Пламенев. Книга III

Глава 13

Червин изучающе посмотрел на меня, и его взгляд, только что полудремотный, стал жестким, деловым. Расслабленность и усталость исчезли.

— Есть. Как раз подходящее под твои заявленные высокие моральные принципы. Никого грабить, резать и пугать не придется. Наоборот — защищать.

Приподнявшись выше, он уселся на топчане, опираясь одной рукой о его край.

— Есть у нас тут купец один, Степан Горохов. Торгует тканями разными. Наша банда его лавку и склады крышует уже лет пять, платит он исправно. Человек осторожный, не любит риск, но при этом не без амбиций. Вот и решился на одну большую, серьезную авантюру: тайно, через подставных лиц, закупил в Морозовске целую партию столичного шелка. Качество — высочайшее. И если довезти в целости и продать его здесь, в Мильске, а еще лучше — пошить из него что-нибудь… — Червин присвистнул. — Десятки тысяч рублей чистой прибыли. Наш процент за охрану и молчание тоже будет немаленький. Проблема в том, что шелк — товар ликвидный, как золото. Украсть его мечтают все — от мелких дорожных шаек до прямых конкурентов Горохова. Он запросил не просто охрану, а усиленный конвой на всю дорогу, туда и обратно. Мы обещали. Сорвем — репутации конец, да и денег лишимся.

Он помолчал, давая мне осознать масштаб, потом продолжил, не сводя с меня глаз:

— Отправляем отряд. Двое с Сердцем — для солидности и чтобы паритет соблюсти. Я со своей стороны пошлю Марка — он на начальной стадии Сердца, но опытный. Ратников со своей стороны тоже кого-то выдвинет, не отстанет. Плюс пятнадцать бойцов покрепче, на Венах разных стадий, от средней до пиковой. Всего семнадцать человек плюс обозники Горохова. Задача проста: дойти до Морозовска, встретить там на постоялом дворе обоз с товаром, проверить, принять и привести его назад, в Мильск, на склад. Путь — триста километров по Большой Восточной дороге. Туда, пустыми, пройдете за четыре дня, если погода позволит. Обратно, с грузом, — тише: дней семь-восемь, край десять, чтобы к Новому году управиться и Горохов смог свой шелк на новогодних ярмарках загонять. Вот только… — Червин усмехнулся, — чтобы не платить лишние, грабительские пошлины на шелк в городах по пути, Горохов приказал везти обоз, минуя все города и заставы. Так что ночевать придется не на постоялых дворах, а в чистом поле или в лесу. И там будет велик шанс наткнуться на Зверей. Потому охранять караван нужно не только от двуногих шакалов, но и от четвероногих. Потери возможны. Риск серьезный.

И снова он замолчал, давая мне вникнуть, оценить масштаб и опасность.

— Отряд собирается послезавтра на рассвете у восточных ворот. Ты в нем будешь, если не передумал, под непосредственным началом Марка. Твоя задача на этот раз проста: слушаться старших, быть на месте, не высовываться без команды или прямой угрозы обозу. И в случае чего — драться так, чтобы все, кто увидит, запомнили, чей ты сын и чего стоишь. Понятны условия? Готов?

— Готов, — кивнул я после короткой паузы, быстро взвесив все услышанное. Защита, дальняя дорога, реальная опасность от людей и Зверей, возможность показать себя в длительном, серьезном деле — это было именно то, что мне нужно для первого шага. Но тут же в мозгу щелкнули практические, бытовые вопросы. — Только я никогда так далеко не ходил. Зимой — тем более. Что брать с собой? Какое снаряжение? И главное… лошадь. Я не умею верхом ездить.

Червин вновь усмехнулся, на этот раз с оттенком понимания.

— Рюкзак тебе соберут по списку. Все будет. К вечеру занесут на квартиру — проверишь. Об этом не думай. А вот с лошадью… да, сложнее.

Он задумался, будто вспоминая что-то давнее и важное, его взгляд скользнул по закатанному рукаву рубахи. Потом он встал, подошел к столу, порылся в ящиках.

Вытащил небольшую, в половину ладони, металлическую пластинку. Она была простая, без украшений, с закругленными краями.

