольшого, но ценного каравана ехал плотный, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти в дорогой, но не кричащей, а практичной одежде из толстого сукна и меха. С умными, быстрыми, все замечающими глазами.

Марк, Роман Романович и я, по едва заметному кивку Марка, направили своих лошадей ему навстречу, отъехав от основной группы наших бойцов. Остальные наши люди остались на месте, но уже в полной готовности: руки ближе к оружию, позы собранные.

— Гороховский? — спросил Марк без лишних церемоний, приветствий или улыбок.

— Точно так, — ответил мужчина. Его взгляд быстро и профессионально скользнул по нам троим, задержался на моем молодом лице чуть дольше, но без вопроса, только фиксируя факт. — А вы от Червина будете, правильно я понимаю?

— Правильно. Прислал в полном составе, как договаривались. Я — Марк, и вот, Роман, мы отвечаем за операцию. И также Александр Червин сопровождает нас для набора опыта. Конвой в полной готовности. Можем двигать хоть прямо сейчас.

Мужчина кивнул, его жесткие губы растянулись в коротком подобии улыбки. Он явно был доволен, что все идет четко по плану, без задержек.

— Отлично. Тогда не будем терять времени даром. Солнце встает — дорога ждет. — Мужчина обернулся и резко махнул рукой своим возницам: — Тронулись!

Телеги со скрипом полозьев и фырканьем лошадей тронулись с места, медленно разворачиваясь на утоптанной площадке. Наши бойцы, уже без отдельной команды, двинулись следом и быстро, отработанными движениями заняли свои позиции вокруг каравана: часть впереди, часть — плотным кольцом с боков, часть — сзади, прикрывая тыл.

Мы, трое старших, ехали прямо за мужчиной, который после завершения формальной части представился нам Ильей Алексеевичем, в самой голове растянувшейся колонны. Тяжелый, неповоротливый, но очень ценный обоз покатился по укатанной, уже знакомой дороге обратно в сторону Мильска.

Начался самый долгий и самый опасный отрезок пути: целая неделя (это в лучшем случае) с грузом, который пах большими деньгами и, как следствие, крахом для тех, кто его не довезет.