Пламенев. Книга III

Глава 17

Все мгновенно, как по мановению руки, изменилось. Спокойствие закончилось. Шаги на частоколе участились, превратились в бег, послышались резкие, отрывистые крики: «Стая Зверей! С запада! К оружию! Готовьтесь! К бойницам!»

Бросил колун в кожаные ножны за спиной одним движением, подбежал к ближайшей приставной лестнице, ведущей на стену, и взлетел по ней за два прыжка, отталкиваясь от ступеней носками. Деревянный настил под ногами дрогнул, заскрипел.

Стоявший рядом дружинник, молодой парень с пикой, вздрогнул, резко обернувшись и увидев меня, но тут же, узнав постояльца, махнул свободной рукой в сторону темного поля за стеной. Его лицо было бледным, глаза расширены.

— Смотри! Вон они!

Я посмотрел, куда он показывал. За снежным, освещенным луной полем у самой кромки леса метались быстрые, низкие, сливающиеся с землей тени. Волки.

Быстро пересчитал. Семь штук. Размером примерно с первого гигантского волка, что я задушил у входа в Берлогу в ночь встречи со Звездным. В их стремительных, мощных движениях читалась не просто звериная ярость, а холодный, хищный расчет.

В духовном зрении их тела горели алым свечением Духа, приблизительно как у человека на средней стадии Вен, а у нескольких, что бежали сзади, — на поздней. Не верхушка пищевой цепи, но серьезная угроза. В том числе и для дружинников постоялого двора, среди которых поздних стадий не было.

Внизу во дворе с грохотом распахнулась дверь главного, самого большого дома. Из нее, как медведь из берлоги, вывалился хозяин. Он был в одной длинной, до пят ночной рубахе, заляпанной чем-то темным, но в руках у него тускло поблескивал не просто топор, а мощный двуручный бердыш с длинным изогнутым лезвием.

Он сам находился на начальной стадии Вен и по тому, как держал свое оружие, можно было догадаться, что это не просто трактирщик или содержатель постоялого двора. Правда, огромное пузо недвусмысленно намекало, что, если у него и была какая-то специфичная предыстория, она явно осталась далеко в прошлом.

— Всем постояльцам, внимание! — рявкнул он громовым, перекрывающим шум голосом. — На двор бежит стая Зверей! Моя дружина держит оборону! Но полной безопасности не гарантирую! Если ворота проломят — отбиваемся всем миром, кто может держать оружие! Кто готов драться и может — выходите сейчас! Защитникам ночлег задарма и чарка наградная!

Его слова еще висели в морозном, колючем воздухе, а я уже развернулся и начал спускаться с лестницы обратно во двор. Решение пришло само. Не собираюсь отсиживаться. Мне нужно испытать колун по-настоящему.

Не на костяной кукле. Не в воображении. А на живом противнике, на том, что дышит, двигается и хочет тебя разорвать. И за этим стоял еще один расчет: проявить себя перед отрядом, перед этими людьми. Не словами, а делом.

Я двинулся к уже собиравшейся у главного входа вокруг хозяина небольшой группе людей, желавших принять участие в обороне постоялого двора. Хозяин увидел меня, и его густые, рыжие брови поползли вверх к волосам, а лицо выразило полное недоумение.

— Ты куда, пацан? — зарычал он, делая шаг навстречу. Его бердыш был опущен, но рука на древке сжалась. — Оглох, что ли? В здание! Быстро! Игрушки свои убери, не мешай!

Он махнул свободной рукой в сторону моего колуна, торчащего за спиной. Его лицо исказилось смесью раздражения, усталости, но при этом и искреннего, почти отеческого беспокойства.

Я ничего не ответил. Просто продолжил идти, вскоре присоединившись к группе добровольцев. Хозяин хотел сказать мне еще что-то, но тут из нашего барака быстрым, организованным потоком высыпало несколько человек — люди со стороны Червина.

Григорий, Сева и еще двое бойцов подошли быстро, без суеты, и встали чуть сзади и сбоку от меня, образовав плотную, немую стену. Их руки были на рукоятях оружия.

— Ты с кем так разговариваешь? — спросил Григорий тихо.

Сева подхватил:

— Это Александр Червин. Сын нашего главы. И если он вышел — значит, будет драться. И мы будем драться с ним.