— Возьми моего коня. Алого. Из-за этой дряни, — он резко, почти сердито кивнул на культю, — я на нем больше не езжу. В стойле у нас на дворе простаивает, хоть и ухаживают за ним исправно. Возьми, пообъезжай его эти два дня. Характер у него… боевой, норовистый. Но для тебя, думаю, в самый раз. А нехватку умения компенсируешь цепкостью, раз уж на пике Вен сидишь.

Он протянул мне пластинку. Она была холодной и гладкой, с острыми гранями от штамповки. С одной стороны было выбито грубыми буквами: «ЧЕРВИН», с другой — «АЛЫЙ» и какая-то номерная метка.

— Это пропуск и подтверждение права. Поезжай на наш постоялый двор на Краснорядской. Покажешь бирку старшему конюху — тебе коня выведут и полное седло дадут. Попробуй найти с ним общий язык. Если не получится, придется в обозе на телеге с припасами трястись, как мешок с картошкой. Не лучший вариант для репутации.

— Спасибо. Попробую.

— Не за что. Конь без дела дурнеет и портится. Лучше пусть поработает. Иди тренируйся. Время есть, но его очень мало.

Я вышел из подвала, снова прошел через трактир. На улице светало, небо на востоке стало серо-сизым, предрассветным.

Сначала я свернул в сторону Ткацкого переулка, к домику Гриши, чтобы сказать, что послезавтра уезжаю на полторы-две недели. Но дверь в его квартиру была заперта, и стук ответа не принес.

«Нашел себе дело, — подумал я с одобрением. — И хорошо».

Развернулся и пошел через весь город на Краснорядскую улицу, в район, где селились извозчики, грузчики и держали дворы те, у кого был свой транспорт. Постоялый двор банды оказался не просто сараем, а почти полноценной конюшней с собственной кузницей с высокой трубой, из которой валил густой дым, и парой амбаров.

Воздух здесь стоял плотный, густой: терпко пахло лошадиным потом, свежим навозом, сеном, дымом и дегтем. Под ногами хрустел снег, перемешанный с опилками и конским навозом.

Я нашел дежурного — угрюмого, красноносого мужика в стеганой ватной куртке и огромных рукавицах, ковырявшего вилами старую, слежавшуюся подстилку у ворот. Показал бирку.

— А, Алый, — пробурчал мужик, бросив на пластинку беглый взгляд. Его глаза, маленькие и хитрые, оценивающе скользнули по мне. — Сейчас. Жди тут.

Он воткнул вилы в снег, ушел в ближайший сарай, что-то прокричал оттуда. Через несколько минут из самого дальнего конца конюшни вывели коня.

Червин не соврал. Конь был действительно прекрасен, в нем чувствовалась порода и мощь. Гнедой масти, с темной, почти вишневой гривой и таким же хвостом, на лбу — аккуратная белая звезда.

Высокий в холке, с мощной округлой грудью и сильными ногами. Шерсть лоснилась, блестела — видно было, что за ним ухаживают, но в его темных умных глазах горел явный, нерастраченный огонь не то скуки, не то вызова.

Он нервно перебирал копытами по утоптанному снегу, фыркал, выбрасывая в холодный воздух густые белые клубы пара, мотал головой. Дежурный держал его крепко, двумя руками под уздцы, но по напряжению в руках и спине было видно — конь на взводе, и держать его нелегко.

— Гуляют с ним ежедневно, по часу, — сказал работник, словно оправдываясь за норовистость животного. — Но характер… Сам Червин только и мог с ним справиться по-настоящему. После того как… ну, вы понимаете, руку потерял, конь затосковал, заупрямился. Скучает без настоящего дела и хозяина.

Алый мотал головой сильнее, пытаясь вырвать уздечку из рук конюха. Его взгляд скользнул по мне — полный недоверия к незнакомцу.

Я подошел медленно, не прямо, а немного сбоку, протянул руку, чтобы дать обнюхать тыльную сторону ладони. Конь резко, со свистом дернул головой в сторону и попытался укусить меня за предплечье. Я отдернул руку быстрее, чем он успел сомкнуть челюсти.

