Пламенев. Книга III

Глава 15

Я скинул одежду, остался в боксерских шортах и рубахе, а сапоги сменил на мягкие ботинки. Холод цеха, тут же обжег кожу, но через мгновение тело ответило ровным, глубоким теплом от Крови Духа. Энергия циркулировала, согревая изнутри.

Размял плечи, сделав несколько круговых движений, потянул шею, почувствовал мышцы живота и спины, пронизанные упругой силой Плоти Духа. Страха не было. Ни перед боем со Шпалой, ни перед потенциальной угрозой Околина.

Через несколько минут гул в цехе, состоящий из приглушенных разговоров, смешков и звяканья бутылок, сменился затухающим ропотом, а потом коренастый мужик у края круга громким, хриплым голосом объявил о скором начале боя. Гриша кивнул мне, и мы пошли к белой меловой линии, начерченной на полу.

Толпа расступилась, пропуская нас к краю круга. В центре уже стоял Шпала.

Он был таким, как описывал напарник: высокий, под метр девяносто, худощавый, но не тощий. Фактура тела была плотной, жилистой. Длинные руки, непропорциональные телу, висели почти до колен, кисти были большими, с узловатыми костяшками. Лицо узкое, с острым подбородком и внимательными, холодными глазами цвета мутного льда. Он уже тоже разминался, делая медленные, плавные выпады.

Я включил духовное зрение. Мир наполнился мягким свечением потоков Духа. Шпала горел ровным, плотным светом стального оттенка. Духовные Вены — их было много, сетка густая — были развиты хорошо, симметрично, без явных перекосов или разрывов.

Никаких слабых мест, вроде той асимметрии у Палова, не просматривалось. Пик Вен. Стабильный, опытный боец, который долго шел к этому уровню и знал, как им распорядиться. Может быть, он был послабее Старого, но не сильно. Придется побеждать честно — скоростью и силой Плоти против его отточенной техники и выверенной дистанции.

Судья — тот самый коренастый мужик с бычьей шеей — вышел между нами, пробурчал сквозь желтые зубы стандартные правила: бить до потери сознания, сдачи или выхода за круг. Никаких удушающих, никаких ударов в пах, в горло.

Мы кивнули. Он вышел из круга, и почти сразу прозвучал пронзительный свисток, от которого на мгновение заложило уши.

Шпала не стал ждать. Он сделал два скользящих шага вперед — его ступни почти не отрывались от бетона — и нанес первый удар: длинный, хлесткий, в висок. Удар шел по диагонали, чтобы сложнее было поймать траекторию.

Я уклонился головой вправо, чувствуя, как воздух свистит у уха, едва не задевая кожу. Второй удар последовал сразу же, без замаха — ребром той же ладони в шею, чуть ниже уха. Я присел, пропустил его над головой, и тут же из низкой позиции рванулся внутрь, на сближение, пытаясь войти в дистанцию для своих коротких ударов.

Его стиль был понятен сразу: держать на расстоянии, бить длинными, проникающими ударами, как кнутом, изматывать, не давать войти в ближний бой, где его длинные руки станут помехой. Моя задача была обратной: прорвать эту дистанцию любой ценой, даже ценой нескольких пропущенных ударов.

Использовать сразу всю ту силу, что я применил в бою с Костей, чтобы продемонстрировать себя, не стал, да и таранный удар плечом зрители бы не оценили. Мне хотелось победить за счет техники, как минимум чтобы эту самую технику отточить.

Он отступил на полшага, отбиваясь не кулаками, а длинными, отводящими ударами предплечий, блокируя мои руки. Один раз пробил мне прямым в корпус, ниже грудной клетки. Даже сквозь укрепленную Плотью мышцу я почувствовал глухой, неприятный толчок, который заставил на мгновение сбить дыхание.

Сила у него была. Не запредельная, но точная и вложенная в каждую атаку.

Пропустил еще один такой же удар, сознательно приняв его на напряженный бицепс левой руки, и в момент, когда его рука отскочила от мышцы, а тело на долю секунды развернулось для следующего движения, сделал взрывной выпад вперед.

Он не успел отскочить или снова выбросить блок. Я вошел в его периметр, очутившись в полуметре от его груди.

С этого момента бой почти перестал быть двусторонним. Мои удары — короткие, мощные, с близкой дистанции — пошли в корпус. В печень, под диафрагму, по почкам. Я не бил в голову — все равно при моем нынешнем росте достать так высоко было бы сложно. Но тело, даже укрепленное Венами, не могло долго выдерживать такую концентрацию силы, приложенную точно и в одни и те же точки.