Хозяин замер. Его взгляд метнулся от моего спокойного лица к суровым, непроницаемым физиономиям бойцов за моей спиной. Ситуация перевернулась в мгновение ока. Он стушевался, его огромная, бородатая голова слегка опустилась, плечи подались вперед.

— Прошу прощения… — выдохнул он, и в его хриплом голосе появилась вынужденная, почти официальная вежливость. — Значит, вы… хотите помочь отогнать этих тварей?

Медленно перевел взгляд с него на ту часть частокола, из-за которой все громче раздавался волчий вой. Потом посмотрел на стоящих сзади бойцов Червина. Марк, Кузьмич и еще двое из «моих» стояли у барака, ожидая моих слов. Бойцов со стороны Ратникова видно не было.

— Нет, — сказал я ясно, громко, чтобы слышали и дружинники, и наши, и, возможно, даже те, кто притаился за дверями бараков, — отгонять не хочу. Я хочу их убить. Всех! Готовьтесь к бою!

Спустя несколько секунд первый волк добрался до частокола. Он не пытался перепрыгнуть почти шестиметровую стену. Это было перебором даже для усиленного Духом тела Зверя, ведь помимо огромной силы он также был и куда крупнее и тяжелее обычных волков. Вместо этого он взял стену на таран.

Звук был оглушительным и гулким, как от удара бревна о бревно. Частокол содрогнулся, заскрипел. Бревна, скрепленные сыромятными ремнями, прогнулись, издали треск, но выдержали. Волк отскочил, приземлился на все четыре лапы и тут же приготовился к новому прыжку.

Марк пристально смотрел на меня. В его глазах не было страха, но была явная, тяжелая неохота. Рисковать своими людьми, расходовать силы и иметь не иллюзорный шанс получить ранения ради чужого постоялого двора — этого не было в задачах экспедиции.

Но помимо основной задачи у него наверняка была еще и дополнительная, лично от Червина: мое продвижение. А потому после секундного размышления он кивнул — коротко, почти незаметно.

— Слышали⁈ — его голос прорубился сквозь суматоху. — Всем вооружиться и на стены! Кузьмич, Клим, останьтесь внизу на случай прорыва ворот! Быстро, мать вашу!

Бойцы бросились к ближайшим лестницам.

Дружинники, вооруженные в основном длинными, но легкими пиками, тыкали вниз в налетающих на частокол волков, пытаясь попасть в уязвимые места. Но звери были быстры и осторожны. Они отскакивали от ударов, перебегали вдоль частокола, ища слабое место, стык бревен или участок, где защитников было меньше.

Я тоже попробовал, стоя на настиле рядом с молодым дружинником. Занес колун и рубанул вниз, перегнувшись через край стены, достав почти на два метра вниз, метясь в серую спину волка, который прыгал на стену прямо подо мной.

Но дистанция и положение были неудобными, я едва не потерял равновесие. А без переваливания через стену я не мог достать топором волков, они не прыгали настолько высоко.

Колун с глухим стуком врезался в бревно, оставив на нем глубокую, свежую зарубку, щепа отлетела в сторону. А волк был уже в двух шагах дальше, даже не заметив удара.

Я мог бы взять пику, как и остальные, но с пиками это, по сути, была бессмысленная, изматывающая игра в догонялки. Волки видели, где именно стояли люди. Они начинали свой разбег там, где стена была пуста. Но когда дружинники и наши бойцы с криками и проклятиями подбегали вдоль настила к месту атаки, звери тут же отскакивали и переносили удар на другой участок.

Пики царапали шкуры, иногда вызывая яростный, болезненный вой, но смертельных или хотя бы серьезных ран не наносили. Однажды стрела из арбалета вонзилась в плечо одного зверя, но он лишь встряхнулся, сломал древко и продолжил метаться.

Глядя, как тот же огромный серый волк в очередной раз с размаху бьется в бревна, заставляя стену гнуться и стонать, я почувствовал холодное раздражение, переходящее в злость. Так можно провести всю ночь.

Волки были сильны, выносливы и движимы голодом. У нас же долгий путь завтра, и каждая потраченная зря минута, каждая лишняя трата сил бойцов будет стоить усталости, а может, и чьей-то жизни позже. Я-то ладно, я поеду верхом, но вот большинство — нет.

Идея, которая пришла в голову, была безумной. Безрассудной. Но я сразу понял, что обязательно это сделаю.