Алый тут же, не дав опомниться, попытался ударить передним копытом — короткий, резкий, как пружина, выпад прямо в голень. Я отпрыгнул назад, и снег захрустел и взметнулся из-под сапог.

Два дня. У меня было два дня, чтобы научиться хоть как-то держаться в седле и управлять этой массой мышц, ярости и инстинктов. На уговоры, на лакомства, на медленное установление доверия времени не было.

Что же. Если сбросит — не убьет. Если лягнет, кости, укрепленные Кровью и Плотью Духа, выдержат. Больно будет, но куда больнее проиграть чертовому коню.

— Держи крепче, не отпускай, — сказал я дежурному ровным голосом.

Тот напрягся еще больше, вцепился в уздечку обеими руками, упершись ногой в землю. Я встал с левой стороны от Алого, поймал ритм его мелкого, нервного переступания.

Потом одним резким движением схватил переднюю луку седла левой рукой, вставил левую ногу в стремя и, мощно оттолкнувшись правой, забросил ее через круп коня. Мое тело, укрепленное Плотью Духа, оказалось в седле легко и быстро.

И тут же мир взорвался движением.

Алый взвился на дыбы с хриплым, яростным, пронзительным ржанием, а его передние копыта взметнулись в небо. Я впился ногами в его бока, почувствовав под собой вздыбленные, как стальные канаты, мышцы.

Левой рукой вцепился в гриву у холки, правой — в уздечку, которую дежурный, крикнув что-то неразборчивое и отпрыгнув, выпустил из рук. Конь камнем рухнул на передние ноги, и инерция едва не швырнула меня вперед, на его шею, но я успел откинуться назад, удерживаясь стременами и бедрами.

Не дав опомниться, Алый тут же рванул резко влево, пытаясь сбить меня о толстый деревянный косяк ворот конюшни. Я навалился всем телом в противоположную сторону, выравнивая баланс. Нога с силой уперлась в стремя.

Потом понеслось, завертелось. Алого било, как в лихорадке, как в припадке бешенства. Он кидался из стороны в сторону короткими, резкими бросками, вставал свечкой, пытался резко затормозить, присесть на задние ноги и швырнуть меня через свою голову вперед.

Снег и ледяная крошка летели из-под его копыт веером, оседая на мне и на нем. Я держался. Не столько умением или знанием, сколько грубой силой и цепкостью, которую дала практика.

Ноги, закаленные часами удержания немыслимых статических поз, сжимали его бока как стальные тиски. Правая рука, держащая уздечку, не дрогнула ни разу, направляя его бешеные, слепые скачки по кругу на пустом, утоптанном плацу перед конюшнями, не давая вырваться к изгороди или воротам.

Дыхание у коня стало хриплым, свистящим, на темной шее и боках выступила густая белая пена. Ярость и вызов в его глазах, которые я видел краем глаза, постепенно начали смешиваться с недоумением, потом с удивлением, а затем и с нарастающей усталостью.

Он снова попытался встать на дыбы, но подъем был уже ниже, неувереннее, и когда опустился, я резко и сильно натянул уздечку на себя, заставляя его опустить голову, лишая рычага.

— Хватит, — сказал твердо.

Алый сделал еще несколько нерешительных, уже почти формальных прыжков в сторону, потом вдруг замер. Его могучее тело дрожало мелкой, частой дрожью от напряжения и потраченной ярости.

Конь стоял опустив голову, тяжело дышал, пар валил от него густыми клубами. Но он стоял на месте. И больше не пытался сбросить или ударить.

День тянулся, наполненный монотонным стуком копыт по утоптанному снегу и моим собственным учащенным дыханием, вырывавшимся белыми клубами. Алый после первого, яростного приступа сопротивления не сдался окончательно. Просто сменил тактику.

Теперь он проверял меня на каждом вираже, на каждой, даже самой плавной остановке. Пытался незаметно прижать мое колено к грубому бревенчатому забору, окружавшему плац. Резко, без предупреждения сбрасывал темп с галопа на шаг, чтобы по инерции я клюнул вперед и потерял равновесие.