Шпала попытался клинчевать, обхватить меня длинными руками за спину, чтобы отбросить, сделать перерыв. Я пропустил его руки за свою спину, сблизился еще, прижался к нему грудью, лишив пространства для маневра, и нанес два быстрых, точечных удара локтями ему под ребра сбоку.

Раздался глухой, влажный хруст. Он коротко ахнул, его хватка ослабла. Я сделал шаг назад для замаха и вложил в следующий удар побольше силы — прямой, от бедра, в солнечное сплетение.

Воздух с хрипом, похожим на лопнувший мех, вырвался из его легких. Он медленно, как подкошенное дерево, осел на колени, а потом повалился набок на грязный бетонный пол, скрутившись калачиком и хватая ртом воздух, который никак не хотел заходить обратно.

Гул толпы на секунду стих, замер в ожидании финала, потом взорвался одобрительными криками, свистом. Судья подошел и поднял мою руку, его губы шевелились, объявляя победу, но я не слушал.

Мой взгляд скользнул по толпе, по тому месту у колонны, где раньше стоял Околин, прислонившись спиной к камню. Его не было. Я еще раз осмотрел всех, быстро скользя глазами по лицам, и поймал его спину в темном длинном пальто, быстро удаляющуюся к воротам цеха.

Он не смотрел на триумф, не ждал развязки, не собирался подходить к своему бойцу или что-то говорить. Он просто уходил. Шел быстро, почти не оглядываясь. Слишком быстро для простого отступления.

В грудь кольнула ледяная игла тревоги. Я резко дернул руку из захвата судьи, проигнорировал его недоуменное, хриплое «Эй, куда⁈», и шагнул к меловому кругу, прямо в толпу.

Толпа, еще не опомнившаяся, расступилась перед моим напряженным движением, некоторые даже отпрянули. Я подошел к Грише, стоявшему у самого края с раскрасневшимся от азарта лицом, и схватил его за руку выше локтя, крепко сжав.

— Пошли. Быстро.

— Что? Что случилось? — Его глаза были округлены от непонимания, он кивал в сторону судьи. — Тебе сейчас выплату…

— Забудь про выплату. Околин убегает.

Я не объяснял больше, просто развернул его и потащил за собой, расталкивая зевак плечом, не церемонясь. Мы шли не к главному выходу, где была толчея и вполне могли быть люди Околина, а вдоль холодной кирпичной стены к тому самому уголку и дальше — к неприметной, обитой жестью двери, которую я заметил раньше. Она была всего в десяти шагах, наполовину скрыта тенью от сваленных железных балок.

Мы были в нескольких шагах от нее, когда со стороны главного входа раздался оглушительный грохот. Потом треск ломающегося дерева, звон сорванных петель и гулкие шаги по бетону — тяжелые и синхронные.

— Стой! Городская стража! Никому не двигаться!

Голос прозвучал невероятно властно, перекрывая все остальные звуки. Ропот толпы сменился мгновенной гробовой тишиной, а потом — взрывом хаотичного движения, топота и криков. Люди рванулись в разные стороны, сшибая друг друга, опрокидывая ящики. Кто-то упал, кто-то полез под верстаки.

Я не стал смотреть, что происходит там, у входа. Рванул дверную ручку — она не поддалась. Отступил на полшага, уперся ногой в пол, сгруппировался и ударил в створку правым плечом, направив в точку удара всплеск силы от Плоти Духа.

Удар пришелся не в самый центр, а ближе к петлям, где дерево вокруг железной обивки было тоньше. Дерево с хрустом, разлетелось, створка распахнулась, ударившись о кирпичную стену с таким грохотом, что он на секунду перекрыл общий шум паники.

— Там! Уходит! — крикнули сзади, причем голос был как будто не стражника, а кого-то из организаторов или людей Околина.

Я втолкнул Гришку в темный проем, где в лицо ударил запах плесени и мышиного помета, и сам нырнул за ним.

— Стой! Стража! Стой, черт! — Уже ближе, громче, командно, и голосов было несколько.

Мы оказались во внутреннем дворе за фабрикой. Тут стояли телеги, какие-то ящики, лежали груды металлолома. Слева был тупик — высоченный, даже мне не перепрыгнуть просто так, забор, а с правой вдалеке был виден свет, судя по всему, проливавшийся из выбитых внешних ворот.