Сверху, из-за укрытия, мы их нормально достать не могли. Значит, нужно было встретиться с ними на равных. Там, внизу на снегу, где не будет мешать стена. Там, где мой колун и моя сила, умноженная Плотью Духа, будут иметь настоящий вес. Где каждый удар будет решать.

Я отступил от края, сделал два быстрых шага назад по скрипящему настилу, оценивая расстояние до земли снаружи. Потом взглянул на ближайшего волка — того самого, серого.

Он как раз разворачивался для нового прыжка: мускулистое тело сгруппировалось, голова низко опущена, глаза в бледном лунном свете горели желтым, бездушным огнем. Он был в двадцати метрах от стены и набирал скорость.

Я не дал себе времени передумать, усомниться или испугаться. Страх был где-то глубоко, но его перекрывала холодная целеустремленность. Сжал рукоять колуна так, что костяшки побелели, сделал короткий разбег по доскам и прыгнул с края частокола вниз, в темноту, в сторону несущейся на меня тени.

Воздух свистнул в ушах. Я приземлился на жесткую корку наста, слегка согнув колени, гася импульс, и тут же, не выпрямляясь до конца, рванулся вперед, навстречу Зверю.

Волк, увидев, как с неба прямо перед ним падает человек, инстинктивно притормозил. Его пасть слегка распахнулась от удивления, из горла вырвался хриплый рык.

Я не стал целиться в тело, в ребра, в шею, в лапы. Вложил в удар всю инерцию падения, всю силу плеча, спины и бедра, и рубанул колуном горизонтально, на уровне своей груди, как и тренировался. Широко, с размахом, используя всю длину древка и лезвия.

Острая, тяжелая сталь со свистом рассекла морозный воздух и вошла прямо в раскрытую, полную клыков пасть наскакивающего зверя, ударив слегка под углом снизу вверх.

Раздался влажный, многослойный хруст, смешанный с чем-то мягким, рвущимся. Сталь колуна встретила сильное, упругое сопротивление кости челюсти, сломала ее и пошла дальше: в мягкое, податливое мясо и хрящи горла.

Теплая, липкая, с резким медным запахом жидкость брызнула мне на руку, заляпала лицо, попадая в рот и оставляя знакомый привкус мяса Зверя. Волк издал какой-то странный, захлебывающийся хрип, его мощное тело дернулось в конвульсиях, лапы беспомощно забились по снегу, и он откатился в сторону, судорожно хватая воздух кровавой, безжизненно отвисшей пастью.

Он не умер сразу, но смерть уже висела над ним, его глаза помутнели. Я удержал колун в руках, сумев вырвать его из пасти с хлюпающим звуком.

Теперь нужно было обратно на стену. Благо, в отличие от волков, моя сила была выше, чем у них, так что я вполне мог одним прыжком заскочить даже на шесть метров.

Но тут боковым зрением заметил быстрое, скользящее движение. Две серые тени синхронно, как по команде, сорвались с места и понеслись на меня с двух сторон. Один — прямо слева, по самой короткой дуге. Второй, чуть помедлив на полсекунды, — справа, чтобы зайти сбоку или сзади, отрезая путь к отступлению.

Паники, дрожи, страха не было. Был только холодный расчет, знакомый по дракам на подпольном ринге. Отступать к стене — значит подставить спину обоим волкам, оставаться на месте — значит открыться для одного из них. Единственно верной для себя тактикой в этой ситуации я видел наступление. Как и всегда, впрочем.

Я выбрал левого — того, что был ближе и чья траектория была прямой, без хитростей. Вместо того чтобы отскакивать, сам бросился ему навстречу.

Волк, увидев, что я иду на сближение, попытался укусить. Его пасть распахнулась, нацеленная на мои ноги, чтобы свалить на землю и там загрызть. Я сделал короткое движение корпусом в сторону, резко перенеся вес на правую ногу, и острые клыки сомкнулись на пустом, холодном воздухе, в сантиметре от моей левой ноги.

В тот же миг, пока он был неустойчив после промаха, а инерция еще несла его вперед, я рубанул понизу, целясь в опорные передние лапы, в суставы.