Если я слишком сильно, по его мнению, сжимал ему бока, он отвечал коротким, предупреждающим брыком задних ног. Но с каждым часом его сопротивление становилось все менее истеричным и более расчетливым.

Он словно понимал, что сбросить этого цепкого человека со своей спины простой силой не удастся, и искал все более и более неожиданные моменты, чтобы подловить меня и все-таки заставить упасть.

А я учился. Учился чувствовать ритм его бега, предугадывать толчки и рывки по мельчайшему напряжению мышц. Мои собственные мускулы, приспособленные к совершенно другим движениям и позам, теперь горели от крайне непривычной нагрузки.

Внутренняя сторона бедер онемела от трения о жесткую кожу седла, спина ныла тупой болью от постоянного, неослабевающего напряжения для удержания вертикального положения. Я устал.

Но эта усталость была едва заметна на фоне того огромного запаса прочности и выносливости, который давала Плоть Духа. Я еще мог держаться. И наверняка смогу держаться в дороге, когда Алому придется просто идти вперед, а не гарцевать по двору как вздумается.

И этого пока было достаточно. Мне не нужно становиться наездником. Мне нужно не упасть и не задержать отряд.

К вечеру, когда небо на западе начало заливаться густым багровым светом, я уже мог более-менее уверенно заставить Алого двигаться ровным шагом, переходить на тряскую рысь и даже выдерживать относительно ровный, не слишком быстрый галоп.

Повороты давались тяжелее: я слишком резко тянул повод, сбивая коня с ритма. Резкие остановки получались и того хуже — больше похожими на сползание и упирание в его шею и луку седла, чем на настоящее осаживание.

О чем-либо еще, кроме грубого удержания и направления, я не имел ни малейшего понятия, но точно мог ехать. Не упасть с первого же броска Алого. Не кувыркнуться на кочке. В этом была практически железная уверенность.

Я думал позаниматься еще час и потом заканчивать, а то и сам конь, несмотря на то, что я его особо не нагружал, уже выглядел измотанным, когда со стороны ворот ко мне подбежал запыхавшийся Пудов. Он был без шапки, волосы взъерошены, на лице — смесь беспокойства и деловой торопливости.

— Саша! Вот ты где! Я полгорода обыскал! Объезжаешь лошадку, я смотрю?

Он подошел ближе, оглядывая Алого оценивающим взглядом знатока. Конь недовольно фыркнул в его сторону, но стоял на месте смирно, опустив голову и тяжело переступая усталыми ногами.

— Хороший конь. Черт, какой экстерьер… Эм… ладно, о чем я. Слушай новость, и важную: нашел для тебя бой. На завтрашний вечер. Как раз перед отъездом. Ты же послезавтра с утра в путь? Так что, если хочешь, можно согласиться. Я пока не давал согласия, но решить надо сегодня, а то репутацию подмочим. Будут говорить, что сынок Червина труса празднует перед дальним походом.

Я протянул руку, похлопал Алого по горячей, влажной шее. Шерсть была липкой и казалась обжигающе горячей на фоне вечернего воздуха. Похоже, замотал коня сильнее, чем думал.

— С кем? Рассказывай.

— Прозвище Шпала. Настоящее имя — Глеб, кажется. Долговязый, костистый дрыщ под два метра. Руки, ей-богу, до колен. Стоит на пике Вен, но до Сердца не дорос и, говорят, уже не дорастет — возраст. Любит держать противника на расстоянии своими граблями, изматывать и все такое.

Я мысленно примерил описание к себе. Пик Вен. Даже с его длинными руками, опытом и, возможно, какими-то техниками… для моей нынешней скорости, взрывной силы Плоти Духа и той самой готовности принять удар, о которой говорил Старый, это не должно стать проблемой.

Бой не будет долгим. Я быстро войду в дистанцию и сломаю его. И при этом смогу сохранить достаточно сил для тяжелой дороги послезавтра.

— Подходит, — кивнул, отпуская повод. — Согласен. Завтра вечером, значит. А на рассвете послезавтра — уже сбор у ворот. Успею и выспаться.

Гриша выдохнул с явным, глубоким облегчением, и его лицо просияло.