Я глянул на напарника. Он, без единой крупицы Духа в теле, ни за что не сможет убежать от стражников, среди которых не было никого ниже начальных Вен.

За спиной уже слышались приближающиеся тяжелые, быстрые шаги по бетону цеха, звяканье подсумков или оружия. Решение пришло мгновенно.

Я развернулся к нему, схватил одной рукой за широкий кожаный пояс, другой — за шиворот и вскинул его, как мешок с мукой, через правое плечо. Он вскрикнул от неожиданности и боли, когда ребро уперлось мне в плечо, но я уже рванул в сторону выхода, не обращая внимания на его стоны.

Его вес — килограммов семьдесят, не больше — был ничтожной помехой для мышц, закаленных Плотью Духа. Его ноги болтались впереди, голова билась о поясницу. Помехой было другое.

Под ногами лежал нечищеный, смерзшийся снег, утоптанный в неровные бугры, под ним — скользкий лед. На моих ногах были мягкие боксерские ботинки на тонкой подошве, сшитые для ринга, а не для бега. Сцепление — нулевое. А на плече — живой, неудобный груз, который болтался и смещал центр тяжести при каждом моем резком движении, каждом повороте.

Я побежал тяжелым, неуклюжим галопом, больше похожим на контролируемое падение вперед. Каждый шаг был борьбой за равновесие. Ноги разъезжались, я ловил себя, отталкивался носком, снова скользил, едва не падая. Гриша на плече стонал при каждом резком рывке, его пальцы впились в мою спину.

— Держись крепче, — бросил я сквозь зубы, не замедляясь.

Сзади, из той же двери, один за другим высыпали преследователи. Я успел быстро оглянуться на бегу. Трое. В синих шинелях с красными кантами на рукавах, в стальных касках с острым гребнем.

На мгновение запустил духовное зрение, окинув их беглым, оценивающим взглядом. Двое помоложе горели ровным, уверенным свечением средней стадии Вен. Третий, тот, что бежал впереди, — пожилой, с седыми усами, торчащими из-под каски, — светился ощутимо ярче, поздней стадией.

Впрочем, даже так я мог бы с легкостью с ними разобраться. Даже с этим седым. Для меня даже пиковая стадия представляла лишь техническую сложность, а уж поздняя и тем более средняя были как дети для взрослого.

Но тогда это будет нападение на стражу. Меня объявят в розыск — возможно, во всей волости. Червин не вытянет такую историю, даже с его связями. План с ячейкой и Вязьмой рухнет.

Значит, только бежать. Уходить. Сбрасывать хвост.

Я прибавил скорости, заставляя мышцы ног и спины работать на пределе, игнорируя скольжение под ногами. Дистанция между нами не сокращалась, но и не увеличивалась. Они бежали без груза, в крепких, подбитых гвоздями сапогах. Я бежал, тратя силы в разы больше, просто чтобы не упасть и не потерять темп, но я был сильнее.

Город проносился мимо темными, слепыми силуэтами домов, редкими масляными фонарями, отбрасывающими рваные желтые круги. Впереди, в конце этого переулка, показался перекресток, освещенный двумя фонарями, с парой запоздалых прохожих, кутающихся в шинели.

Если выбегу туда, начнется крик. Кто-нибудь попробует остановить из любопытства или страха, задержит на секунду, обратит внимание… Этой секунды им хватит, чтобы сократить дистанцию.

Так что я свернул вправо, в еще более узкий и темный переулок, больше похожий на щель между высокими каменными стенами складов. В голове, сквозь напряжение бега и счет дыхания, сформировалась примерная карта города.

Нужно было уйти от погони, спрятаться, но не приводить их ни к Червину, ни к Пудову. Нужно было место, где нет людей, где темно, куда стража, возможно, не станет углубляться ночью, где потеряет нас.

И оно вспомнилось само, как будто меня туда потянуло. Холод камней. Тишина. Безлюдье.

Я рванул налево через замерзшую лужу, хрустнувшую льдом под ботинками, и понесся вверх по пологому, заснеженному склону. Моей целью было главное городское кладбище, где хоронили тех, чьи родные могли заплатить за место, стоившее в десятки раз больше, чем на кладбище за городом. То самое, где мы с Червиным стояли над могилой Федора Семеновича.

Кладбищенская ограда — невысокая, около двух метров, из кованого железа с витыми прутьями и острыми, как пики, шипами наверху — мелькнула перед глазами. Я не стал искать калитку, тратить на это секунды.