Удар пришелся точно. Снова раздался хруст, но на этот раз более сухой, отчетливый. Одна передняя нога сразу сложилась под неестественным углом. Вторая приняла на себя всю оставшуюся силу удара — лезвие вошло глубоко, я почувствовал под сталью твердое сопротивление, а потом резкую податливость — перерубил кость.

Лапа повисла на лоскуте кожи, сухожилий и клочьев шерсти. Волк свалился вперед мордой с пронзительным, леденящим душу, полным боли и ярости визгом.

Я не смотрел на него дальше, не тратил время: уже чувствовал за спиной угрозу, слышал тяжелое, хриплое дыхание. Второй волк. Он использовал момент моей атаки на первого и уже прыгнул мне на спину, чтобы вцепиться клыками в шею или плечо.

Замахнуться топором, развернуться для удара было некогда. Он был уже в воздухе, его тень накрыла меня. Но тело помнило другие уроки, не связанные с оружием. Уроки, неожиданно, преподаваемые нам старостой в деревне: о том, что делать, если на тебя нападет чья-нибудь свихнувшаяся сторожевая собака.

Я резко развернулся на месте, бросив колун в снег, чтобы освободить руку, и вместо того чтобы отшатываться или прикрываться, выбросил правую руку навстречу летящему зверю. Не для блока, не для защиты. Для того, чего он меньше всего ожидал.

Моя рука проскочила мимо блестящих клыков и вонзилась глубоко в его горячую, зловонную раскрытую пасть. Пальцы нащупали скользкую, мускулистую массу — язык, у самого его основания. Я вцепился в корень языка, сжал изо всех сил, чувствуя, как мощные мышцы напряглись, пытаясь вырваться из моей железной хватки.

Инерция волка при этом сбила меня с ног, и мы оба рухнули в снег, подняв белое облако. Его тяжелое тело придавило меня, острые когти на задних лапах рванули тулуп и кожу на груди и животе.

Но почти сразу за этим вся его звериная ярость растаяла от невыносимой боли в пасти. Он захлебнулся, пытаясь вырваться, его тело дергалось в панике, лапы скребли снег.

Отпускать его, вырывать руку было нельзя. Отпустишь — он отскочит, отряхнется и снова нападет, уже злее, осторожнее и с пониманием, что со мной надо быть начеку.

Так что я уперся левой ладонью и предплечьем в его морду, отодвигая клыки от своего лица. Правую руку же, все еще сжимающую его язык глубоко в пасти, дернул на себя что было сил, выворачивая, разрывая мышцы и связки у самого корня.

Под рукой в теплой, живой плоти что-то хрустнуло и порвалось с отвратительным звуком. В пасти у волка остался окровавленный, бессильно свисающий обрубок, а в моей сведенной судорогой правой руке — большой, скользкий, теплый и еще пульсирующий кусок мяса.

Волк отскочил от меня с таким душераздирающим, визгливым воплем, что по спине, несмотря на возбуждение боем, пробежали ледяные мурашки. Он мотался на месте, как пьяный, из его широко раскрытой, окровавленной пасти лилась алая пена, смешанная с клочьями разорванной плоти и слюной.

Его глаза, еще несколько секунд назад полные хищной решимости, теперь были безумными от боли и ужаса. Я подскочил на ноги, почувствовав, как снег скрипит под сапогами, выдернул колун из снега и, не глядя на обезумевшего зверя, рванул к частоколу.

Прыжок с места, рывок вверх, хватка руками за край стены — и я снова был наверху, на скрипучих досках настила.

Встретила меня тишина. Глубокая, неестественная. Даже приглушенный, полный страданий вой раненых волков снаружи и тяжелое дыхание людей вокруг казались ненастоящими в этой тишине.

Все, кто был на стене в радиусе двадцати шагов — дружинники, наши бойцы, даже пара людей Ратникова, взобравшихся наверх посмотреть на происходящее, — смотрели на меня. Их лица были масками чистого, немого шока.

Они, очевидно, видели, как я спрыгнул вниз, в стаю. И видели, что осталось от трех волков: одного — с разрушенной пастью, хрипящего в агонии, второго — с отрубленными лапами и третьего — с вырванным языком. Наверное, такое зрелище даже для опытных бойцов было нестандартным.

Я стоял, тяжело дыша, весь в темной, липкой крови, чувствуя, как жар и кураж жгут тело, как мышцы требуют продолжения, движения, завершения.