— Отлично! Тогда я все улажу. Только смотри, — его выражение снова стало серьезным, — не переусердствуй сегодня с этим скакуном. На бой-то силы понадобятся свежие. А ты выглядишь как выжатый лимон.

— Сил хватит, — ответил я просто, без хвастовства.

Это была правда, построенная на знании возможностей своего тела.

Гриша помолчал, обдумывая что-то, потом его взгляд стал острым, деловым.

— Ладно, про бой договорились. Тогда другой, не менее важный вопрос. Оружие у тебя есть? Для задания?

Я замер на полпути, слезая с Алого. Мысль об оружии действительно не приходила мне в голову. До сих пор я полагался исключительно на свои руки, на скорость, на прочность собственного тела, превращенного в оружие практикой.

— Нет, — признался честно. — Не думал. Не требовалось.

— Так нельзя. — Он покачал головой с видом опытного, видавшего виды дельца, который недоумевает над наивностью новичка. — На таком задании, в дальней дороге — без надежного железа в руках как без рук, в прямом смысле. Отбиваться от какой-нибудь лесной твари, которая ночью на запах повадится, голыми кулаками — последнее дело даже для тебя. Да и несерьезно это будет. У Червонной Руки, насколько знаю, так как длинные клинки запрещены к ношению, самый ходовой вариант — это дубинки. Либо обычные деревянные, с какими-нибудь стальными кольцами или свинцом в набалдашнике, либо железные, обшитые кожей. Еще используют боевые кинжалы, и я еще видел такие штуки, называются гасила — это такой чугунный или свинцовый груз на коротком ремне. Тяжеленный, бьет как кувалда, кости крошит. Ну и самое дорогое, элитное — пистолеты с пулями, заряженными Духом. Но это уже игрушка для богатых, вроде Ратникова или старших с Сердцем. Патроны к ним — очень дорогая история.

Я обдумывал варианты, разжимая и сжимая кулак, глядя на свои пальцы, на выступающие костяшки. Дубинка. Тяжелая, простая, не требующая лет обучения тонким навыкам фехтования. Удар такой штуки, умноженный на взрывную силу Плоти Духа и весь вес тела…

Да, это идеально подходило под мой зарождающийся стиль. Под тот принцип, которому научил Старый: сознательно принять удар, чтобы гарантированно нанести свой — сокрушительный. С тяжелой дубинкой в руке это становилось еще проще, а последствия — страшнее.

— Дубинка, — сказал я решительно. — Тяжелая. Самая тяжелая, какая будет.

— Логичный выбор. — Гриша хмыкнул, одобрительно кивая. — Для твоей дикой силы — то, что надо. У Червонной Руки на том складе, где ты Костю отправил в полет, есть небольшой арсенал. Небогатый, но выбрать будет из чего. Тебе, как сыну Червина, не откажут ни в чем. Сходи завтра с утра — посмотри, потрогай.

— Ты откуда такие детали знаешь? — поднял я бровь.

— Я, знаешь ли, пока ты месяц у Червина на квартире тренировался, тоже не прохлаждался, — с вызовом ответил напарник. — Ты ведь сказал, что мы продолжим работать вместе, так что я с разрешения Червина изучил о банде, что мог. Я ведь твой агент и должен думать о твоих нуждах наперед.

— Хорошо, — улыбнулся я. — Спасибо. Завтра схожу.

А мысленно уже намечал маршрут: утром — склад, потом — сюда, к Алому, на еще одну тренировку, вечером — бой.

Мы стояли еще с минуту в сгущающихся синих сумерках. Алый терся горячим, влажным лбом о мою руку, требуя внимания и, кажется, одобрения. Похоже, за этот долгий, тяжелый день он начал привыкать ко мне: к моему запаху и к молчаливому, но несгибаемому упрямству.

— Тогда я пойду. Бой утвердить и все дела, — сказал наконец Гриша, поворачиваясь. — Завтра увидимся перед боем, я все детали сообщу. Ты где будешь?

— Тут, скорее всего.

— Ну значит, тут и встретимся. И с оружием — удачи. Выбирай с умом.

Я кивнул ему вслед, а потом взял Алого под уздцы и повел обратно в темный, пахнущий сеном и животным теплом сарай, к его стойлу.