Пригнулся, почувствовал, как мышцы бедер и икр сжимаются пружинами, сгруппировался, и толчком обеих ног от земли перелетел через нее. Железо промелькнуло в сантиметрах под подошвами: я чувствовал, что едва не зацепил шипы.

Приземлился на мягкую, подмерзшую сверху, но рыхлую внутри землю за оградой с глухим, чавкающим ударом, пригнув колени, чтобы погасить толчок. Гриша на плече хрипло, отрывисто вскрикнул от неожиданности, его пальцы впились мне в бок.

Только бледный лунный свет, пробивавшийся сквозь редкие облака, скользил по мраморным плитам, гранитным крестам и обелискам, отбрасывая длинные, искаженные, пляшущие тени. Благо для меня это не было помехой.

Сзади, за оградой, послышались сдержанные голоса и быстрый топот — стражники подбегали к забору. Почему-то я сомневался, что они будут прыгать также, как я, хотя физических сил на подобное им должно было хватить с лихвой. Но вот выбить запертую калитку — это уже другой вопрос, так что времени себе я купил немного.

Метнулся вглубь территории. Ноги проваливались по щиколотку в рыхлый, нетронутый снег между могильными холмиками. Нужно укрытие. Сейчас.

Взгляд скользил по силуэтам высоких памятников, небольших склепов с зарешеченными дверцами. И тут я увидел его — темный, почти черный прямоугольник свежевыкопанной могилы рядом с холмиком земли.

Без раздумий подскочил к краю и, даже не тормозя, прыгнул вниз, разворачиваясь в воздухе так, чтобы упасть на левый бок, где не было Гришки. Мы рухнули в эту темноту неловким комком.

К сожалению, земля на дне уже успела промерзнуть, так что напарник, даже упавший поверх меня, приземлился неудачно: с глухим, неприятным стуком кости обо что-то твердое — возможно замерзший ком или вовсе камень, — издав болезненный стон. Я мгновенно перекатился, накрыв его собой, и зажал ему ладонью рот, прижав голову к земле.

— Тише, — прошипел прямо в ухо, чувствуя под пальцами щетину на его щеке. Дыхание его было частым, прерывистым от боли и страха, пар клубился в холодном воздухе. — Ни звука.

Шаги, уже внутри кладбища, стали громче, отчетливее. Свет фонарей — не тусклых масляных, а очень ярких, вероятно, работающих как-то на Духе — заплясал между памятниками.

— Разойдись! Осмотреть каждый угол, каждый памятник! — прозвучал повидимому голос старшего, того, что на поздних Венах. — Он не мог далеко уйти с ношей!

Я прижался спиной к холодной, неровной земляной стене ямы, втянул голову в плечи, стараясь сделать силуэт как можно меньше. Пудов подо мной дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, но больше не стонал. Свет скользнул по голым ветвям дерева над нами.

Теперь выбора уже не оставалось. Если найдут — вырублю всех троих. Быстро, чтобы не успели крикнуть или дать сигнал. Первым — того, что с фонарем. Потом двух других. Потом разберусь с последствиями.

Я напряг мышцы ног и спины, чувствуя, как под кожей собирается упругая сила Плоти Духа, готовясь к взрывному прыжку из ямы прямо на того, кто появится на краю.

— Здесь чисто! Никого! — крикнул кто-то справа слегка раздраженным голосом.

— И здесь! — отозвался другой голос, левее и чуть дальше. — Только следы на снегу, но они теряются на тропинке.

Мне захотелось расцеловать смотрителя кладбища, который чистил дорожки между могилами даже в такой холод и после снегопада.

— Черт, убежали, — прозвуал голос старшего, уже ближе. — Наверное, через заднюю ограду перемахнули. Ловкий сукин сын, с мужиком на плече так прыгать.

— Дальше искать? Свежие следы могут быть у ограды, поймем, в каком направлении побежали.

— Не стоит. Уже, поди, далеко ушли, да и район там трущобный, лабиринт. К тому же это кладбище. Ночью тут… сами знаете. Нехорошо. Доложим, что скрылись в неизвестном направлении.

Шаги стали удаляться. Издалека раздался скрежет калитки. Судя по всему, за то, что сорвали замок, стражники отвечать не собирались. Потом наступила тишина, нарушаемая только завыванием порывистого ветра в ветвях голых лип да редким скрипом дерева где-то в глубине кладбища.