— Чего уставились, как бабы на ярмарке⁈ — рявкнул, и мой голос прозвучал с неожиданной даже для меня, не терпящей возражений властью. — Их еще четверо, целых и злых! Или хотите, чтобы они прорвались внутрь и, обозленные, сожрали вас всех⁈

Мой крик сработал как удар кнута по замерзшей коже. Люди вздрогнули, зашевелились, в глазах промелькнуло осознание, сменившее шок. Первыми пришли в себя наши: Григорий, стоявший чуть поодаль, Сева, восторженно заулыбавшийся мне, другие бойцы со стороны Червина. Все они, как один, бросились занимать позиции вдоль всего частокола, отталкивая растерянных дружинников.

Потом начали возвращаться в строй сами дружинники. И наконец, после некоторого замешательства, к ним неожиданно присоединились и трое человек со стороны Ратникова. Похоже, мое выступление оказало влияние на всех.

На стене стало даже немного тесно — аж локти задевали друг друга, но это было хорошо. Теперь на каждую попытку оставшихся всего лишь четырех волков наброситься на частокол, на каждое движение в темноте сразу реагировали два, а то и три человека. Пики били зверей не вдогонку, а прямо в морды и грудь с достаточной силой.

Я отложил свой липкий от крови колун, прислонив его к бревнам, и схватил одну из длинных пик. Произошедшего краткого боя с волками в открытую мне хватило на некоторое время. К тому же теперь тактика с пиками стала более рациональной, так что я мог не беспокоиться и просто сосредоточить усилия на одном участке частокола, обороняя от волков именно его.

Казалось, мы берем верх, переламываем ход боя. Волки метались, то и дело посматривая на скулящих и умирающих товарищей, и их броски стали короче, осторожнее. Еще минута, еще одна удачная, глубокая тычка пикой куда-нибудь в глаз или в ухо — и они дрогнут, побегут обратно в лес, оставив своих раненых.

Вдруг раздался треск. Долгий, скрипящий. Справа от меня, метрах в десяти, секция частокола, уже основательно расшатанная предыдущими ударами самого крупного волка, не выдержала. Старые, пересохшие сыромятные ремни лопнули с сухим хлопком.

Бревна частокола с грохотом рухнули внутрь двора, и по ним, путаясь в лапах из-за еще не успокоившейся опоры, сгребая снег и царапая бревна, полез, продираясь, крупный серый волк.

И прямо перед ним по неудачному совпадению оказался Сева. Он стоял на стене прямо в том месте, куда ударил волк, и это он попал волку в глаз, но этого оказалось недостаточно, чтобы остановить Зверя. А когда стена завалилась, Сева упал с пятиметровой высоты на спину, на землю внутреннего двора.

Не знаю, стукнулся ли он головой или что еще, но парень не пытался отползти или дать отпор, а просто лежал, тупо глядя на приближающуюся пасть.

Я бросил пику, звякнувшую о доски, и сделал шаг к месту пролома вдоль настила, но тут же понял: не успею. Волк уже подбирался к Севе, и максимум, что я смогу, — это отомстить за него.

С другой стороны стены, из двора к месту пролома бежал Марк, сжимая в руке тяжелую, окованную железом дубину с вбитыми шипами. Но и он был далеко.

Колун. Он стоял в двух шагах от меня, прислоненный к стене. Я схватил его, крутанулся вокруг своей оси и швырнул, вкладывая в бросок не только силу рук, но и всю мощь мышц спины и корпуса, усиленных Плотью Духа.

Топор, вращаясь, прокрутился в воздухе пару раз и прилетел в цель не лезвием, а массивным, тупым обухом прямо в голову волка. Попадание явно не было смертельным или хотя бы опасным, так как пришлось вскользь. Но его хватило.

Волк зарычал от внезапной, оглушающей боли и неожиданности, его движение застопорилось, он затряс головой, будто пытаясь стряхнуть удар.

Этой задержки, этого момента дезориентации хватило Марку. Он подскочил сбоку, его дубина описала короткую дугу, и со всей силы железные шипы вонзились в основание черепа зверя. Туда, где позвоночник входит в черепную коробку. Волк обмяк, его тело рухнуло на бревна.

Три последних волка, словно бесперспективность дальнейшего нападения, остановились, постояли еще мгновение, а потом, как по невидимому сигналу, развернулись и рысью, уже без былой стремительности рванули обратно в лес.