Я выждал еще минуту, считая удары собственного сердца, слушая каждый шорох. Ничего. Только мое ровное, теперь уже замедленное дыхание и прерывистое, сопящее дыхание Гриши. Тогда я медленно убрал ладонь с его рта и откатился в сторону, вставая на колени в тесной яме.

— Ушли, — сказал тихо, упираясь руками в колени.

Напарник не ответил сразу. Он лежал на боку, скрючившись, обхватив левое предплечье прямо выше запястья правой рукой. Его лицо в лунном свете, падавшем сверху, было искажено гримасой боли, губы поджаты, глаза закрыты.

— О-о-ох, мать родная… — он застонал уже в полный, пусть и сдавленный голос, не открывая глаз. — Рука… кажется, сломана. Кость. Когда падали… ее зажало между твоей спиной и чем-то твердым.

— Лучше перелом, чем арест, — сказал я, недовольно поморщившись от его стонов. — Молчи и двигайся. Нужно выбираться отсюда, пока они не решили вернуться с подкреплением.

Я протянул ему руку. Он ухватился за нее своей целой, и я поставил его на ноги, подтянув. Он пошатнулся, зашипел сквозь зубы, видимо, от резкой боли, но удержался, упираясь здоровой рукой в земляную стену.

Я сначала вылез сам, потом помог ему, подтягивая за пояс, и выбравшись из могилы, мы отряхнули с одежды комья мерзлой земли и снега. Он стоял согнувшись, прижимая поврежденную руку к животу.

— Куда теперь? — спросил Гриша, все еще кряхтя.

Его голос был слабым, взгляд расфокусированным. В таком состоянии он явно мало на что способен.

— В больницу. Но сначала за одеждой. Я не могу идти по городу вот так — полуголый и весь в грязи.

Мы пошли, пробираясь через кладбище к выбитой стражниками ограде. Гришка шел, прижимая сломанную руку к груди, и на каждом неловком шагу вздрагивал и тихо стонал. Я слушал его тихие, сдавленные стоны и жалобы и чувствовал нарастающее раздражение. Он выжил. Руку вылечат — срастется. Все могло быть гораздо хуже — и для него, и для меня. Ну вот чего он продолжает хныкать?

В квартире Червина я быстро переоделся в нормальные штаны из грубой шерсти, теплые носки, сапоги и бекеш. Взял из шкафа еще один старый, но плотный тулуп для Пудова — его собственная куртка была тонкой и вся в грязи и глине. Он с трудом, морщась от боли, надел тулуп на здоровую руку, а я помог накинуть на поврежденную, застегнул несколько верхних пуговиц, чтобы держалось.

Городская больница — длинное, мрачное кирпичное здание с тускло светящимися желтыми окнами — встретила нас резким запахом карболки и спирта. В приемном покое, за высоким деревянным столиком, под лампой с зеленым абажуром сидела сонная сестра средних лет в белом, уже застиранном халате. Она подняла на нас усталые, покрасневшие глаза.

— Упал с лестницы, — сказал я первым, шагнув вперед и не дав все еще немного дезориентированному Грише раскрыть рот. — Кажется, перелом.

Сестра вздохнула, как будто такие случаи были каждую ночь, и положила перо, которым что-то писала в толстой, потрепанной книге.

— Садитесь. Документы есть?

— Не с собой, — сказал Гриша, наконец собравшись, опускаясь на жесткую скамью у стены. Его лицо было серым от усталости и боли. — Но записать данные могу. И адрес.

Пока он диктовал, а сестра не спеша, разборчиво писала в книгу, я достал из внутреннего кармана несколько рублей и положил на стойку рядом с книгой.

— Чтобы быстрее. И чтобы хорошо посмотрели, все сделали как надо.

Сестра бегло взглянула на деньги не меняя выражения, кивнула и позвала санитара, дремавшего на стуле в углу.

— Вась, подь сюда. Парня на прием к Сергеичу, потом на рентген, если скажет.

Санитар — мужик в помятом халате — лениво поднялся и подошел.

Гриша посмотрел на меня. В его глазах была смесь боли, растерянности и немой благодарности. Он пытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса.

— Спасибо, Саша. Я… я завтра постараюсь все уладить…

— Не сейчас, — оборвал его, не желая слушать обещания. — Выздоравливай. Слушай врачей. Я уезжаю на рассвете. Вернусь — найду тебя.

Я развернулся и вышел из приемного покоя обратно на пустынную, спящую ночную улицу. Пошел обратно домой, к квартире Червина, чувствуя накопившуюся за ночь усталость в мышцах.

Нам удалось сбежать. А завтра — дорога.